Часть 10. Талантливая ложь
13 марта 2026 г., 15:34
Pov author:
Утро было спокойным, почти идиллическим. Двое старших дочерей уже занимались с репетиторами, а две младшеньких были заняты гувернантками. Эрнест уехал в городскую библиотеку ещё на рассвете, поэтому Виктор предполагал, что он вернётся после полудня. Глава семейства не проснулся к завтраку, и будучи по натуре своей человеком не требовательным, попросил повара подогреть кусочек утреннего пирога с вишней и меренгой.
Виктор расположился в зимнем саду среди потрясающих взор растений и шикарного французского мебельного гарнитура. Обивка стульев в изящный цветочек была благородного серебряного цвета, а мощные ножки из клëна почти чёрными. Сегодня у него было желание завтракать с видом на природу. Но раньше, чем обратить внимание на природу, он заметил небрежно торчащий воротник и, подойдя поближе к зеркалу, поправил его. Заодно застегнул и манжеты, про которые спросонья совсем забыл. Катрин вошла с подносом.
— Я заварила твой любимый чай, — учтиво сказала она.
— Спасибо, дорогая, — с мягкой улыбкой ответил Виктор, присаживаясь за стол. Он принял чашку, коснувшись её пальцев — легко, привычно.
— Ты хорошо спал? — спросила Катрин, поставив перед мужем тарелку с кусочком пирога.
— Вполне. От одной мысли, что на улице страшный минус, а дома заманчивая теплота и спиться лучше, — кивнул он. — А ты?
— Я тоже хорошо спала.
Фраза была произнесена ровно, без фальши и даже мило. Слишком мило. Виктор чувствовал какое-то напряжение от супруги. Он видел, что улыбка её натянута больше обычного, глаза выдают грусть и она поглядывает на мужа будто в ожидании чего-то.
Катрин улыбнулась. И спросила:
— У нас всё хорошо?
Виктор волнительно уточнил:
— Что-то случилось?
— Виктор, это дурной тон — отвечать вопросом на вопрос.
— Прости, милая, но я допустил бестактность из-за волнения, — отодвигая от себя тарелку с приборами, безобидно оправдался мужчина. Он знал. Сейчас что-то будет.
— От чего ты взволновался?
— Я вдруг подумал, что случилось что-то, из-за чего твоё сердце не на месте, — с видом абсолютной заинтересованности в состоянии супруги сказал Виктор. Но та продолжила молчать. Он раздосадованно выдохнул и с выражением абсолютнейшей грусти решил угоститься чаем.
— Виктор… Мне кажется, мы в последнее время стали так далеки друг от друга… — со всей осторожностью и деликатностью сказала Катрин. Виктор замер с чашкой, поднесённой ко рту.
Первые несколько секунд его лицо не выказывало никаких чувств, никаких движений и даже тени реакции. Он обдумывал, что ответить и как отреагировать.
Виктор должен был поддерживать образ заботящегося, волнующегося и любящего мужа. А поэтому первым делом после таких слов Катрин всем своим видом показать, что ему безразличны её слова и продолжить пить чай, не обращая на неё ни малейшего внимания, он не мог. Нужно было показать шок, удивление, ослабленность. Вспыхнуть чувствами. Которых нет.
Виктор был лжецом высочайшего разряда. Ни врунишкой, ни плутом, а самым настоящим лжецом. Он лгал так, словно его ложь — это самая что ни на есть правда. И несмотря на то, сколь абсурдна или же гениальна была ложь, она являлась убедительной в равной степени. Казалось, врать он научился раньше, чем ходить.
Он знал Катрин уже много лет. Она любила: неприкрытую лесть, море комплиментов, восхищение, страстность чувств, угодливое поведение и умоляющую интонацию. По меркам Виктора она была женщиной легкомысленной и весьма глупой. Он знал: дай он ей всё вышеперечисленное в гиперболизированном большинстве, у неё не останется ни одного упрёка и вопроса в сторону супруга. Она любила его до безумия. И любила, когда он был безумен в своей любви, об отсутствии которой она не догадывалась уже вот одиннадцать лет.
— Это из-за моей поездки в Кембридж? — догадливо предположил Виктор и прежде, чем супруга возразит, с раздосадованным лицом принялся обрабатывать её.
Он нежно взял Катрин за руки.
— Родная, ну, подожди делать такие поспешные выводы. Я же уезжаю всего лишь на несколько дней. Неужели… — тут он встал из-за стола, с оскорблённым видом повысив тон. — Неужели ты думаешь, я вернусь охладевшим к тебе или еду по каким-то непотребным делам? Мне оскорбительны твои подозрения!
— Нет, нет, нет, нет, — поднявшись с места, взволнованно затрепетала она, взяв мужа за руки. — Виктор, я… Я же не подозреваю тебя ни в чём. Я только хочу сказать… Что в последние годы я стала замечать холод с твоей стороны. Будто между нами всё стало как-то очень спокойно.
— Так разве это плохо? Многие люди мечтают о спокойствии, Катрин, — воодушевлённо пролепетал Виктор, лёгким движением руки подведя её обратно на стульчик. А сам, как и подобает джентльмену, склонился перед ней, сев на колени и трепетно держа её руки в своих. — А спокойствие — это ведь наиважнейшая часть супружеской жизни! Чтобы нам было спокойно и хорошо рядом друг с другом.
— Да, я понимаю. Но я же волнуюсь не только из-за этого.
— А из-за чего ещё?
— Из-за того, что в последний год ты не обращаешь абсолютно никакого романтического внимания на меня…
— Но я…
— Подожди, подожди. Я не договорила, — взяв лицо мужа в свои тёплые ладони, она ностальгически улыбнулась. — Знаешь, дорогой, я вспоминаю, как мы раньше ходили на свидания, как ты преподносил мне маленький сюрприз, я помню, как мы танцевали, какие прекрасные баллады мы исполняли дома, — поглаживая мужчину по макушке, она со всей нежностью смотрела ему прямо глаза. — Вместе. Ты. Я. Наш рояль…
— Я тоже всё это помню, моя родная, — Виктор взял Катрин за руку и поцеловал. Хоть в душе этот жест был ему неприятен, но супруга была в восторге от него.
— Так что же случилось в последнее время? — спросила Катрин, и Виктор демонстративно охладел. Он поднялся с колен и, отвернувшись от супруги, волнительно поправил пиджак. Он создавал для Катрин вид отягощённого мыслями супруга. А на самом же деле прекрасно знал, что и с какой трагичной интонацией он ей скажет.
— Катрин… Сейчас я совершенно поглощён работой.
— Но ты и прежде всегда был трудоголиком.
— Да, но теперь…
— Что теперь? — с обидой в голосе перебила его Катрин.
— Теперь я нагромождён безумной ответственностью. Я согласился расследовать дело настолько влиятельных людей, что у меня нет права на оплошность… Абсолютно никакого права.
— Тогда, может, тебе стоит немного передохнуть? — прислонившись к супругу со спины, Катрин робко погладила его по плечу. Он знал, к чему она клонит. Но последнее, чего сейчас хотел Виктор, это ублажать её на супружеском ложе.
Виктор устало взглянул в небо. Он держался, пусть ему уже осточертели эти трагикомические постановки перед женой, из раза в раз всё больше утруждающие его. В мыслях витало: «Господи, когда это издевательство прекратится», но для Катрин он был любящим и жертвенным супругом.
— Хотя бы на несколько минут, — просила она, но мужчина развернулся и, взяв её за плечи, с неизгладимой миной сожаления и одновременной строгости вымолвил:
— Прости…
Жена вмиг сделалась мрачнее тучки. Казалось, вот-вот заплачет от вынужденного отказа мужа. Виктор быстро исправил ситуацию.
— Милая, Катрин, любовь моя. Давай, когда я приеду, мы сходим с тобой на свидание.
— Правда? — невинно распахнув глаза, спросила она, обольщенная харизмой ловкого супруга.
— Я никогда не подводил тебя, — нежно произнёс Виктор, кратко поцеловав супругу:
— Мы договорились?
— Договорились, — кивнула она и, присев с мужем за стол, продолжила их обыденную светскую беседу. О бытие. О семье. О планах. О сплетнях. Сухо. Поверхностно. Глупо. Пусто…
Спектакль был окончен. Виктор свободен.
***
Pov author: Эрнест вернулся из библиотеки ближе к полудню. Лондон был сер, сыр и раздражающе шумен. Сегодня погода безобразничала. С самого утра город накрыл страшный туман из-за пониженной температуры. За этой молочной пеленой нельзя было разглядеть ни Биг-Бен, ни Темзу — да что там, даже собственных ног. Благо Эрнест мог найти Центральную библиотеку Лондона даже с закрытыми глазами. После нескольких часов, проведённых среди медицинских энциклопедий и пыльных подшивок, ему хотелось только одного — горячего чая и отдыха. Он снял пальто, не поднимаясь к себе, и сразу направился на кухню. Помыв руки, а затем протерев их спиртом, Эрнест взялся за приготовление чая. Полка с чаями встретила его обширным разнообразием. Эрнест привычно потянулся к знакомой жестяной банке, но замер, заметив новую — большую, аккуратную, ещё почти нетронутую. На ней значилось: «Зелёный чай. Листья мелиссы». Он невольно улыбнулся. Совсем недавно он обмолвился Виктору, что не переносит никакой другой чай и пьёт исключительно зелёный — обязательно с мелиссой. Сказал это между прочим, без всякой надежды быть услышанным. Но, увидев на полке с чаями свой любимый чай — да ещё и в такой большой банке, — он обрадовался, а после слегка смутился. Ему льстило такое внимательное отношение Виктора к себе. При этом Эрнест прекрасно знал, что внимательность у Виктора — совсем не доброкачественная особенность. Почему-то он был уверен: она проявляется лишь тогда, когда способна принести выгоду. Поэтому данный жест Келлерман расценил как своего рода заискивание перед собой. Эрнест заварил чай, уселся за кухонный стол и некоторое время пил его, глядя в окно сквозь морозные узоры, позволяя мыслям лениво плыть. Напиток был мягким, свежим, удивительно сносным и согревающим. Когда чай слегка остыл, он потянулся за сахаром, и взгляд его зацепился за странную мелочь. На кухонной столешнице, между банками со специями и сыпучими продуктами, стояла пустая стеклянная колбочка. Маленькая, прозрачная, без надписей. Эрнест нахмурился. Он поднялся, взял её в руки, покрутил, поднёс к свету, пытаясь понять предназначение этой вещицы. Это была не кухонная тара — не флакон и не пузырёк из-под эссенции. Слишком тонкое стекло. Слишком знакомая форма. Это была простая медицинская колба с железным креплением крышки. Такие колбы изготавливались в пятидесятые годы исключительно для хранения медицинских препаратов. У Эрнеста были подобные: он сам выкупал их ещё в Скайфолде, в местном госпитале. Но это была не его колба. А кроме него медициной в доме никто не увлекался. — Странно… — пробормотал он и, услышав торопливое цоканье каблучков, убрал колбу в карман и сел на место. — Ох, Эрнест, вы уже вернулись! Это была супруга Виктора, Катрин, но Эрнест всегда звал её с неким официозом в голосе миссис Барнетт. — На улице страшная погода. Как вы добрались? — Добрый день, миссис Барнетт. Всё хорошо, я ни капельки не промок, — учтиво кивнул Эрнест и заметил некое волнение Катрин. — Вот и отлично, мало ли — вдруг снова заболеете, — улыбнулась она и подошла к кухонному гарнитуру, заинтересованно осматривая его. — Это уже вряд ли, миссис Барнетт, — усмехнулся Эрнест, вспоминая себя больного. — Почему? — Понимаете, после сильной болезни организм вырабатывает сопротивление к вирусу, который в него попал. Поэтому если я и заболею, то явно чем-то другим. — Не знала об этом, очень интересно, — вытянув шею, женщина разглядывала верхние полки и вновь заговорила, не позволяя Эрнесту задуматься. — Девочки уже вручили вам свой подарок? — Да, это было очень мило с их стороны, — тепло улыбнулся Киллерман, вспоминая этих лучезарных девчушек. — Голубянка Икар. — Что? — в недоумении спросила Катрин. — Голубянка Икар. Это мотылёк в моей коллекции гербаристики, название которого я не знал. Она нашла его для меня. — Ах. Да, да. Агния пересмотрела все энциклопедии насекомых, чтобы найти название того мотылька из вашей папки гербаристики. Она была так этим увлечена. — Да, я думаю, у неё в крайней степени есть способности к ботанике, — отхлебывая чай, согласился Эрнест и тут поймал себя на невежестве. Он совсем не предложил чаю миссис Барнетт. — Вы не хотите чая, миссис Барнетт? — Ох, нет-нет, я просто так пришла, — бегло ответила она, вдруг занервничав. Эрнест немного свёл брови. — Вы что-то ищете? — Да, с утра, когда делала Виктору чай, обронила здесь свою шпильку. Ох, эти локоны… я без шпилек как без рук, — лепетала она, теперь уже демонстративно обыскивая кухню. Эрнест из собственной вежливости не мог остаться в стороне, поэтому спросил: — Может, помочь вам? — Ах, нет-нет… Я справлюсь, я справлюсь. Катрин сегодня была как-то нервозна. Это насторожило Эрнеста, как и то, что она что-то ищет на кухне. Даже на секунду он поверил, что женщина действительно потеряла шпильку. Только вот когда Киллерман пришёл на кухню, он никаких шпилек не видел, однако после слов Катрин про шпильку она демонстративно потрогала свои волосы, словно обыскивая их на наличие шпильки. И сразу после этого взглянув на пол, воскликнула с нарочитой неожиданностью. — Так вот же она! Вот, — нагнувшись, женщина подняла шпильку и протянула её, намеренно показав Эрнесту, заколола волосы. Лицо его было абсолютно непоколебимым, доверчивым. Он не позволил промелькнуть на лице и тени сомнения, которое таилось в его мыслях. — Вам очень идёт заколотая чёлка, — сделал молодой человек ей комплимент. — Благодарю, — улыбнулась Катрин, и в этой улыбке Эрнест заметил то же самое смятение. — Хорошего вам чаепития. — Благодарю… Катрин поспешно удалилась, оставив Эрнеста тонуть в догадках и подозрениях…***
После утреннего перформанса я вернулся к работе в привычном, размеренном темпе. На переносице — очки, на плечах — домашний кардиган, накинутый поверх белой рубашки. За окном было промозгло. Дождь с завидным упрямством стучал по карнизу, словно пытался привлечь к себе внимание, но я не отвлекался. Когда работа действительно важна, внешние раздражители перестают существовать. Расследование было тяжёлым. Я сидел за столом с бумагами и двумя коробками разнообразных сигар, всех, что нашёл в Лондоне. Разных марок, разных производителей, включая экземпляры, происхождение которых вряд ли выдержало бы таможенный досмотр. Как я и предполагал ранее, все чиновники, фигурирующие в деле, были связаны между собой лишь одним обстоятельством: они курили одну и ту же марку сигар. Марку, которая официально никогда не ввозилась в Великобританию. Более того — на рынке контрабанды я её тоже не нашёл. Я помнил только зрительно, как выглядел бычок от той сигары с места преступления. Но всё изобилие на моём столе не имело ничего общего с теми сигарами. Я перебрал десятки образцов. Сравнивал форму, скрутку, запах, бумагу. И постепенно осознал: эти сигары не были ни фабричными, ни контрабандными в привычном смысле. Они были самодельными. Судя по всему, предназначались они не для широкого круга потребителей, потому и не продавались, а для узкого, тщательно отобранного — людей с властью, деньгами и дурной привычкой доверять тем, кто предлагает им аристократичную диковинку. Я пришёл к догадке, что убийца, вероятно, подсаживал нужных ему политиков на сигары с губительным составом. Составом, который я уже никогда не узнаю, ведь улики были похищены. При задержании и допросе Ландри Бломро сказал немного — настолько немного, что каждое слово приходилось буквально выжимать. По его словам, человеком, попросившим его выкрасть улики из полицейского участка, был индус. Всего одно слово. Без описания роста, голоса, манеры речи. Без деталей. Просто — индус. Для Бломро это был не человек, а колоритный безликий… Не мужчина… Бломро ясно дал понять, что наш анонимный преступник, попросивший выкрасть улики, — это некая очаровательная особа индийской внешности. Ах, прошу прощения, ещё одна отличительная черта нашего преступника была описана так: «У неё глазки, такие дикие, зелёные, как у ведьмы. Она совсем не дурна». И что я должен был сделать с этой информацией? После допроса единственное, чего мне хотелось, так это удариться головой о стену… Стоит ли мне говорить о том, что процент женщин, совершавших убийства, уж тем более серийные убийства, очень сильно уступал мужскому проценту. Женщина. Серийник. Неслыханно! Я же прекрасно понимал, что в Великобритании индусов достаточно, и это отнюдь не тот признак, по которому можно задерживать, арестовывать и допрашивать каждую встречную девушку. Однако в слова Бломро я верил, поскольку был уверен. Нет, не в нём. А в тех, кто допрашивал его. Человек, которого допрашивают в столь радикальной форме, вряд ли станет врать, зная, что может ждать его после этой лжи. Флетчер заключил его под стражу до конца расследования моего дела под предлогом соучастия. И всё же — это была зацепка. Слабая, но стоящая. Итак: преступник — предположительно зеленоглазая девушка индийской внешности. Не дурна. Отличный портрет! Из Индии в Великобританию завозилось многое. То, что имело полное право называться добром. И то, что с тем же правом можно было назвать истинным злом. Логическая цепочка выстраивалась медленно, неохотно, но выстраивалась: самодельные сигары, чиновники, становившиеся жертвами, и похититель, который, нехотя проговорившись, сообщил полиции, что следующий чиновник будет убит на светском рауте семьи Буршье. Я отложил бумаги и медленно выдохнул. Семейство Буршье было английской аристократией. Люди, значимые в истории Англии: голубая кровь, привычки и правила монархии, консервативные устои и, как и полагает аристократии, небылой пафос. Я решил скоро прерваться на чай, тем более что слышал, как вернулся Эрнест, с ним чаепитие всегда было приятнее. Мне осталось только дописать письмо одной родственнице, убрать всё со стола — и я свободен. Видите. Ничего не предвещало беды. Было уже за полдень; смеркалось на улице быстро, и остатки огненного солнечного света лежали на бумагах, будто лава. Ручка скользила по строкам без сопротивления, мысли были ясны и собраны. Всё шло так, как должно идти. Ради этого одиночества и безмятежности я и заседал в своём кабинете часами. На середине письма мне вдруг стало слишком душно. Душно было и раньше с полчаса назад, но я не придал этому значения. Решил, что виноват камин, усталость и лишний слой одежды. Я скинул кардиган с плеч, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, глубоко вдохнул и вернулся к письму. Но дурнота не ушла. Напротив — она словно уплотнилась. Воздух стал вязким, тёплым, давящим. Кровь шумела в ушах, и от этого шума мысли, ещё недавно ровные и точные, начали сбиваться, как строки, в которые слишком долго всматриваешься. К этому добавилось странное волнение — глупое, беспричинное, почти издевательское. Не мысль, не чувство, а именно телесное беспокойство, чуждое и навязчивое. Будто тело внезапно взбунтовалось и решило жить собственной жизнью, не спросив моего разрешения. Я протер лоб, дыхание становилось тяжёлым. Сжал пальцы вокруг ручки сильнее, чем следовало, и только тогда понял, что она дрожит не от усталости, не от холода. Я нахмурился. Это было не возбуждение в привычном смысле — скорее, тяжесть, давление, неловкое осознание того, что физиология обогнала волю. Что что-то внутри меня включилось не вовремя и не по адресу. Я ощущал еле уловимые, но такие резкие и яркие импульсы в районе паха, будто был возбуждён. Да, это состояние вполне можно описать как чересчур непреднамеренное сильное возбуждение. Причём, возбуждение совершенно не пойми откуда взявшееся. Знаете, я сегодня не витал в срамных фантазиях и мыслях. Даже не прибегал в последнее время к каким-то хотя бы немного опошленным действиям. Я держался ради нашего с Эрнеста спора. Да, и тем более такое сильное возбуждение я ощущал уже будучи в постели с кем-то, а не на ровном месте, сидя за столом. Я отодвинулся от стола, раздражённо выдохнул и уставился в строчки, которые внезапно перестали иметь смысл. И именно в этот момент я понял. Осознание было таким резким, что я хлопнул ладонью по столу и резко придвинулся обратно. Чернильница дрогнула, ручка покатилась, а я, округлив глаза, инстинктивно прикрылся, словно это могло что-то исправить. — Ох, нет, нет, нет. Сейчас не вовремя… Я ещё пару раз опустил взгляд вниз, оценивая масштаб проблемы. А также словно интуитивно оглянулся по сторонам. Потом осторожно встал. Прошёлся по кабинету. Открыл окно настежь, впуская холодный воздух, который должен был привести меня в чувство. Не привёл. Возбуждение нарастало. Я сел. Встал. Снова сел. Поправил пиджак. Потом ещё раз. — Абсурд. Совершенный абсурд, — недовольно повторял я, ходя по кабинету взад вперёд. «Так, ну это совсем не дело, совсем не дело. Средь бела дня», — причитал я, обдумывая, как же мне справиться с этой маленькой проблемой. Никого мало-мальски подходящего под мой вкус, кто смог бы удовлетворить меня, поблизости не было. Пришлось полагаться только на себя. Но и это не помогло даже с третьего раза! Я впервые не понимал природу собственного возбуждения. Утреннее воркование с Катрин? Её улыбка? Её заботливо поданный чай? Нет. Нет и ещё раз нет. Мысль о том, что моя супруга могла бы вызвать во мне хоть какое-то вожделение, была не просто нелепой — она была комичной. Я слишком хорошо знал себя. Слишком долго жил в этом теле, чтобы не понимать, как и на кого оно откликается. Значит, причина была иная. Но что, чёрт побери, могло довести меня до такого иступляющего сознание возбуждения? Эрнест? Я замер посреди кабинета, и внутри неприятно похолодело. Имя всплыло само собой, без всяких усилий. Спор. Его вечные насмешливые замечания касательно моей личной жизни. И это внезапное, неуместное, безумное телесное предательство. Словно от каких-то препаратов. А он же медик! Найти подходящие таблетки, которые доведут меня до такого состояния ему раз плюнуть. Мерзавец! Поступил так со мной, зная о моих искренних чувствах! И моих же искренних грехах. Мои догадки были возмутительными. Я пытался сопротивляться. Но логическая цепочка была изумительной просто идеальной. Такой же идеальной, как ум Эрнеста. — Ну, Киллерман! Я посмотрел на аккуратно разложенные бумаги, на порядок, который ещё минуту назад казался нерушимым, и махнул рукой. К чёрту. Я схватил пиджак и практически бегом вышел из кабинета с видом человека глубоко оскорблённого и униженного этой мерзкой шуткой. Естественно, прикрывая свой срам. Если это действительно его рук дело, Я выясню, и ему ой как не поздоровится! Я с грохотом открыл дверь в спальню Эрнеста. Он, сидевший на подоконнике возле окна и, видимо, читавший книгу до моего вторжения, вопросительно взглянул на меня. — Эрнест, как вам не стыдно! — захлопнув за собой дверь, зло сказал я, а он, отложив книгу, вопросил. — Мне что? Я убрал руки, прикрывающие мою большую и мучительную проблему. Киллерман опустил свой взгляд и ошеломительно выпучил глаза. Я видел. Он, гад, еле сдержал смешок. — И это мне должно быть стыдно? — удивительно спросил Эрнест. — Конечно! Это ведь ваших рук дело! — воскликнул я, а он, еле сдерживая смех, только тихо хихикнул, насколько это вообще было возможно, произнёс: — Я надеюсь, что нет. — Я понимаю, вы хотите выиграть наше пари, но не такими же методами! — возмутился я и, сорвав с себя пиджак, прикрыл им свой недуг. — Подождите, вы что же, — спрыгнув с подоконника и ткнув себя книгой в грудь, изумился Эрнест. — Что же, думаете, это я сделал? Он был правдоподобно возмущён. — А кому бы ещё пришло на ум так издеваться надо мной? — Я ничего не делал! Это шутка ниже пояса. Во всех смыслах. — Значит, вы не имеете к этому никакого отношения? — наигранно уточнил я, всем своим видом показывая, что ни на секунду не верю ему. На лице Эрнеста было удивление и возмущение. Но всё же мне было понятно одно: смешно ему от этой ситуации было куда как больше, чем оскорбительно. — Виктор, вы ведь знаете, как я горжусь собственным интеллигентным чувством юмора, — спокойно объяснив и бросив книгу на стол, он элегантно присел на стульчик. — Если бы я подшутил над вами, то с гордостью признался бы в этом. Сначала, конечно, посмеялся, а потом признался бы. — И как же мне вам верить? — взбунтовался я на чересчур убедительного Киллермана. И он, подорвавшись с места, крикнул на меня: — Да вы что, совсем сбрендили? — Если эта проблема настигла меня по вашей вине, то вам её и решать, — я только сделал шаг к Эрнесту навстречу, как он, схватившись за стул, предупредительно замахнулся на меня. Моим же стулом! — Ни шагу ближе! Иначе на опознании вас даже самые родные не узнают! Я остановился и в нетерпении вздохнул: — Эрнест. — Нет, мне это нравится, — с грохотом поставив стул на место, сказал он. — Вы выжили из ума, а вините меня. Ха. — Тогда какого чёрта я уже несколько часов маюсь от… От сами видите чего. — Ну, так сразу тяжело сказать. Это же организм, здесь всё взаимосвязано, — притих он, с задумчивым видом отвернувшись от меня, я вздохнул, уверенно сделав шаг к нему навстречу. Он тут же схватился за стул, прикрывая себя. — Давайте никто не будет делать того, о чём потом будет жалеть. Он повернул стул ко мне и указал на него ладонью, сказав: — Сядьте. — Не могу, — возмущённым взглядом посмотрев на него, процедил я. — Ну, не будьте болваном, сядьте. Я подумаю пока, — попросил Эрнест и в ожидании посмотрел на меня. Я проигнорировал его предложение сесть на стул и подошёл к кровати. Эрнест отошёл к окну и, устало вздохнув, посмотрел в окно, пока я за его спиной комично пытался сесть на кровать. Я в самом деле не мог сесть хотя бы немного прилично. Мужчины поймут, как тяжко даются вообще какие-либо подобные манипуляции в таком состоянии. Это ведь было не просто неприятным ощущением, а уже болезненной пульсацией, из-за которой я не мог как подобает присесть на кровать. Я пытался сесть на неё, и задрав ногу, и согнув ноги в коленях, и даже как-то на бочок пытался. Всё тщетно тянет болит, и всё тут. Издевательство. Я еле как присел. Упёрся и рукой, и ногой в матрас, старался держать равновесие. Свернулся в морской узел. А один черт болезненно. — О господи! — испуганно воскликнул Эрнест, повернувшись ко мне. Да, поза была убийственная. Как у чиновника перед выборами. Но иначе я не мог. — Нет, ну… Ну, что это за поза коряги, — возмутился он и, разведя руками, с сожалением причитал. — Я сказал, что не могу сесть! — Ну, лягте тогда! Господи. Головой же нужно думать, — сказал Эрнест, раздражённо бросив в меня подушку. Я с грехом пополам вывернулся из этой позорной позы, в которую закрутил себя, и, схватив подушку, подложил её под голову. За всё это время я дважды услышал нетерпеливые вздохи Киллермана и на всякий случай предупредил: — Вы своими вздохами усугубляете положение. Эрнест с недовольным видом отвернулся. И тогда я умудрился всё же лечь на кровать, худо-бедно прямо. На спину. — Так, хорошо. Как часто до нашего спора у вас был секс? — Как-то, что у меня было почти месяц назад, связано с моей проблемой сейчас? — глядя в потолок, вредно ответил я. — Напрямую. Говорите! — Ну… Раз пять в неделю. — Угу, — задумчиво кивнул он, расхаживая по комнате. Я не в силах описать то мучительное состояние, в котором пребывало моё тело рядом с Эрнестом. Разум мой и вовсе был где-то в отдалённом краю света, поскольку желание молодого тела было настолько безумным, что ничего кроме него я и не ощущал. — Вы никогда не испытывали проблему с эрекцией? — Пожалуйста, скажите это слово ещё раз, — сжав рукой подушку, нахмурился я, и он тут же ругнулся на меня: — Виктор! — Ну не могу я! Господи, отвернитесь хоть от меня, не могу спокойно смотреть на вас. Он так и сделал, но не помогло. Я не мог отвести от Эрнеста взгляда. Он как всегда был идеален, его тонкие руки, его ледяной взгляд, его очаровательное лицо, грубость голоса и резкость тона. Я не мог не смотреть на него, но должен был заставить отвернуться. — Ох, вы так элегантно отвернулись, — удовлетворительно застонал я, зажмурившись. — Ещё одно слово! — вскрикнул он, и я немедленно перебил его извинениями. — Простите, простите, я еле держусь, — взмолился я, уповая на его понимание. — Вы когда-нибудь… — Да помню я вопрос! Я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что происходит сейчас. — Эрекция! — крикнул на меня Эрнест, и я прикрыл руками лицо. Он словно ударил меня этим словом. — Да никогда не было у меня таких проблем! — громко и вымученно ответил я, и он с былым спокойствием продолжил. — Вы оргазмировали каждый раз, когда занимались сексом? Вот именно в последнее время. — По тонкому льду, гад, ходишь… — зашипел я, ни на секунду не забывая о тянущей, ноющей боли возбуждения. — Каждый! Господи, каждый раз! — В целом, всё понятно, — пожал он плечами и, сняв очки, присел на стул. — Что вам тут понятно? — раздражительно спросил я. Естественно, я не до конца верил в то, что к моей проблеме Эрнест не причастен. Но и помощь мне нужна была хоть какая-то. — Виктор. Понимаете ли, ваш организм привык, что стабильно около пяти, а то и более раз в неделю он получает выброс эндорфинов и дофаминов — это гормоны счастья. Именно они отвечают за вот это вот состояние удовлетворения после оргазма, и ваш организм привык получать такую дозировку. А вот в последнюю неделю ему этих гормонов не дают вообще, у него отобрали дофамин и эндорфин. Следовательно, вы ходите угрюмый, хмурый, вас всё раздражает, вы злитесь по пустякам. И соответственно, на любое мало-мальски эротическое для вашего восприятия действие вы реагируете подобной бестолковой эрекцией. — Я всегда знал, что резко бросать нельзя никогда, — удрученно выдохнул я. — Что же мне теперь делать? — Ох, не мне вам рассказывать, что делать, — усмехнулся он, будто издевался надо мной. — Найдите себе кого-то, делов-то. Вы мужчина не особо прихотливый, вам и бездомный с улицы пойдёт… — он поднялся с места, демонстративно взглянул в окно и, облокотившись на спинку стула, с видом заговорщика сказал: — Могу сходить за соседским дворником, он за бутылку вам такое дифирамбы эротические исполнит. Их! — Эрнест! Это всё из-за вас! — насколько это возможно, быстро поднявшись с постели, сказал я, стараясь звучать угрожающе. Но видел на лице Киллермана только усмешку. — С какой это радости? — С такой, что благодаря вам я возбуждён как шестнадцатилетний акселерат! Один ваш вид, один ваш голос, один ваш взгляд возбуждает меня так, будто мне снова восемнадцать… — Эй. Нет! Вы меня не обвините! — отрицательно махая в мою сторону, встрепенулся Киллерман, со всем своим артистизмом подойдя к протесту за свою невиновность. — Вы этот спор затеяли! Я вот мучусь от низкого давления и что теперь, мне бежать за бутылкой? — А что вы делаете? — умоляюще вопросил я, ожидая хоть какого-то мало-мальски адекватного совета. В тот момент я не учитывал, что не только я сам накалён до предела из-за своего греха, но и Киллерман мучился без своего. Я увидел, как его терпение иссякло. — Целыми днями пью крепкий чай с семью ложками сахара, закусывая кофейными зёрнами, и из пальцев сигарету не выпускаю, чтобы у меня не упало давление к чертям собачьим! — с каждым словом громкость его голоса медленно нарастала, глаза округлились, а руки нервно метались из стороны в сторону. — А вы тут приходите и мало того, что напоминаете мне о живительном пойле, так ещё и требуете от меня решить ещё и вашу проблему!!! Пошёл вон отсюда! — Но я же… — Прочь! Мерзавец! — махнул он рукой, даже не дав мне шанса договорить. Он был взбешён. — Эрнест, ну, это же совершенно недостойное… — Эрекция! Эрекция! Эрекция! — беспрерывно начал кричать он на меня. У меня не оставалось выбора, кроме как уйти, потому что одно это слово, произнесённое его устами, заставляло ноющую боль в моём теле усилиться. — Да чëрт бы вас побрал! — Эрекция! — крикнул он вслед, громко хлопнув дверью.***
Pov author: Виктор и Эрнест с особым энтузиазмом готовились к предстоящей поездке в Кембридж. До отъезда оставались всего сутки. Эрнест собирал вещи с предельной дотошностью, как и подобало человеку медицинской специальности. Они уезжали всего на несколько дней, и брать с собой чрезмерное количество вещей было бессмысленно. Правда, саквояж ему одолжил Виктор — собственного у Эрнеста не имелось. Молодой человек взял с собой целый блок сигарет, сменную одежду, спирт для обработки рук, портсигар, блокнот и книгу в дорогу. К его собственному удивлению, книга оказалась вовсе не медицинской, а старым английским приключенческим рассказом — «Остров сокровищ». Впрочем, про запас юноша прихватил и другую книгу — «Кровообращение и сосудистая система». Он решил перестраховаться, поскольку не знал, сумеет ли его по-настоящему увлечь история о мальчике и далёком острове сокровищ. Кани он принял решение оставить дома, со старшими дочерями Виктора. Девочки безумно полюбили этого огромного лохматого и, главное, добродушного пса. Эрнест видел, как хорошо Кани ладит с девочками: как резвится, играет и веселится вместе с ними. Он передал девочкам справочник по дрессировке, подробно рассказал распорядок дня пса и объяснил основные правила безопасности рядом с животным. Разумеется, ехать куда-то настолько далеко без Кани было непривычно и даже немного тревожно. Но Эрнест быстро вспомнил, что взамен Кани рядом с ним будет Виктор — а тот, в целом, тоже обладал вполне себе охранными качествами. У Виктора сборы выглядели куда менее церемонно и, в каком-то смысле, даже безалаберно. Он не составлял списков и не перепроверял содержимое саквояжа по нескольку раз. Напротив — открыл шкаф, бросил взгляд на полки и взял ровно то, что казалось необходимым здесь и сейчас. Пара сменных рубашек, аккуратно сложенный костюм на случай официальных визитов, бритвенный набор и неизменные кожаные перчатки. Всё это оказалось в дорожной сумке почти без размышлений. Поездка в Кембридж была для него не событием, а привычным продолжением рабочего дня. Документы он сложил отдельно — в прочную кожаную папку, которую всегда держал под рукой. Туда же отправились блокнот с пометками по делу, несколько писем и тонкая папиросная пачка, примятая на сгибах. Виктор курил куда как меньше Эрнеста и без особого удовольствия, скорее, по привычке, но сигареты всё равно брал — дорога есть дорога. Эрнест рассматривал курение исключительно с точки зрения зависимости. Зависимость, по его мнению, добавляла жизни хоть какого-то смысла — пусть призрачного, но осязаемого. Виктор же смотрел на курение и алкоголь иначе: как на инструмент социальной адаптации, как на форму социальной коммуникации. Для него сигарета или бокал были не потребностью, а предлогом — для беседы, для встречи, для знакомства. Не случайно у него имелся дорогой позолоченный портсигар времён царской России: в нужном окружении он придавал вес словам и самому Виктору. На любом мероприятии — даже на самой незначительной встрече — люди тянулись друг к другу под предлогом курения и выпивки. Виктор умело пользовался этим. И так в его окружении оказывались крайне полезные люди: с теми он когда-то выпил, того угостил сигаретой, с третьим обсуждал историческую ценность портсигара или выдержку алкоголя. Он никогда не был зависим ни от курения, ни от спиртного. И то, и другое становилось для него совершенно неважным, до того момента, пока этого не требовало дело. А моменты, когда дело действительно требовало, он чувствовал исключительно тонко. Молодые люди отправились в дорогу рано поутру. Уже в восемь утра их поезд отошёл с вокзала в сторону Кембриджа. Дорога лежала близкая, всего лишь два часа в пути, но уже через полчаса тотального молчания Виктор стал нервничать. Молодой человек не разговаривал с ним вчера, сегодня с утра и даже в поезде, а Барнетт жаждал диалога. Виктор был опустошён своим вчерашним состоянием и измотан благодаря ему же. Он не знал, какого чёрта с ним вчера случилось и как вообще объяснить его вчерашнее состояние. И судя по всему, Эрнест был оскорблён тем, что Виктор подозревал его в причастности к случившемуся. Эрнест по своей природе не был человеком злым. Он совершенно точно не поступил бы с Виктором нечестно. Да, его раздражали частые знаки внимания со стороны Барнетта, навязчивость, попытки приблизиться — всё это утомляло. Но, несмотря на это, Эрнест не отталкивал его. Он чувствовал участие Виктора в своей жизни. Чувствовал, что нужен. Пусть даже для того, чтобы пощекотать себе и ему нервы, затронуть сердечные чувства — сам факт нужности удерживал Эрнеста рядом. Он не хотел помогать чиновникам, не стремился заработать деньги или извлечь выгоду. Нет. Эрнест всегда действовал только в одном случае — если был кому-то нужен. Его главной жаждой была жажда принадлежности: быть полезным, быть тем, на кого можно опереться, за кого можно нести ответственность, кому можно помогать. Он не был скуп на благодеяния. Людей он, впрочем, ненавидел. Но это качество любого интеллектуально развитого человека: ненависть к человеку как виду, потому что в большинстве своём люди отвратительны и уродливы. О том, что «все люди прекрасны и добры», вам скажет либо глупый ребёнок, ещё не познавший жизни, либо самый настоящий урод, прикрывающийся маской благодетеля. Виктора Эрнест поначалу тоже ненавидел — по-своему. А потом привык к нему. Даже теперь, находясь в трезвом уме, он всё реже избегал душевных и чувственных разговоров с Барнеттом. Он не знал, способен ли вообще любить человека. Не знал, способен ли испытывать то, что принято называть любовью. И уж тем более не понимал, как кто-то мог испытывать это чувство по отношению к нему. В любовь Эрнест не верил. Он считал, что её не существует. Есть лишь межличностные отношения, которым можно придать ту или иную форму. Они могут быть опасными, омерзительными, разрушительными, а могут быть тёплыми, поддерживающими, трепетными. Он точно верил, что любовью характеризуются эмоционально, психологически и физически гармоничные отношения. Но также видел, как слово «любовь» часто используют не по назначению. Подменяют словом любовь: жестокость, ненависть, контроль, злость, зависть, страх. Таких людей он считал моральными инвалидами. Осуждал. Ненавидел. Любовью он признавал только то хорошее, что не поддаётся описанию словами. А такого он никогда не испытывал. Он всегда мог объяснить, что чувствует и почему, выстроить причинно-следственную связь, логическую цепочку, разложить всё по полкам. Любовь же не поддавалась объяснению. Он не знал, кто вообще способен её объяснить, существует ли у неё формула, и если существует — кто её вывел. В любви он был слеп и глуп. Всё, что он испытывал по отношению к Виктору, мог облечь в слова, логику, науку. Поэтому не пугался собственных тёплых чувств к Барнетту. Но и не произносил их вслух. Он искренне полагал, что его чувства должны оставаться при нём. Ими нельзя делиться, их всё равно не поймут. Так было всегда: никто не понимал, о чём он говорит. Эрнест всегда чувствовал себя одиноким. Больше всего он боялся непонимания со стороны тех, кто по социальным рамкам привязанности стал ему близок. Благо таких людей было немного. Эрнест знал: один человек не способен постигнуть другого полностью. Но куда страшнее было осознавать, что он не способен постигнуть самого себя. Тогда о каком уровне понимания вообще могла идти речь? Единственное подлинное понимание в его жизни было когда-то — с братом. Калеб понимал его всегда, а если не понимал, то всё равно принимал и просто был рядом. И Эрнест боялся, что однажды в этом мире найдётся человек, способный понять его так же. Потому что это означало бы потерю. Потерю неизбежную. Его жизнь была нестабильной, мрачной и непредсказуемой. Он знал: если случилось что-то хорошее, обязательно случится что-то плохое. Радость ненадолго. Сытость ненадолго. Дружба ненадолго. И, как показала жизнь, любовь — тоже не навсегда. Не потому, что люди способны разлюбить, а потому что, возможно, они вовсе не умеют любить. А если и умеют — судьба сыграет злую шутку и заберёт того, кто способен на это чувство. Поэтому Эрнест не подпускал никого слишком близко. Держал дистанцию. И никогда не доводил свои чувства до той точки, где их уже невозможно объяснить — где их можно только чувствовать. Он больше не хотел, чтобы судьба шутила с ним. Ведь её шутки ему были более чем непонятны. В отличие от подозрений Виктора, которые он ой как остро ощущал. — Эрнест? — позвал его Барнетт. Молодые люди ехали в купе спального вагона. Виктор передвигался на поездах только в них. Здесь всегда было больше приватности, тишины и статусности. Упаси Бог, если бы его кто-то когда-то увидел в простом мещанском вагоне с простыми гражданами. Эрнест молча принял роскошную обстановку этого купе в черно-зелёных тонах. Он просто лежал и читал, поглядывая на Виктора, который официозно сидел напротив. К слову, Эрнест даже не отреагировал, когда мужчина позвал его. — Ну, Эрнест, прекратите меня игнорировать. Уже вторые сутки без вашего ворчания — я начинаю нервничать. — Нервничайте. Волнение помогает избежать эрекции, — язвительно заметил Эрнест, не отрываясь от текста. — Прекратите паясничать… Я уже понял, что вы не имеете никакого отношения к тому, что со мной случилось, — искренне объяснил Виктор, не стесняясь собственной глупости и не скрывая раскаянья. — До вас всё доходит дольше, чем до Северной Кореи, — буркнул в ответ Эрнест. А Виктор, осознав всю плачевность ситуации, решил просить прощения более радикально. Он решил, что Эрнест не до конца понял его, поэтому великодушно решил объясниться перед ним. Мужчина вздохнул и, собрав всю откровенность в кулак, трепетно признался: — Пожалуйста, примите мои искренние извинения за то, что я вас обвинял… Понимаете, я подумал о вас первым, потому что именно вы — тот человек, который вызывает у меня все эти чувства: любовь, вожделение, страсть. После нашего знакомства я не чувствую ничего подобного ни к кому другому. И, разумеется, я решил, что все мои чувства адресованы именно вам. К этому моменту Эрнест уже не мог игнорировать Виктора, который, чуть сгорбившись, с такой нежностью и пониманием в голосе говорил с ним. Он не мог больше молча смотреть в книгу и делать вид, что читает. А читать действительно было невыносимо при таком-то шуме. Виктор. Поезд. Ужас, одним словом. — Но я ошибался. Простите меня, — заключил Барнетт, заметив, что за всё время их зрительного контакта Эрнест даже ни разу не моргнул. Мужчина напрягся. Он знал, что молодого человека раздражают его чувственные речи. И не потому что они слишком высокопарные, а потому что честные и правдивые. А эту правду Эрнест принять пока не мог. Эрнест слушал Виктора со всей внимательностью и думал, как отвлечь его «от этой любовной ахинеи». Молодой человек верил, что влюблённость Виктора мимолётна и скоро пройдёт. Просто нужно немного подождать. А поэтому лучшим решением для того, чтобы отрезвить и отвлечь мужчину, он посчитал рассказ о своих подозрениях в сторону супруги Барнетта. Эрнест дотянулся до кармана и, достав колбу, протянул её мужчине. — Держите. — Что это? — нахмурившись, спросил Виктор. — Медицинская колба с железным креплением, — сдержанно ответил Эрнест. — Я вижу… но… — Эту колбу я нашёл на кухне, — перебил его Эрнест. — В тот день, когда вернулся из библиотеки и решил выпить чаю. В разгар чаепития на кухню зашла ваша супруга, явно взвинченная. Под предлогом добропорядочной беседы она пыталась заговорить мне зубы, одновременно что-то нервно выискивая на кухонном гарнитуре, но так, чтобы я ничего не заподозрил. Я предложил помощь, а она отказалась. Потом потянулась к волосам, уронила шпильку на пол и сделала вид, будто потеряла её утром, когда готовила вам чай, — сделав невинное лицо, рассказывал юный врач, а после более хитро добавил: — Только вот когда я зашёл на кухню до неё, ни одной шпильки там не было… Значит, она искала колбу. До этого делала вам чай. А уже после вас настигла большая проблема. Виктор слушал его и чувствовал, как душа мрачнеет. Эрнест старался быть нейтрален, старался казаться спокойным и преподнести всё мягко, чтобы не рассорить супругов. А мужчина с бесстрастием слушал о случившемся. Ох, нет, его чувства к Катрин не были задеты, тем более, что их никогда и не было. А вот доверие к казалось бы легкомысленной жене пострадало ещё как. Барнетт даже не подозревал, что его супруга способна на подобное. Мужчина промолчал на слова Эрнеста и, отодвинувшись от него, с задумчивым видом обратил своё внимание на пейзаж за окном. Молодой человек всё же уловил каплю грусти во взгляде мужчины не в силах вернуться к чтению. Ах, и глупая же эта история с островом сокровищ. Ему вдруг стало жаль, что он посеял в мыслях и чувствах Виктора сомнения. Он ведь верил, что мужчина любил свою супругу, странно, по-своему, но любил. Эрнест ощутил укол вины. Но и утаить от Виктора такое не мог. — Вы не хотите чая? — спустя несколько минут спросил Киллерман. — Нет… — холодно ответил Виктор, даже не обратив внимания на юношу. — Я заметил, вы чай вообще не жалуете, — сказал Эрнест, поднимаясь с места. Он отложил книгу, накинул на плечи пальто. — Я попрошу чайник чая для себя и чёрный кофе для вас… Не расстраивайтесь, — мягче прежнего произнёс Эрнест, облокотившись на дверной проём, и легко улыбнулся. — Женщины — поразительные создания, они необычайно креативны. Вы ещё легко отделались. И между нами… За всю ту ложь, которую вы годами вешаете ей на уши, это… — указав тонким пальцев на пах Виктора. — Это не так уж жестоко. Я бы вас цианидом накачал за такое. «Эрнест был первым человеком, кто так чутко заметил, что я не люблю чай. Я пил его только за компанию с терпимостью и смирением. Настоящее удовольствие мне приносила лишь чашка крепкого чёрного кофе с сахаром. Я даже не стал уточнять, сколько положить сахара. Я знал: он видит мелочи. И положит ровно две ложки. Так и случилось».***
До самого прибытия в отель мы с Эрнестом молчали. Не знаю, о чем думал он, но я глубоко обдумывал сказанное им в поезде. И Эрнесту я верил. Тем более, что его слова так или иначе, но привнесли ясность в тот день. Я и не подозревал, что моя супруга способна на подобное. Я привык считать её пустой — легкомысленной, раздражающей, иногда шумной, но безвредной. Человеком, от которого можно устать, но которого не нужно опасаться. Эта мысль долгое время казалась мне единственной верной, самой удобной и успокаивающей. Теперь же она выглядела наивной. Меня не кольнула ревность и не вспыхнула обида, ничего такого. Мои дружеские чувства к Катрин существовали лишь в форме привычки и бытового соглашения. Но мысль о расчёте, о намеренной уловке, о попытке действовать за моей спиной вызывала холодное, тяжёлое раздражение. Я поймал себя на том, что перебираю случившееся не как муж, а как следователь: раскладываю детали, проверяю последовательность, ищу мотив. Шпилька. Поиск. Разговор. Чай. Всё это складывалось в неприятную картину. И дело было даже не в колбе. Дело было в том, что дом — единственное место, где я позволял себе не быть настороже, — внезапно перестал казаться безопасным пространством. В собственных стенах обнаружился умысел. Пусть мелкий, пусть нелепо исполненный — но всё же умысел. Я никогда не думал, что отсутствие интимной близости для Катрин настолько убийственно, что она станет пытаться принудить меня к ней. Ведь обычно она ясно давала понять, что в большинстве своём бесстрастна ко мне. Точнее, стала бесстрастна на фоне моего безмерного количества отказов в близости. Я думал, она смирилась. Я должен был разобраться с этим. Но не сейчас, а когда вернусь домой. А пока мы с моим молчаливым ворчуном прибыли в Кембридж и сразу с вокзала отправились домой к моему старому другу. Я попросился к нему пожить всего на несколько дней. Я знал, что не ущемлю его в пространстве, ведь человекам он был весьма обеспеченным и без лишних разговоров пожертвовал для меня квартиру. Она располагалась в старом солидном доме — из тех, где достаток не выставляют напоказ. Поднимаясь по лестнице, я провёл ладонью по тёмным перилам — дерево было гладким, отполированным годами. Когда я открыл дверь, нас встретила знакомая тишина и приглушённый свет. Внутри всё держалось в спокойной, выдержанной гамме — коричневой и синей, как будто хозяин сознательно избегал любых резких цветов. Паркет тёмного орехового оттенка уходил в глубину комнат мягким матовым блеском. Стены были обтянуты тканевыми обоями приглушённого синевато-серого цвета — холодными, но благородными, они поглощали свет, делая помещение глубже и спокойнее. Шторы у окон — плотные, тёмно-синие — тяжело ниспадали складками до пола. Мебель составляла основной вес пространства. Шкафы из тёмного полированного дерева — густой коричневый, почти шоколадный тон — тянулись вдоль стен. Кожаное кресло у окна было насыщенного коньячного цвета; подлокотники блестели от времени и привычного использования. Диван, напротив, — обит приглушённой синей тканью, строгий, прямолинейный, без декоративных излишеств. Ковёр под ногами сочетал оба цвета — глубокие синие узоры вплетались в тёплую коричневую основу, приглушая шаги и связывая пространство воедино. Даже мелочи подчинялись этой сдержанной гармонии: переплёты книг — тёмная кожа и выцветший индиго, абажуры ламп — кремовые с синеватой окантовкой, керамический поднос — глазурованный, холодного стального оттенка синего. Здесь было два этажа, на первом две спальни и две на втором. Эрнест, естественно, облюбовал спальню на другом от меня этаже, я занял второй этаж, он первый. И, не дав ему распаковать вещи или отдохнуть с дороги, я нарушил его, как он выражался, «личное пространство». — Так… Объясню вам план наших действий, — воодушевлённо произнес я, войдя в спальню Эрнеста, где он с усталым видом лежал на постели. — Постольку-поскольку мы не приглашены на этот вечер, а тех аристократов, которые его устраивают, я знать не знаю, то я смог достать для нас приглашения через Эдгара. Он хорошо знаком с четой Буршье. И попросил приглашения, но на другие имена. Вас будут звать Франсуа, вы начинающий, но уже востребованный молодой французский художник. Вот ваше приглашение. Объяснив ему всю картину, я достал из кармана пиджака небольшое белое письмецо, протянул его Эрнесту. Он подозрительно непонятливо похмурился и спросил: — Почему французский? — Я думал, вам нравятся французы, — с явным намёком ответил я, намеренно задев его за живое. — Боже правый! Я же говорил вам, та ситуация с Пьером вообще никак не… Я совершенно не хотел слушать эту историю по-новой, а поэтому постарался как можно скорее перебить его оправдательную тираду. Ах, да, наверное, я не говорил вам о своём отношении к случившемуся тогда, так вот. В первые дни я был в бешенстве! Эрнест не подпускал меня к себе ближе, чем на пушечный выстрел, а с Пьером от переизбытка чувств даже целовался. Нет, конечно, я понимал, что Пьер француз и поцелуи для них всё равно что для нас пожать руку. И всё же в губы. Да несколько раз! Это ударило по моему самолюбию. — А вот и моё приглашение! У меня, в отличие от вас, мой сладострастный француз, скучное британское имя Альфред. По нашей легенде, я сын одного высокопоставленного аристократа и занимаюсь антиквариатом. А потому законно являюсь Лордом. Поэтому будьте добры при всех обращаться ко мне подобающе, — строго произнёс я, пока Эрнест даже не пытался состряпать хотя бы немного менее осуждающее лицо. — Мы в такой жаркой компании из Франсуа и Альфреда тихонечко пробираемся на мероприятие. Там вы отвлекаете супругу, я беру на себя общение с нашей предположительной жертвой и слежу за ним. — А почему я отвлекаю супругу, Лорд контролёр? — с недовольным выражением лица вопросил он присев на кровати. — Потому что вы, Эрнест, обладаете харизматичным очарованием, — облокотившись на изголовье кровати, заманчиво признался я, томно взглянув на него. Эрнест закатил глаза. — И мадам Буршье, как женщина весьма бальзаковского возраста, будет в восторге от вас. От таких, как вы, дамочки прямо млеют. — Я заметил это, всё началось с вас, — буркнул он это лёгкое оскорбление. — Не хамите. Соблазните её, увлечёте светской беседой, угостите бокальчиком шампанского. — Нет, это почему это я должен соблазнять чужую женщину? — громко возмутился он, поднявшись с кровати. Я понимал, что морально-этические устои Киллермана сейчас трещали по швам, как рубашка какого-нибудь буржуаза после обеда. И невзирая на это, выбора у него не было. — Потому что, Киллерман, я, в отличие от вас, по рукам и ногам связан с английской аристократией и она ненароком может знать мою супругу или меня самого. Тем более это наша работа — спасти супруга этой самой женщины. Вы сделаете благодетель! — Соблазнив чужую жену? — Абсолютно верно! — кивнул я. — Прекрасно! Значит, теперь благородство измеряется количеством шампанского, которым ты спаиваешь чужих жён, — его возмущению не было предела. Он был настолько поражён предстоящим ему заданием, что схватился руками за голову и плюхнулся обратно на кровать. — Господи! В какое время я живу? Ни грамма морально-этических устоев. Одно только разложение, развращение, повсеместная глупость. И главное… — И главное — деньги, Киллерман, — уверенно поправил я его. — За это дельце нам хорошенько заплатят. Я смогу дать вам достаточную сумму, чтобы отпустить вас в одиночное плавание по лучшим университетам всего мира. Не это ли была ваша мечта? — Я уже не знаю, нужно ли мне… — в порыве запутанности собственных мыслей и чувств грустно произнес Эрнест, он явно поник. Но тут же взорвался. — В любом случае не таким же методом! — Эрнест, понимаете, жизнь — такая штука… — Не смейте! Не смейте снова заводить свою шарманку нравоучений: «Жизнь — такая штука», — подорвавшись с места, резко отчеканил он. Я знал, что Эрнест не любит нравоучений, по крайней мере, от меня. Но, думаю, с другими людьми был тот же эффект. По большей части он всех вокруг себя считал идиотами, и нравоучения других людей в подавляющем большинстве касались того, что он понял и без их помощи, причём давным-давно. Например, то, что он осознал лет в двенадцать, ему пытался впихнуть какой-нибудь взрослый сорокалетний мужчина под лозунгом «подсказать» или «научить дурака». Мне казалось, что Эрнест так остро относился к нравоучениям, потому что очень часто в сферах, где он показывал хорошие результаты, он оказывался младше всех. Но умнее большинства. Эрнест действительно был похож на воробушка: маленьких, хрупкий, взъерошенный, как сумасшедший учёный. И главное, вечно орущий. — Хорошо, хорошо! — выставив руки вперёд, успокоил я его. — Вы всё запомнили? — К сожалению, запомнил, — с обречённым выражением лица он поднялся, чтобы выпроводить меня из комнаты. Я уже и сам собирался уйти. Я выпрямился, поднял грудь повыше и официально, будто зачитываю приговор, заявил: — Так вот, идите, оденьтесь как-нибудь пособлазнительнее! Мы идём на светский раут! — Если вы добавите ещё немного официоза, то у вас лопнут пуговицы на рубашке, — заворчал он, устало глядя на меня. Я тут же сдулся. — Спасибо за предупреждение. А это вам, — достав из кармана аккуратно сложенную бумагу, я протянул её Эрнесту. — Что это? — Тоже предупреждение. Я составил для вас небольшой список людей, с которыми вам не желательно пересекаться на этом мероприятии. — На каком основании? — приподняв бровь, спросил он. — Я очень дорожу нашими с вами отношениями и не хотел бы подвергать вас опасности. — Вы даже фото распечатали, — развернув бумагу, сказал Эрнест, внимательно рассматривая её содержимое. — Чтобы вы знали, от кого держаться подальше, — кивнул я. — С Тони вы так не сделали. — Я представил вас как немого криминалиста, переболевшего корью. Думал, его это отпугнёт, — подходя к двери, рассказал я, но Эрнест лишь высокомерно ответил: — У вас это не получается. — Что, отпугивать? — уточнил я, уже выходя из его комнаты. — Нет, думать. Эрнест захлопнул за мной дверь. Что у него за чëртова привычка хлопать дверьми? Клянусь, когда-нибудь одна из дверей не выдержит и слетит с петель. Надеюсь, она упадёт на этого ворчуна…
