Anonymous from Skyfold— Аноним из Скайфолда.

      По возвращении домой, к моей семье, Эрнест окончательно поник. Я видел его рассеянное, почти раздавленное состояние ещё в городе, когда мы только вышли из заведения Тони. Уже тогда в нём явно что-то переменилось, но мне казалось, что перемены эти больше коснулись его душевного равновесия, нежели физического состояния. Эрнест был под впечатлением, но не говорил мне всего. Я не мог требовать… Я всё ещё был для него никем…              Вернувшись домой, он стал выглядеть прямо-таки болезненно, словно его душа и тело вымотались от терзаний. Он был не просто уставшим, а таким, будто его медленно и тихо что-то мучило изнутри. Губы были бледные, мне казалось, даже синеватые, как у трупа, глаза с устало прикрытыми веками и безразличным взглядом в никуда. Я чувствовал, что-то не то с его сердцем и душой. Я был уверен, что-то ужасное всплыло в его сознании, но оно было скрыто от меня недоверием Эрнеста.              Я даже не успел поинтересоваться его самочувствием, как он быстро испарился из виду. Будто призрак.              На следующее утро я пришёл в его кабинет, чтобы узнать о его самочувствии. Я хотел как-то помочь, знал, даже от разговора по душам порой становится легче каждому из нас. Но Эрнеста в кабинете не оказалось. Это сильно удивило меня: большую часть времени он проводил именно там.              Я покинул кабинет взволнованным, затем поднялся к его спальне. Катрин уехала с детьми в ателье — как я и предупреждал Бобби, они решили заказать рождественские платьица к празднику. Дом был непривычно тих. Я знал, Эрнест был бы в восторге от такой умиротворяющей тишины, ведь это самое подходящее время для учёбы. И, наверное, этой самой тишины никогда не хватало ему в жизни: в детстве, в отрочестве и сейчас…              Я постучал. Позвал Эрнеста. Но он не ответил.              Это очень насторожило. В душе моей теплилась вера, что он лишь спит. Я боялся, что он мог сделать что-то, и даже боялся думать, что именно. Эрнест был душевно очень хрупким человеком, пусть и скрывал это под кольчугой из образования и злости.              Я не понимал, где он может быть, но вместо того чтобы продолжать поиски, решил на этот раз позволить себе роскошь быть невеждой — и вошёл в спальню без разрешения. Я аккуратно приоткрыл дверь, чтобы не вламываться в спальню Киллермана с обнаглевшим мотивом.              Эрнест спал на кровати, он завернулся в одеяло будто детёныш полевой мышки, видна была только его рыжая макушка. Я позвал его снова, но он опять промолчал. Тогда я приблизился к постели и увидел, что его лицо было пугающе бледным, и только щёки горели болезненным румянцем, как и глаза под сомкнутыми веками.              Подойти к нему слишком близко сразу я не смог.              Кани не подпускал меня к кровати. Он встал перед ней, вытянувшись напряжённой тёмной тенью, и каждый раз, когда я делал шаг ближе, глухо рычал — не зло, а настороженно, словно боялся, что я наврежу Эрнесту. Естественно, я не собирался причинять Киллерману никакого вреда, но я не знал, как объяснить это собаке, слов же он не понимал.              Я остановился. В этом было что-то правильное: даже в беспамятстве Эрнест не оставался без защиты. Кани знал его запах, его дыхание, он чувствовал, что хозяину нездоровится, и знал, что нужно защитить. Я заговорил с псом тихо, почти шёпотом, а он следил за мной, не отводя взгляда, пока я объяснял, что не наврежу, что наоборот — помогу. Естественно, я отдавал себе отчёт, что Кани не понимает ни капли того, что я ему говорю. Но мне просто нужно было успокоить собаку, чтобы приблизиться к Эрнесту и помочь. А перспектива быть покусанным мне не нравилась. Пришлось выкручиваться.              И спустя несколько минут я понял, что он реагирует на мою интонацию, и чем более безобидно я звучу, тем более спокойным он становится. Таким образом, со временем мне удалось присесть на край кровати — медленно, без резких движений. Тогда он позволил мне приблизиться, но так и не ушёл: лёг у самой кровати, не сводя с меня глаз, словно напоминая, что Эрнест — под его охраной.              Я потряс Эрнеста за плечо — он не пошевелился. Тогда я коснулся его лба и сразу понял: Киллерман слёг. Его лоб был просто огненным.              Я срочно вызвал нашего семейного врача и настоял на немедленном его прибытии в мой дом. Он не стал спорить и приехал уже через пару часов. Всё это время я провёл в комнате Эрнеста на краю его постели. И вот врач осмотрел его и довольно буднично констатировал обычную инфекцию — что-то вроде сезонного гриппа, как я понял, болезнь не смертельная, скорее обыденная. На улице он, по всей видимости, успел простудиться ещё до того, как я подарил ему тёплое пальто.              Врач выписал необходимые таблетки и подробно расписал длительное лечение. Всё это время Эрнест так и не пришёл в себя. Точнее, я не мог понять: он спал или всё же был в сознании. Он открывал глаза, что-то бормотал, а затем снова проваливался в сон, тяжело оседая на подушке. Мне было мучительно наблюдать за его состоянием. Я знал, у Киллермана жар, знал, что ему плохо, но помочь в этой ситуации могло лишь лечение и время, а не мои бесконечные волнения.              Кроме того, врач посоветовал переместить Эрнеста в меньшую спальню: небольшое помещение сохраняло тепло лучше, чем просторная комната, которую я когда-то выбрал для него, когда он впервые оказался в моём доме. Тогда мне казалось важным дать ему всё самое лучшее — ведь от Эрнеста зависела немалая часть успеха моего расследования. Мне было нужно, чтобы его устраивало буквально всё. Поэтому я отвёл ему самую просторную спальню — с балконом.              Теперь же я велел подготовить другую комнату — на том же этаже, где находилась и моя собственная спальня.              Болезнь Эрнеста выбила меня из колеи сильнее, чем я ожидал. Я не знал, насколько крепко его здоровье, как часто он болеет, и, что хуже всего, не понимал, как именно могу ему помочь. Я банально не знал, как долго он будет восстанавливаться. А мне кроме волнений и забот о нём нужно было работать, уезжать в город. Поэтому заботу об Эрнесте я был вынужден доверить гувернантке. Я выбрал ту, которая раздражала его меньше остальных: они редко пересекались, и, в отличие от других, она ещё не успела стать объектом его язвительности.              Когда комната была полностью готова — отопленная, тихая, приспособленная для ухода за больным, — я попытался разбудить Эрнеста, чтобы он сам дошёл до неё. Но он не смог даже поднять руку. Только слабо мотал головой, пытался открыть глаза, что-то выговорить, но подняться был не в состоянии.              Тогда я укутал его в одеяло и поднял на руки.              Почему-то это действие оставило во мне особенно тёплое, странное чувство мягкости. Я донёс его до спальни, где он должен был отдыхать и восстанавливаться, и поймал себя на мысли, что за всё время нашего знакомства я почти никогда его не касался. В трезвом уме и светлой памяти Эрнест не дался бы в руки ни за что. Скорее всего, он бы переступил через свои пацифистские взгляды и огрел меня по голове чем-нибудь тяжёлым, но тронуть бы себя не дал.              Если быть честным, за всё время я прикасался к нему всего трижды: тогда, в Скайфолде, когда обманом затащил его в Лондон, в полицейском участке вчера, когда надел на него маску и шарф… и сейчас.              Я нёс его медленно, практически бесшумно и совершенно спокойно. Каждое движение казалось слишком медленным, каждое дыхание слишком громким. Он был горячим даже сквозь ткань рубашки и одеяло, и это ощущалось не как какое-то интимное прикосновение, а как невозможная уязвимость. Будто я держал в руках не человека, а его недуг, его слабость, его состояние, за которое теперь отвечал. И должен был помочь ему. Поставить его на ноги.              Эрнест был человеком педантичным и предельно ответственным, но даже он не мог контролировать момент, когда болезнь настигала его. Он не мог влиять на внешние обстоятельства, на холод, на усталость, на вирусные заболевания, на всё то, что однажды могло сломать его изнутри. Я верил, Эрнест — человек сильной воли, но вчера что-то его волю ранило. Его воля, его душа стали уязвимы, болезненны. Я был уверен, что они прочно связаны с физическим состоянием человека и потому его так быстро подкосила болезнь.              И это осознание почему-то ранило меня сильнее, чем должно было.              Я никогда прежде не видел его в таком состоянии. Он был вынужденно беспомощен, у него не было выбора, не было контроля над болезнью. Он был болен по-настоящему, без грамма притворства, без привычной собранности.              И первой моей мыслью было не раздражение и не досада, а почти паническое желание уберечь его. Спрятать от болезни, отогреть, вернуть ему силы как можно скорее, словно от этого зависело нечто большее, чем просто его здоровье.              Я должен уберечь его в своих руках от любых невзгод.              Меня поражали собственные чувства. Люди, к которым я прежде испытывал романтическое влечение, никогда не вызывали во мне подобной теплоты. Я не стремился заботиться о них, не хотел оставаться рядом в моменты их слабости, горя или усталости. Их боль всегда оставалась чем-то внешним, чужим, а не моим.              С Эрнестом было иначе.              Мне хотелось быть рядом. Хотелось знать, как ему дышится, не холодно ли ему, не больно ли. Хотелось взять на себя хотя бы часть того, что он привык нести в одиночку.              Его голова неловко склонилась мне на плечо. Я остановился, прежде чем сделать следующий шаг, и осторожно повернул голову. Мой подбородок коснулся взлохмаченных волос, я немного наклонился и носом коснулся его макушки. Это движение было таким простым, но невероятно нежным — и таким невозможным раньше. Я поймал себя на том, что действую слишком бережно, почти несвойственно себе. Словно боялся не причинить боль, а нарушить границы дозволенного, которые у Киллермана были больше чем границы СССР. Эрнест всегда держался на расстоянии. Даже когда говорил откровенно, даже когда позволял себе тень доверия — между нами оставалось пространство, которое он тщательно охранял. И теперь это пространство исчезло не потому, что он его отдал, а потому что больше не мог удерживать.              Даже сейчас, когда он не мог защитить свои границы самостоятельно, это сделал я. Я не воспользовался тем, что он не может, я огородил его, уберёг и сохранил.              Когда я открыл дверь, он что-то пробормотал — бессвязно, тихо. Я не разобрал слов, но всё равно наклонился ближе, будто обязан был услышать. Его дыхание сбивалось, губы были сухими, и на мгновение мне захотелось сделать что-то ещё — что угодно, лишь бы облегчить это состояние. Но я не мог.              Я чувствовал его вес — слишком лёгкий для взрослого человека, и это знание застревало где-то под рёбрами. Мне вдруг стало ясно, насколько хрупким он был всегда, просто умело это скрывал.              Когда я уложил его на кровать, он беспокойно шевельнулся, словно не хотел отпускать тепло, к которому привык за эти несколько минут. Я не мог оставить его. И оставался рядом ещё какое-то время, не двигаясь, прислушиваясь к его дыханию. В какой-то момент я сам не успел понять, как держал его хрупкую теплую руку в своих ладонях.              Я сидел на самом краю кровати, стараясь не тревожить его сон, хотя понимал, что даже если бы он проснулся, сил открыть глаза у него сейчас всё равно не было бы. В комнате стояла та особая тишина, которая бывает только рядом с больным человеком. Тишина, наполненная дыханием, едва уловимым движением груди, хрупким ощущением того, что жизнь здесь держится на упрямстве.              Я не смог выпустить его ладонь из своих рук. Потому, что этот момент я хотел запомнить навсегда. Сама мысль о том, чтобы разжать пальцы, показалась мне почти кощунственной, будто я прикоснулся к чему-то слишком личному, слишком настоящему, и теперь любое отступление означало бы признание собственной трусости. Я мог бы просто отвернуться, сделать вид, что ничего не произошло, что это лишь случайный жест заботы. Но мой разум не слушался тела, а моё тело впервые за долгое время уверенно отстранялось.              Руки — вещь обыденная, возможно, даже непримечательная. Мы видим их каждый день, свои и чужие, они принадлежат миру, привычные, дозволенные взгляду, и потому редко вызывают интерес. Я никогда не обращал внимания на чужие руки, никогда не задерживал на них взгляд дольше, чем требовалось вежливостью или необходимостью. Но руки Эрнеста всегда были для меня скрыты, словно он намеренно прятал не просто кожу, а часть себя. И возможно, именно поэтому, когда я увидел их без перчаток, без привычной границы между ним и остальным миром, я оказался совершенно обезоружен. Сидя на краю кровати и держа его за руку, я впервые ощутил, насколько могу быть близок к нему, не столько физически, сколько духом и чувствами.              В доме он носил белые перчатки, на улице — чёрные, и это было настолько естественно, что со временем перестало бросаться в глаза, превратившись в ещё одну его странность, к которым я давно привык. Без перчаток я мог застать его лишь украдкой — в собственном кабинете, где он считал себя недосягаемым для чужих взглядов, или в спальне, где границы дозволенного стирались лишь потому, что он был уверен в безопасности. Всё остальное время его руки оставались скрыты, и, возможно, он сам не до конца осознавал, какую власть это имеет над тем, кто однажды увидит их обнажёнными.              Я впервые видел его руки так близко, так ясно. Они были тонкими, удивительно светлыми, почти белоснежными, с длинными, изящными пальцами, в которых не было ни показной силы, ни грубости, — только спокойная, аристократичная точность, та самая чистота, которую невозможно подделать. Я осторожно обхватил его ладонь своими руками, словно боялся, что одно неосторожное движение разрушит этот хрупкий момент. И провёл пальцами по его коже, ощущая тепло, которое казалось почти нереальным на фоне его болезненной бледности.              Впервые в жизни он был настолько обнажён передо мной. Я смотрел на его руки и понимал, что касаюсь не просто кожи, а чего-то гораздо более уязвимого, того, что он никогда никому не показывал сознательно. И в этом жесте — тихом, почти невидимом — было больше близости, чем в любых словах, которые мы когда-либо произносили друг другу. Я осознал, что хочу быть близок к нему не столько телом, сколько душой. Впервые для меня телесность отошла на второй план.              Я держал его ладонь, пока не почувствовал, как его пальцы едва заметно дрогнули во сне. Он чуть сжал мою руку, и в этот момент во мне что-то переменилось, словно я переступил черту, после которой уже невозможно было вернуться к прежней, безопасной дистанции. И, сидя рядом с ним, больным и спящим, я впервые ясно осознал, что мне достаточно быть рядом. Я не мог требовать большего, мне было страшно потерять его. Пусть даже порой он был холоден и отстранён, но та йота тепла и доверия, которые он проявлял ко мне, значили для меня куда больше его осторожной сдержанности.              Я знал. Просто желать — не значит, любить… Но стал забывать об этом со своим скотским образом жизни, по которому, к слову, рядом с Эрнестом я совсем не тосковал.              Мне не нужны были чужие тела. Мне не нужна была чужая душа. Мне не нужен был никто другой. Я окончательно понял, что влюбился. Бесповоротно. Невинно. Наивно. Но искренне…              

***

             После всех хлопот с больным Эрнестом я отправился в заведение Тони. Разумеется, не как гость, ищущий удовольствий, а как следователь, готовый копаться в самых отвратительных подробностях. Порой в расследованиях мне приходится сталкиваться с настолько шокирующими и омерзительными деталями, что казалось — я работаю вовсе не детективом, а выгребщиком.              Работа предстояла тяжёлая и неблагодарная. Мне нужно было опросить нескольких работниц, которым в разное время не посчастливилось провести время с Ландри Бломро. Уже на пороге стало ясно: имя этого человека здесь не любят. Его не произносили вслух, обозначая кратким «тот больной ублюдок».              Портрет Бломро в моём сознании изначально был отвратительным, но слишком обобщённым. После первой же беседы стало ясно: реальность не просто подтверждала худшие ожидания — она их превосходила.              Женщины говорили о нём тихо, резко, без лишних слов, с явным отвращением, со скрытым страхом и ненавистью. Некоторые закуривали, хотя уверяли меня, что давно бросили. Другие стискивали зубы, отводили взгляд, но продолжали изливать душу.              Меня абсолютно не интересовали детали его сексуальных предпочтений, извращённых фантазий и всего прочего. Однако именно с этого они и начинали.              К концу каждого разговора мне хотелось выпить стакан холодной воды и отмыться с мылом в кипятке. То, что девушки рассказывали, было более чем отвратительно. В их словах фигурировало всё: от словесных унижений и слишком личных оскорблений до извращённого насилия.              По моему мнению, Бломро был опасен не только потому, что жесток, а потому, что ему нравилось наблюдать, как он собственноручно истязает людей. Это был уже не мелкий преступник, а самый настоящий больной на голову человек, ликующий от безнаказанности.              Я быстро понял, почему его знал Тони. Он сам был таким же больным на голову извращенцем. По слухам, разумеется. Но я этим слухам верил.              После разговоров с работницами борделя я узнал и несколько личных деталей о Ландри Бломро. Во время самих актов он был немногословен, однако после мог довольно легко откровенничать.              Оказалось, что Ландри любил воскресные прогулки по пирсам, набережным и любым местам вблизи воды. По словам одной из девушек, жил он в центральном Лондоне, в районе Саутварк, но точного адреса она назвать не смогла. Все как одна говорили, что он часто вспоминал о своих неудавшихся браках, рассуждал на религиозные темы и нередко упоминал покойную мать.              Меня поразило изобилие тем, которые этот человек спокойно обсуждал после секса. Возможно, я человек скучный, но подобных перформансов в собственной жизни не встречал. Для меня разговоры после близости могли быть о чувствах, воспоминаниях, планах, иногда любовные обсуждения. Я был бы застигнут врасплох, если бы партнёр вдруг начал рассуждать об истории Древнего Египта или гуманности смертной казни.              После борделя я заехал в полицейский участок и обсудил с Флетчером варианты, как застать преступника врасплох. В идеале стоило бы установить слежку за ним от борделя, но ни одна из работниц не смогла сказать, в какой день он приходит. Его визиты были нерегулярными: он мог исчезнуть на недели, а затем приходить почти ежедневно.              Я предложил одной из девушек, самой смелой и упрямой, позвонить мне, когда Ландри появится вновь. И по возможности задержать его или договориться о встрече в конкретный день. Разумеется, пообещал достойное вознаграждение — такое, которое позволило бы ей отказаться от работы на долгое время. Она не смогла не принять моё предложение.              Также мы договорились с Флетчером, что в районе предполагаемого проживания Бломро усилят патрулирование. Всем полицейским выдадут его фотографию, и в случае встречи он будет задержан. Я не был уверен в успехе этих мер, но других вариантов было немного.              Обсудив все детали дела, я остался один в своём небольшом кабинете. Мысли вновь и вновь возвращались к уликам, найденным во время расследования, к загадкам, скрытым от моего взгляда. Причинно-следственные связи постоянно обрывались, ломались в самых неожиданных местах и теряли силу.              И самым большим вопросом оставалась кровь жертв. Если бы я хотя бы знал, каким ядом их отравили, расследование пошло бы куда проще.              Пока Эрнест был здоров, он ни на минуту не прекращал думать о загадочной асфиксии убитых чиновников. Но даже последняя жертва, найденная слишком поздно, не дала ему ответов. В душе Эрнест бушевал, рвал и метал. Его раздражало, что он не понимает происходящего в своей любимой медицине. Он был готов на всё, лишь бы докопаться до истины.              Он по-прежнему не жалел чиновников. Ему было всё равно на этих людей, которых он за таковых не считал. Но жажда знаний гнала его вперёд — он хотел знать правду, хотел разобраться в загадочных смертях. И сколько бы литературы он ни прочитал, сколько бы тел ни осмотрел, каким бы опытом ни подвергал кровь убитых — всё заканчивалось ничем.              Главной его версией оставалось отравление. Я мало что понимал в медицине, поэтому просто верил Эрнесту. Верил, что человек столь дотошный и преданный своему делу обязательно найдёт истину.              И я оказался прав.              Эрнест… Даже во время расследования я продолжал думать о нём. От одного упоминания его имени по телу пробегали мурашки. Я ловил себя на том, что слишком часто возвращаюсь к его образу: вспоминаю холодные спокойные глаза, тонкие аккуратные уста, привычный запах сигарет и кофе, его голос.              Я понимал, что зациклился на нём не просто так — я полюбил Эрнеста. Не сразу. Со временем.              Сначала — лёгкая симпатия. Потом — сильное физическое влечение. И в итоге — влюблённость.              Я уже не помнил, когда в последний раз влюблялся. Но точно знал: эта любовь не похожа на предыдущие. Несмотря на свою любвеобильность, по-настоящему я любил немногих. И каждая такая любовь заканчивалась болью или трагедией.              Оглядываясь назад, я понимал: причиной разрыва всегда становились разные желания. Мне нужен был человек, с которым я вижу будущее, которого обожаю и желаю — телесно, эмоционально, интеллектуально. Но камнем преткновения неизменно оставалась моя двойная жизнь. Я не мог оставить семью, не мог бросить супругу и детей. И никто из моих возлюбленных не мог с этим смириться.              Я не раз думал о том, как Эрнест отреагировал бы на моё признание. Как посмотрел бы на меня после первого поцелуя. Что сделал бы, если бы я впервые взял его за руку. Что сказал бы после первой совместной ночи.              Но невозможность приблизиться к нему даже эмоционально оставляла меня ни с чем. Для меня он был недосягаем. Однако это не мешало мне любоваться им на расстоянии, не прибегая к физическому контакту, который его пугал.              Я всё чаще ловил себя на том, что каждое его движение кажется особенным: то, как он наклоняется над бумагой, его медленная, грациозная походка. Всё в нём казалось чарующе красивым. Каждое слово отзывалось во мне эхом, от которого сердце билось быстрее. Меня поражало, как один человек может быть одновременно холодным и притягательным, сдержанным и наполненным особой харизмой.              Даже в мыслях я обращался к нему с нежностью и бережностью, которой не испытывал ни к кому другому. Всё в нём казалось совершенным — даже недостатки: резкость в голосе, излишне спокойный, почти безумный взгляд, его брезгливость.              Я хотел чаще слышать его смех — тихий, редкий, почти незаметный, но бесконечно любимый. И каждый раз, когда он смотрел мне в глаза, мир словно сужался до одного человека — до него.              Больше всего я боялся, что однажды потеряю право наблюдать за ним. Что больше никогда не увижу этих холодных глаз, в которых скрыта целая вселенная мыслей и загадок.              Вот почему я не настаивал на бурном развитии наших отношений. Я боялся, что всё повторится, как и с прошлыми возлюбленными. Но где-то в укромном уголке сердца всё же теплилась надежда, что в этот раз всё будет иначе…              

***

      Pov author:              На седьмой день болезни Эрнеста Виктору позвонил Вит из дома, осведомив о том, что Эрнест уже весьма бодро встаёт с постели, сквернословит, ворчит и всё порывается выйти на улицу. Но он вместе с гувернантками старается удержать его дома. Эта новость обрадовала Виктора, он сам не заметил, как, слушая Вита, улыбнулся.              И уже спустя несколько секунд после того, как положил трубку, решил: нужно ехать домой. Долго удерживать этого упрямца в постели никому не под силу. А вот Виктор мог бы посоревноваться с ним в упрямстве и пресечь желание Киллермана выйти на свежий воздух. Как-никак, на улице было −15. А с учётом страшно высокой влажности в пригороде Лондона Виктор знал: уже через несколько минут, проведённых на улице, мороз щиплет не только за щёки и нос, но и за все остальные части тела, во сколько бы слоёв одежды ты их ни спрятал.              Бегом вернувшись домой, он не заметил ничего необычного: тишина, спокойствие, дочки занимались с репетиторами, супруга уехала на встречу со своей лучшей подругой детства. А Эрнест…              А что же Эрнест?              Виктор узрел его в спальне. Там молодой человек лежал на постели, к которой его придавил огромный пёс. Кани, виляя хвостом, радостно глядел на своего уже выздоровевшего хозяина. Виктор крайне тихо открыл дверь и не смог сдержать улыбки: Эрнест был таким расслабленным и домашним. Волосы его лежали в беспорядке, как у нахохлившегося воробушка — так и хотелось назвать его воробушком, но Виктор знал: ничем хорошим это не закончилось бы. Поэтому он решил воздержаться и сказал лишь:              — Смотрю, вам лучше.              Эрнест молниеносно обратил на него внимание и удивлённо произнёс:              — Виктор?              — Простите, я не навещал вас пару дней — было много работы в городе.              — Не извиняйтесь, — приподнявшись на постели и поправив волосы, буркнул Киллерман, на что Виктор только кивнул, ответив кратко:              — Как скажете.              — Мне лучше. Жар спал, но ваши злющие гувернантки во главе с Витом не дают мне выйти на улицу. Не драться же мне с ними, — поглаживая обеими руками большую мохнатую и счастливую голову своего пса, так удобно распластавшегося на нём, пожаловался Эрнест. Виктор присел рядом.              — Да. Я наказал не пускать вас, — признался Барнетт, и Эрнест резко поднял взгляд на него. Без злости, без удивления, но с мягкой тенью благодарности и наигранной обиды.              — Но… вы видели, какой там снегопад? Я имею право насладиться им!              — Эрнест, у вас сейчас слабый иммунитет, и не мне вам об этом напоминать. Поэтому постарайтесь, по возможности, не простужаться.              — Я требую насладиться кислородом! — будто заключённый, строго попросил Эрнест, уставившись суровым взрослом на Виктора.              — Если вы хотите подышать, я могу сходить с вами на улицу.              — Хорошо. Пойдёмте, — еле успел он договорить, сказал немедленно поднявшийся с кровати Эрнест. Виктор удивился скорости, с которой он собирался. Меньше, чем через минуту, он уже стоял у двери. На нём были домашние брюки, шерстяной кардиган поверх рубахи, пальто, тёплые носки и тапки, а в зубах он уже зажал сигарету.              Барнетт вздохнул, не предосудительно, а по-доброму и, сняв с вешалки в углу комнаты шарф, протянул его юноше. Они отправились на улицу. Предпочтений к месту прогулки у них не было, Эрнест просто пошёл к кухонной двери, которая вела сначала в тёмный тамбур для хранения продуктов, а после на задний двор дома.              Но только ступив на лестницу, ведущую из дома на улицу, Киллерман легонько поскользнулся. Виктор уверенно схватил его за ворот пальто.              — Осторожно. От перепадов температур у нас весь задний двор — как каток.              — Это даже лучше, — одной рукой схватившись за перила, а другой за плечо Виктора, прохрипел Эрнест, спускаясь вниз.              — Почему же?              — Никто не рискнёт сюда выйти, кроме нас с вами.              — Да, мы здесь единственные идиоты… — кивнул Виктор и, пока врач прикуривал сигарету, мужчина не смог удержаться от комментариев. — К слову об идиотизме. Вы забыли перчатки.              — Чёрт с ними, — убрав зажигалку в карман и вздрогнув от холода, фыркнул Эрнест. — За пять минут руки не отморожу.              — Я же просил вас не студиться.              — Разве? Я уже и забыл, — наплевательски ответил Эрнест на волнение мужчины. Виктор оскорбился, но виду не подал. Он встал прямо рядом с Эрнестом и, подождав несколько секунд, вновь пристал к нему.              — Возьмите мои, — недовольно произнёс Виктор, буквально ткнув Эрнесту в лицо перчатками.              — Благодарю. Но не стоит, это же ваши перчатки, — отодвинув от себя руку Виктора, терпимо сказал он. Но всё же уголок губ скривил.              — И что? — вновь ткнув перчатками в лицо врача, невозмутимо вопросил мужчина.              — То, что это ваши перчатки, — грубее оттолкнув от себя руку Виктора, уточнил Эрнест.              — Так я же совсем не жадный, — всё так же буднично произнёс Барнетт, снова махнув перчатками в сторону лица Киллермана, но тот успел пригнуться. Он с возмущённым взглядом посмотрел на Виктора и, зажав сигарету в зубах, тяжело вздохнул.              — Ну как хотите. Уступлю вам, — якобы делая одолжение Эрнесту, сказал Виктор и убрал перчатки в карман.              — Я одолжу их у вас, когда придёт время прибирать за кошками во дворе, — затушив сигарету о перила, съязвил Эрнест, медленно и осторожно забираясь по лестнице обратно в тёплый дом. — Ох, ну и стужа, — подпрыгивая от холода, причитал он, а Виктор, идущий за ним следом, молча соглашался, потирая ладони:              — Бр-р-р…              В коридоре Виктор заботливо снял с Эрнеста пальто. Молодой человек, пусть и скривив лицо, великодушно позволил ему сделать это. Естественно, не оставив без комментария.              — Я и сам могу.              — Приятно слышать это от человека, который пять дней не мог даже самостоятельно поесть, — сострил Виктор, вешая пальто Эрнеста на плечики. Вдруг по лестнице раздались торопливые шаги. Молодые люди подняли взгляд, наблюдая за тем, как к ним на встречу спускалась Катрин.              — Ох, мистер Киллерман, мистер Киллерман! — прильнув к молодому врачу, взволнованная Катрин взяла его за руки. — Боже правый, вам уже лучше?              — Да, благодарю, мне намного… То есть намного лучше, — в замешательстве от столь радушного жеста хозяйки дома произнес Эрнест. И совершенно скромно добавил: — Прошу, зовите меня просто Эрнест.              — Конечно, конечно. Эрнест, девочки очень переживали за вас, пока вы болели, они столько говорили о вас, так волновались. У Агнии есть подарок для вас по случаю выздоровления. Не составите ли вы нам компанию за сегодняшним ужином? — любезно тараторила Катрин.              Виктор застыл на месте от столь радушного отношения к Киллерману, которого его супруга до недавнего времени считала крайне недобропорядочным человеком. Эрнест и вовсе обомлел от такой любезности: казалось, с каждым словом Катрин его рот открывался всё шире и шире — вот-вот достанет до пола, а глаза округлялись так, словно он в мае застал снег.              — Как я могу отказаться? — слегка дрожащим от волнения голосом, стараясь показаться милым, ответил Эрнест. Но голову он медленно поворачивал в сторону Виктора и несколько раз, стрельнув на него глазами, мягко улыбался Катрин. Со стороны он выглядел как человек, который нехотя соглашается на абсолютно равнодушную ему затею.              Всеми невидимыми и видимыми знаками Эрнест старался намекнуть Виктору на нависшую над ним проблему в лице его супруги. И только когда Барнетт обратил внимание на комично дрожащую ногу юноши, он вмешался:              — Боюсь, что можете, — сделав шаг навстречу, мужчина взял руки Эрнеста в свои и опустил их. — Катрин, у него ещё осталась лёгкая температура и недомогание. Негуманно подпускать детей к больному.              Поняв, куда клонит Барнетт, молодой человек тотчас притворился более вялым и немощным, чем был на самом деле. Он чуть прикрыл веки, сделал изнеможденное выражение лица и даже телом слегка обмяк.              — Ох… наверное, ты прав, — тоненько прощебетала Катрин, метаясь жалостливым взглядом между супругом и Эрнестом.              — Ты же видишь, дорогая, что Эрнест пока энергией не пестрит. Совсем слаб, — рассказывал Виктор и, для пущей убедительности, придерживал Киллермана под руку, приобняв его.              — Ох, вот же страшная зараза вас так подкосила, — сожалела Катрин, приложив ладошки к груди.              — Не волнуйся так, милая. Ему уже лучше. Того гляди через недельку вообще полностью здоров будет, — спасая Эрнеста от своей супруги, щебетал Виктор.              — Простите, простите, может, в другой раз… я обязательно смогу отужинать с вами и девочками… — болезненно и в крайней мере раздосадованно обещал Киллерман тихим голоском.              — Не волнуйтесь об этом. Главное — выздоравливайте, Эрнест! Не волнуйтесь, — кричала ему вслед Катрин, совершенно умилённая тем, как этот молодой человек умудрился так очаровать её дочерей. Супруга Виктора поистине верила, что дети более проницательны к людям, нежели взрослые. И раз её дочери сочли Эрнеста человеком доброй души, то так оно и есть.              — На кой черт вы пообещали ей отужинать с нами? — яростно хлопнув дверью, возмутился Барнетт.              — Ваша супруга — само очарование. И, черт возьми, она из меня всю душу вытрясла своей милостью. Я бы согласился, даже если бы она предложила мне отведать гуталина!              — Понимаю, — мягко ответил мужчина на искромётное заявление Эрнеста. — Простите, Катрин бывает немного нетактична.              — Ну что же вы так о ней. Она, напротив, очень вежлива и тактична.              — Всё же она не заметила вашего состояния, — настаивал Виктор на своём, пока Эрнест, подойдя к умывальнику, тщательно обмывал руки с мылом. Пусть он и мастерски притворился непоколебимым, но на самом деле, когда его оголённые руки коснулась Катрин, а после Виктор, всё внутри сжалось. То ли от неприятности жеста, то ли от смущения и брезгливости.              — Это просто невнимательность. Не каждому дано замечать мелочи. Думаю, излишняя слежка за мелочами и высокоактивная внимательность — это скорее отклонение, чем хорошая черта характера. Поэтому с вашей супругой всё хорошо.              — Это я и сам знаю, — присаживаясь на стул напротив письменного стола Эрнеста, согласился Виктор. — Она не волнуется по мелочам — и это не может не радовать меня, как того, кому бы она жаловалась на эти самые мелочи.              — Значит, она была ребёнком, выросшим в стабильности, — шустро, но тщательно протирая руки полотенцем, заключил Эрнест.              — Это правда. Катрин из очень порядочной и стабильной во всех отношениях семьи. И я стараюсь эту стабильность поддерживать, чтобы она не думала о лишнем, — важным тоном произнёс Барнетт, и врач задорно ухмыльнулся.              — Конечно, «о лишнем» — по вашему мнению!              — Естественно.              — Вы авторитарный человек, Виктор, — повернувшись к мужчине, резко выдал молодой человек, направляясь к столу, где он хранил спирт для обработки рук.              — Я лишь пытаюсь сохранить для неё видимость хорошей семьи, примерного брака и стабильности! Не вам судить меня, — поднявшись с места, бросил Виктор, подходя к Эрнесту со спины, пока он перед зеркалом протирал руки спиртом.              Мужчина никогда не принимал подобного рода замечаний и комментариев по поводу собственной семьи. Это всегда казалось ему неуместным, с грубым и совершенно наглым видом нравоучений.              Киллерман остановился протирать руки. Он вдруг заметно погрустнел, веки его задумчиво прикрылись, после он одарил взором свои небесные, но несчастные глаза — отражение Виктора в зеркале.              — И вам не больно… жить лишь ради видимости? — тихо, без тени прошлой усмешки, искренно спросил Эрнест. Они столкнулись взглядами прямо в зеркале, и Виктор устало вздохнул, отвернувшись. Тема для обсуждения была болезненной. Но Эрнест был для него тем человеком, с которым он готов был говорить обо всём. И что самое главное — с неподдельной честностью.              — А сломать уже сломанную руку больно? — спокойно сказал мужчина, не ожидая ответа. Эрнест понял и промолчал. — Вот и я думаю, что больно… Эрнест… Мы рождаемся, растём, живём и умираем в авторитарном обществе. Оно ужаснейшим образом требует от нас, от всех, одного и того же. Оно требовало от меня семьи, детей, дома, работы и общепринятой нормальности. Я сделал всё это, пусть и не хотел…              — Неужели вы никогда не скорбели о той жизни, которую могли бы прожить, будучи самим собой, а не притворщиком в угоду окружающих? — следуя взглядом за Виктором в отражении зеркала, вопросил юноша.              — Думал… Думал… Но слишком поздно… Я подумал об этом позже, чем об общепринятом «правильно».              — Вот и боль, — понимающе склонив голову, сказал Эрнест.              — Торопливость под стать большинства, — кивнул Виктор, вздыхая, присев обратно на стул.              — Они начинают дрессировку человека слишком рано. Почти с пелёнок. Едва человек научился держать ложку, ему уже объясняют, как правильно держать голову. И желательно — пониже. Авторитарный режим вечно торопит! Ему нужно всё и сразу: идеальный гражданин к восемнадцати, идеальный работник к двадцати, идеальный муж и отец к двадцати пяти, идеальный труп к пенсионному возрасту. И даже когда по сути у человека есть уже всё по общепринятым законам режима — он, черт возьми, должен быть счастлив! А он вдруг страдает… — подойдя к постели, Эрнест присел на край.              Невооружённым взглядом было видно, как он удручён и огорчён собственными словами. Он говорил их не с возмущением, не бегло, а осторожно, мягко, с болезненным пониманием.              — Это выгодно нашему режиму, — пожав плечами, поддержал его Виктор с обыденным выражением лица. Будто речь идёт о выборе вина на ужин, — страдающий человек намного слабее счастливого. Он не способен бороться, у него нет сил на это.              — Совершенно… — понимающе кивает Эрнест. — Совершенно точно, что он в разы слабее, когда уже нагромождён сотнями обязанностей, которые должен выполнять на благо государства, общественности, семьи, профессии. И всё для того, чтобы сил на глубинные мысли не оставалось… Они отнимают у нас время, чтобы мы не успели обдумать. Они отнимают образование, чтобы мы не успели понять и воспротивиться тому ужасу, который они творят с нами… Мы попали под эту машину авторитаризма, как только родились.              — Но у вас было время. Ваш брат позаботился о вас, дал вам время и защиту от системы, дал и образование. Обо мне некому было заботиться, — холодно, со знанием дела, рассуждал Виктор. Цыкнув, он поднялся. — В конечном счёте… Что сделано, то сделано. И ни моя супруга, ни мои дети не виноваты в том, какой выбор я сделал второпях. Ответственность за их благополучие на мне. Они не должны нести ответственность за то, какой я на самом деле. Я должен сделать для них всё.              — А вы… — подняв свой взгляд на Виктора, вопросил Эрнест, совершенно стараясь скрыть жалость в собственных глазах.              — Что я? — без лишних чувств уточняет Виктор.              — Кто для вас сделает всё?              От этого вопроса дыхание Виктора замерло. Не потому что он был неожиданным или из ряда вон личным, а потому что этим вопросом задавался и сам Виктор уже не первый год.              И те умозаключения, к которым он успел прийти спустя долгие годы жизни, никак не помещались в краткий и всеобъемлющий ответ. Виктор не хотел отвечать сухо, но в целях защиты мог бы ответить именно так. Однако он знал, что Эрнест не тот человек, который заденет его осуждением или будет предвзят. Он, напротив, всегда был удивительно понимающим и очень бережным. Отчего Виктор всегда шёл к нему навстречу. И сейчас тоже.              — Знаете… будучи отличным от большинства, тяжело найти того, кто сделал бы для тебя всё так же, как ты сделал бы всё для него… Может, этого человека и вовсе никогда не будет в моей жизни… Но, значит, такова судьба.              — Вы же мучитесь… — от непонимания брови молодого человека нахмурились, а сам он сгорбился. Плечи сами тянули его вниз, словно от тяжести той правды, которую он услышал сегодня.              — Но моя семья не должна разделять со мной эти мучения… — заключил Барнетт и, натянуто улыбнувшись, поспешил покинуть спальню Эрнеста.              — Я принесу вам чай с мёдом и ягодами. Прошу только, не открывайте окно — потом комнату не отогреете…              — Вы знаете, что все великие открытия в этом мире были созданы отличными от других людьми? — подал Эрнест голос, когда Виктор уже было подошёл к двери и хотел уйти. Но услышав молодого человека, он тут же остановился. — Если позволите — уникальными людьми, и ведь каждый уникальный человек так или иначе в самом начале боролся с общепринятой правильностью, был непонят, оскорблён и даже унижен. Но в конце концов именно он пришёл к великому открытию! И не вопреки своей индивидуальности, а благодаря ей! — голос Эрнеста звучал ровно и уверенно. Даже вдохновляюще.              Виктор слегка обернулся в его сторону и почувствовал, с каким восклицанием Киллерман смотрел на него.              — Я не силён в политике или социологии. Но всё же… — громче прежнего заявил Эрнест, поднявшись с кровати, но, встретившись с Виктором глазами, умерил пыл. Мужчина перед ним был удивительно неуверенным, непривычно подавленным, но явно старался скрыть это за маской обыденности. Однако от Эрнеста он не утаил истинных чувств. — Считаю, что чем сильнее система будет настроена на уравнивание всех под одного, на нормализацию всех и каждого — тем меньше мы будем совершать открытий. Меньше личностного, интеллектуального, эмоционального, социального развития и разнообразия. Будет царить повсеместная глупость от глупости, злость и совершенно слепая ненависть… Так мы же перестанем быть людьми к тому времени… В какой-то момент мы перестанем быть личностями. Станем серийной продукцией! Стандартизированными. Одобренными. Сертифицированными. Функциональными. Прекрасными экземплярами вида Homo Submissivus — человека покорного, не задающего вопросов и благодарного за поводок, — широко распахнув глаза, тише прежнего заключил Эрнест.              Он смотрел куда-то в пустоту, не обращая внимания ни на что. На несколько секунд время вокруг остановилось.              — А… Эм… — поняв, что мысль его зашла совсем в иное русло, врач вздрогнул и скромно поспешил реабилитироваться. — Я хочу сказать, что вы отличный от нормы человек, и потому вы уникальны. В хорошем смысле этого слова. А вне нормы, как правило, находятся либо величайшие умы человечества, либо его главные угрозы. Иногда — и то и другое. Уникальность — это не дефект, а раздражающий, неудобный, опасный дар. И, поверьте, куда более здоровый симптом, чем идеально отформатированная «нормальность». Не стоит ненавидеть себя за уникальность или вовсе считать её изъяном…              Киллерман подошёл к двери и открыл её перед Виктором, тот, немного замешкавшись, вышел.              — К слову… чай ваш с красными ягодами отвратителен, — между прочим скромно подметил юноша, вскинув брови. —Так что оставьте его себе. А я люблю зелёный чай с мелиссой, — заключил Эрнест, захлопнув дверь перед лицом Виктора, который как умалишённый расплылся в глупой улыбке…              

***

             Сегодня лондонская пристань поутру была чем-то из рода фантастики. Слишком светлая, слишком ясная, почти вызывающе солнечная для города, привыкшего к облакам, теням и мраку любого рода. Солнце ложилось на реку мягко, и вода отвечала ему холодным серебристым блеском, словно отполированная металлическая поверхность.              Эта пристань старых лет не пользовалась столь же оглушительным спросом, как центральный лондонский порт. И, что скрывать, в последние годы была в плачевном состоянии. Но её совершенное внешнее уродство, не мешало насладиться особенной атмосферой.              Деревянные настилы причала несли на себе следы времени: неглубокие трещины, вытертые грани досок, едва заметные вмятины от каблуков, оставленных людьми, которые давно ушли. Канаты, аккуратно намотанные на чугунные кнехты, напоминали реквизит, забытый после вечернего спектакля. Немного потёртые, но всё ещё готовые к исполнению своего назначения.              Людей здесь почти не было, но пристань не казалась мёртвой: кто-то прогуливался с собакой, кто-то нашёл здесь укромное место для того, чтобы выкурить сигаретку.              У самого края воды сидел пожилой мужчина в потёртом пальто и старом твидовом кепи. Удочка в его руках выглядела скорее предлогом, чем инструментом — леска вяло уходила в реку без особой надежды на улов. Рядом, на скамье, стояла дряблая сумка, внутри которой прятался шкалик. Время от времени он прикладывался к бутылке, чтобы согреться не только душой, но и телом, пряча жест в ладонь с деликатностью человека, стыдящегося не порока, а его публичности. Своего рода интеллигент.              Возле старых отсеков, где в рабочие дни выгружали рыбу, сновали бездомные кошки — худые, настороженные, с привычкой держаться в тени. Они бродили вдоль ржавых люков и пустых ящиков, обнюхивали щели, переговаривались короткими, хрипловатыми звуками и время от времени замирали, прислушивались.              Воздух был наполнен сдержанными запахами: реки, сырого дерева, далёкого дыма. Шум города доходил сюда приглушённым, словно сквозь кулисы: где-то вдали мерцали блики воды, над ней лениво переговаривались чайки, и их голоса звучали не резко, а как ненавязчивые реплики на заднем плане.              Фасады старых складов, выстроившихся вдоль берега, под солнечным светом казались менее суровыми. Кирпич становился мягче по тону, пусть и был по прежнему грязным, оконные стёкла отражали небо с неожиданной лёгкостью, а старые деревянные лестницы и перила отбрасывали тонкие, графичные тени.              В этой редкой ясности ощущался покой, почти эстетическое удовольствие. Лондон, обычно сдержанный и угрюмый, на мгновение позволял себе выглядеть умиротворяющим и светлым, настолько, что даже казался дружелюбным.              Виктор в полной мере мог бы насладиться столь ясной и благоприятной атмосферой сегодняшнего дня, если бы то и дело не слышал у себя под ухом жалобы, ироничные замечания и нескончаемый поток критики касательно всего.              Сегодня Виктор прибыл на сопровождении инспектора Флетчера, Эрнеста и нескольких полицейских, которые точно так же невзначай в гражданской одежде прогуливались вдоль пристани. Дело было в том, что давеча один из дежурных видел, как Ландри Бломро поутру с этой самой пристани уходил. Во сколько он туда пришёл, что он там делал и сколько времени провёл — известно не было.              — В это время он должен быть на пристани, — отчеканил Виктор, поджигая сигарету, Эрнест потянулся к нему, зажав в зубах другую, и тоже прикурил.              — Поразительные пролетарские привычки у воров нынче, — подметил Киллерман, дрожа от холода, и, выдохнув, тут же недовольно встрепенулся. — Да что ему в такой дубак по пристани гулять вздумается?!              — Ну, вам же вздумалось недавно среди ночи выйти на лютый мороз, чтобы выкурить сигаретку-другую, глядя на замёрзшую речку, — без лишней суеты напомнил чрезвычайно спокойный Виктор, осматриваясь вокруг.              — Вы следили за мной?!              — Нет. Просто я тоже курил, но у окна. А то, что наши с вами местонахождения чудесным образом пересеклись в одно и то же время, — это воля судьбы.              — Эрнест, что вы вообще тут делаете? — спросил Флетчер с усталостью и сдержанным раздражением.              — Инспектор, ему не перед кем пестрить недовольством дома, никто его слушать не хочет. Поэтому я и взял его с собой.              — Чтобы это слушал я? — вскинув брови, удивился инспектор.              — Секундочку, вы меня с собой не брали! Это я удостоил вас чести провести время в компании моей скромной персоны, — элегантно стряхнув пепел с сигареты, поправил его Эрнест со спокойным видом.              — А завтра вы попросите чек за такую компанию? — ухмыльнулся Барнетт. Эрнест медленно повернул голову в его сторону и с видом достойной оскорбленности спокойно, но ёмко ответил:              — Хам! — резко отвернувшись, молодой человек вальяжно зашагал в другую сторону.              — А… Эм… А как же…              — Пусть идёт, — сказал Виктор, остановив неразборчивое бормотание Флетчера, пребывающего в замешательстве. — Может, он раньше нас наткнётся на Ландри.              — Эрнест, имейте в виду, вы на службе! — громко напомнил ему Флетчер об обязанностях, на что тот только воскликнул:              — Я вам не раб монархии!              — Ц… Вот же циник, — тише прежнего цыкнул инспектор.              — И это мне говорит полисмен, — бросил ему в ответ Эрнест.              — Будет вам. Без него было бы совсем уж скучно, — пожал Барнетт плечами и, переглянувшись с другими полицейскими поблизости, жестом дал понять, что пора расходиться. Шансов встретить сегодня Ландри было немного, но всё же они имелись. И попробовать найти его здесь стоило.              Виктор и инспектор отправились в противоположную от Эрнеста сторону.              — Совершенно невыносимый человек… — буркнул себе под нос юноша, прогуливаясь по пирсу.              Наконец-то он был окружён тишиной и спокойствием, но от чего-то не был рад этому. Со временем, проведённым рядом с Виктором, Эрнест уже и забыл, какого это — вечно пребывать в спокойствии внешнего мира. И оно медленно, но верно становилось для него ненужным и чуждым.              Даже сейчас ему хотелось избавиться от этого давящего спокойствия. Благо Эрнест заметил на пристани мужчину и, подсев рядом, тяжело выдохнул. Небритый мужчина обратил на него внимание и, повернувшись, понимающе кивнул:              — Согласен, сынок.              Эрнест не отреагировал на слова мужчины и продолжил молча сидеть, потирая руки. Ему было приятно такое абсолютное, пусть и пустое понимание.              — Не скажете, отчего тут такая гробовая тишина? — поинтересовался Киллерман.              — Так выходной день. Вчера все пили, сегодня отсыпаются. Никто и не работает, — прозвучал ответ низким и хриплым голосом.              — Вот как…              Мужчина достал бутылку из своей дряхлой сумки и протянул её юноше, спросив:              — Будешь?              Эрнест жалостливо свёл брови и принюхался к бутылочке. Ох, как бы хотелось ему согласиться, как бы хотелось выпить, выпить хорошенько, но… Виктор был совсем поблизости, более того — обладал совершенным чутьём и легко смог бы понять, что Эрнест выпил.              Киллерман человеком радикальным никогда не был. А потому ни Виктор, ни его ориентация, ни его влюблённость не казались ему чем-то странным. Просто что-то в этом человеке его очень волновало, так сильно, что он не мог требовать взаимности ни от своего сердца, ни от своего тела.              — Ох, знали бы вы, как трудно мне отказаться… — борясь с жаждой испить спиртного, сказал Эрнест, и мужчина понимающе буркнул:              — Ну так.              — Но вынужден отказаться, — резко отстранившись от горлышка бутылки, с разочарованным видом отвернул юноша голову.              — Здоровеньким умереть хочешь, — пожал мужчина плечами и приложился к бутылке. Эрнест тут же потянулся к нему и с видом изголодавшегося человека следил, как он пьёт. И невольно сглотнув, заставил себя отодвинуться.              — Да нет… — в расстройстве кивнул Эрнест, — поспорил я с одним сэром, что смогу не пить некоторое время. Вот мучаюсь.              — Тогда правильно, сынок. Спор — дело чести, — похлопал он по плечу Эрнеста, глаза которого тут же то ли удивлённо, то ли устало распахнулись шире.              — Мда… Моей чести, — прикурив, ответил он. Мужчина и Киллерман одновременно вздохнули.              — Держите его! — послышалось вдали пирса.              Эрнест вместе с дедушкой синхронно повернулись в сторону звука. Один из полицейских мчался вдоль причала, сбивая локтем висящие канаты, проскальзывая между деревянными стойками и ржавыми кнехтами. Под ногами скрипели доски, отзываясь сухим, тревожным треском, словно сама пристань возмущалась его поспешным вторжением.              Флетчер вдруг вырвался из-за угла и рванул вперёд, высокий, собранный, с лицом напряжённым, как взведённый курок.              — Ландри! Остановись, гад! — крикнул он, и голос его разнёсся над водой, ударившись о корпуса лодок и вернувшись эхом.              Ответа не последовало.              Виктор бежал следом — быстрее, чем от него ожидали, с редкой, холодной решимостью человека, который догоняет не просто беглеца, а собственную незавершённую мысль. Ветер рвал полы его пальто, волосы выбивались из аккуратной причёски, дыхание становилось резким, но взгляд оставался ясным и цепким.              Ландри резко свернул, едва не налетев на Эрнеста и старика с удочкой. Тот отшатнулся, выругался, едва не уронив бутылку, спрятанную в бумажном пакете. Её с отчаянным рвением спасал не только сам мужчина, но и Эрнест.              — Держите! Держите, дедушка! — воскликнул он, спасая алкоголь, а после, подорвавшись с места, проследовал за преступником.              — Куда вы?              — Я должен видеть продолжение банкета! — выкрикнул Эрнест, торопливо шагая в сторону складов, куда секундой ранее ринулся Бломро.              — Вот любопытная молодёжь пошла, — покачав головой, цокнул мужчина, вновь приложившись к бутылке.              Эрнест без особого энтузиазма следовал по узким проходам мимо складов и контейнеров. Беглец пропал из вида юноши на несколько секунд, и он даже успел расслабиться. Эрнест, запутавшись в лабиринте портовых сооружений, решил развернуться и размеренным шагом пойти обратно. Вдруг преступник перепрыгнул через низкое ограждение, приземлился неуклюже, но удержался на ногах. И столкнулся лицом к лицу с Эрнестом. Киллерман, ошарашено взглянув на преступника, замер на месте, как и он сам, а после, учтиво отойдя в сторонку, произнес:              — Прошу.              — Благодарю, — выпалил тот и вновь ринулся бежать.              Ну, не был по натуре своей Эрнест человеком так легко участвующим в погонях, каких-либо разборках и тому подобной вакханалии. Да и тем более только взглянув на этого бугая, Киллерман сразу вспомнил, как болел его нос после их прошлой встречи.              С другой стороны узенького прохода показался Виктор и мистер Флетчер, которые с настоятельным требованием в голосе кричали:              — Эрнест, держите его! Держите!              Эрнест только спокойно пошёл обратно на пирс, а Виктор и Флетчер бегом направились за преступником.              «Сейчас! Прямо-таки разбежался! В прошлый раз это чуть не стоило мне носа», — размышлял Эрнест. Ему была чужда вся эта беготня.              — К складам! — выкрикнул кто-то из полицейских.              В узком проходе между старыми рыбными отсеками мелькнули кошки — худые, настороженные, как тени прошлых лет. Они метнулись в стороны, уступая дорогу человеческому страху.              Запах соли, гниющего дерева и старых сетей смешался с запахом пота и пороха от взведённых револьверов.              Эрнест вышел с другой стороны пирса и увидел, как к нему навстречу снова бежит преступник.              — Чëрт, да, что же ты не отцепишься от меня, — недовольно буркнул Эрнест, спрятавшись в небольшой проём между контейнерами, и споткнулся о сломанные вëсла. К нему пришла идея.              — Так, а если, — подняв весло и зажав зубами сигаретку, он поразмыслил. — Угу. Ну, в целом. Ну а что, отлично будет, — вслух рассуждал Эрнест и, соорудив лёгкую конструкцию из вëсел, он отошёл на шаг и удовлетворительно кивнул:              — Угу!              Киллерман выглянул из-за своего укрытия, и Ландри оказался всего в нескольких метрах от него. Он был уверен в своей идее, а потому, вновь спрятавшись, посчитал до трёх, пнул одно весло. Второе тут же рухнуло.              Ландри, убегающий от полиции, обернулся на бегу — всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы весло успело звонко треснуть его прямо по голове.              После Эрнест уверенно вышел из своего укрытия и, элегантно обхватив сигарету двумя пальцами, стряхнул дотлевший краешек.              — Эрнест, он же нам живой нужен! — закричал на него ошарашенный Виктор, который, как и другие, застыл в изумлении.              — Свод черепа — наикрепчайший участок кости! Веслом его не сломать. И не кричите на меня!              

***

      После задержания преступника его в радушном сопровождении полицейских доставили в отдел для допроса.              Сцены насилия были приемлемы для Виктора, но никак не для Эрнеста, а потому он решил посидеть на лавочке рядом с отделением. Держа в руках карманный справочник естественной философии Гиппократа, Эрнест провёл рядом с отделением почти два часа, то и дело что-то конспектируя в своём блокноте и время от времени испытывая лёгкий культурный шок.              Мимо него в отделении полиции то и дело проходили новые посетители: то пьяный дебошир, которого аж впятером полисмены затаскивали в отделение, то истеричная дамочка, лупасившая своей сумочкой оштрафовавших её блюстителей закона, то блаженные мужчины преклонного возраста, быстро семенящие вокруг полицейских и уговаривавшие их на снижение строгости наказания за глупый проступок.              Иными словами, посмотреть было на что. Поэтому иногда он отвлекался, и вот, когда пошёл третий час его умиротворённого времяпрепровождения, оно вновь было разрушено внешними обстоятельствами.              — Нет, ну как же вы не понимаете? — донёсся до ушей Эрнеста знакомый голос, звучащий непривычно разжалобленным. А следом ярко послышался суровый и громкий, явно бескомпромиссный тон, который больше был похож на лай бульдога.              — Не понимаю!              Обернувшись на эти возгласы, он без грамма удивления увидел мистера Флетчера и Пьера, бегло спускающихся по лестнице из участка. Пьер выглядел взволнованно и был рассеян, он кружился вокруг инспектора, как возбуждённый самец попугая крутится вокруг самки. Флетчер был более угрюм, лицо его было сморщено от недовольства, а морщинистые щеки даже покраснели от злости. Со стороны могло показаться, что провинившийся сын старательно оправдывается перед грозным отцом, который вот-вот отвесит парнишке крепкой отцовской оплеухи.              — А вы поймите!              — Не хочу даже понимать! Почему я ни с того ни с сего должен…              — Вы не должны! — перебил инспектора Пьер, преградив ему путь собой, выставив руки вперёд.              — Вот именно! Я не должен! — возмутился Флетчер, одним грубым движением руки убрав Пьера со своего пути. Но криминалист не унимался, он схватил инспектора под руку и, столкнувшись с ним лицом к лицу, уважительно произнёс:              — Но великодушно можете! — инспектор раздражённо заурчал, словно разъярённый кот, и отпихнул от себя приставучего коллегу.              Сбегая по лестнице за мистером Флетчером, будто собачонка за табуном, Пьер что-то тараторил. И внезапно заметил Эрнеста, бодро восседающего на лавочке и бесстрастно наблюдающего за ним и инспектором. Поза его была расслабленной, но уверенной: он, облокотившись на спинку лавки, закинул ногу на ногу. В одной руке молодого врача была сигарета, которая выдавала его стремление расслабиться от повседневной суеты, а в другой он вяло держал книжку.              — Эрнест? — подпрыгнув на месте, словно пружина, воскликнул Пьер и, махая рукой, вместе с инспектором направился в сторону своего нового выдающегося друга. В Эрнесте он увидел шанс решить разлад между ним и таким твердолобым, но не бесчувственным Флетчером.              — Ох, Эрнест, прошу вас! Прошу, ну скажите же вы ему! — с умолением в тоне бросился к нему Пьер, стараясь притормозить шаг инспектора.              — Что сказать? — без капли сомнения уточнил Киллерман, даже не изменив выражения лица и своей позы.              — Что я не смогу присутствовать на заседании суда в эту среду, потому что я… помогаю вам.              — Ах. Вы о переезде в моё студенческое жильё? — молниеносно сориентировавшись в ситуации, исключительно правдоподобно вопросил Эрнест.              — Именно!              — Вы же квалифицированный медик! Какой из вас студент? — недоверчиво повëл усами Флетчер.              — Отличный! — вскочив с места, уверенно заявил Эрнест и, зажав сигарету в зубах, убрал лист в карман жилета. — Я повторно поступил для повышения квалификации. А что вы думали, я имею право работать в любой медицинской дисциплине? Нет, друг мой. Это работа с жизнью! С судьбами людей! Она требует особенной подготовки, да что я вам объясняю, вы же и сами ответственны за человеческие судьбы. Вы всё и так понимаете.              Эрнест был более чем убедителен: он говорил уверенно, красноречиво, интонация его была яркой и правдоподобной. Он заискивал перед инспектором, готов был обвести его вокруг пальца. Он не знал, зачем помогает Пьеру, однако считал это мерой необходимой. Более того — знал: такой человек, как Пьер, не останется в долгу.              — Ну, эм, да, я всё понимаю, — удовлетворённо кивнул инспектор. — Конечно, я уже не первый год варюсь в этом, хм, да, но. Но постойте! — вдруг опомнился мужчина. — А как же Виктор? Что, он вам не поможет с переездом?              — Вы понимаете, у Виктора случилось несчастье, — закинув руку на плечо инспектора, раздосадованно заявил Эрнест.              — Да вы что?              — Да! Случилось ужасное! Да, на днях у него выпала грыжа, и вы представляете, в чём дело-то…              — Да какая грыжа! Я же только что видел его, он абсолютно здоров! — перебив врача на повышенном тоне, заявил инспектор, махнув рукой в сторону участка. Усталости и раздражения у него было не отнять, Эрнест видел это и знал: нужно дожать ещё немного.              — Это вам кажется. Он здоров только с виду. Вы же знаете, Виктор — человек сильный, он не покажет, что ему больно, а на самом деле во вторник он ложится на операцию. А грыжа — это вещь страшная. Он чуть-чуть напряжётся — и как бам! И всё! — для пущей убедительности Эрнест громко и неожиданно хлопнул в ладоши. Пьер и Флетчер вздрогнули.              — Что всё? — возмущённо вопросил инспектор, круглыми глазами уставившись на врача.              — Всё! Скорая. Операция. Наркоз. Риски. Грыжа может привести к летальному исходу, особенно в лондонских-то больницах, — снова приобняв инспектора, Эрнест сбавил тон, разочарованно вздохнув. — Морги, ей-богу, а не госпитали. Неужели вы хотите потерять такого ценного детектива и дорогого товарища?              — Ну… ну, конечно, нет, — впечатлившись проникновенными словами Киллермана, растерянно произнёс Флетчер.              — Ну, нет, естественно, если вам так нужен Пьер, то вы можете и сами помочь мне с переездом.              — Я? — выпустив глаза, удивился инспектор, отстранившись от слишком правдоподобно врущего Эрнеста.              — А что? Там мелочь только. Всего три сумки с одеждой, четыре сумки с научным оборудованием и, наверное, пятнадцать коробок с книгами, если не считать энциклопедии, но их можно и не брать с собой. И всего-то. Скажите же, Пьер.              — Да, это совсем чуть-чуть, — утвердительно кивнул Пьер, подыгрывая Эрнесту. Он врал настолько радикально и правдоподобно, что Пьер уже и сам поверил в то, что в среду он будет заниматься вывозными работами.              — Но вот небольшое осложнение — это, конечно, рояль.              — Рояль?! — воскликнул инспектор. Чем больше Эрнест говорил, тем больше он ему верил, лишь бы Киллерман отстал, он был готов отпустить Пьера на все четыре стороны.              — Рояль! Давеча Виктор преподнёс для меня высококультурный подарок.              — Разве вы умеете играть? — изумился Флетчер, изогнув густые и уже местами поседевшие брови.              — Я человек разносторонний, а главное — тонко чувствующий. Я научусь. Ой, как хорошо, что вы нам поможете, мистер Флетчер, — встав напротив инспектора, радостно заулыбался Эрнест и, похлопав руками по плечам мужчины, продолжил экзекуцию. — Он же весит килограмм четыреста! Вдвоём мы его тащили бы полдня, а втроём — это другое дело! У вас случайно нет ещё нескольких свободных в этот день сотрудников? Я был бы признателен им за помощь, и вам в том числе.              — А-а-а… я э-э-эм. Ну если… Нет, конечно. Я бы сам. Не могу. Ну… — нечленораздельно пробурчал что-то Флетчер, не в силах даже придумать, что ответить этому торопливому плуту, который не замолкал ни на секунду. Так ещё и принялся поправлять галстук, рубаху и ворот на инспекторе, не давая ему сказать ни слова.              — Не бойтесь! Не бойтесь, — похлопав Флетчера по груди, посмеялся Эрнест. — Я в долгу не останусь! Если что, могу вырезать кому-нибудь из вас аппендицит за чисто символическую плату, а при более экстренном случае и познакомить с хорошими врачами по мужской части.              С каждым словом Эрнест говорил всё быстрее и быстрее. И инспектор, не выдержав напора, отпихнул его от себя, еле вырвавшись из лап.              — Нет-нет-нет! Всё! Угомонитесь! — выкрикнул Флетчер, поправляя свою одежду. — Иди ты куда хочешь! Ты свободен, на этом заседании я найду, кем тебя подменить. Но чтобы в следующий раз не отлынивал! А вы! — грозно указал пальцем на невинно встрепенувшегося Эрнеста.              — А что я?              — Расхламитесь, вот что! — скомандовал он и торопливо ушёл прочь.              — Эрнест, вы были бесподобны! — восхищённо округлив глаза, восторгался Пьер, схватив Эрнеста за плечи.              — Не думайте, что это была безвозмездная акция, — метко бросив бычок в урну, холодно ответил Киллерман.              — Конечно-конечно, Эрнест! Я вам этого никогда не забуду! — уверенно, будто солдат, отдающий честь, заверил его Пьер.              — Не забывайте, — так же ответил Эрнест, кратко кивнув.              И вдруг ни с того ни с сего Пьер от переизбытка благодарственных чувств ухватил молодого афериста за бледное лицо и смачно поцеловал. Дважды.              — Но лучше и не напоминайте… — стараясь скрыть шок на лице, отчеканил Киллерман, и Пьер с подозрительно жизнерадостным выражением лица поторопился покинуть своего горячо любимого друга.              — А позвольте узнать, чем же вы так будете заняты в среду, что пропустите суд? — крикнул ему вслед Эрнест и тут же услышал ответ, который буквально заставил его потянуться в карман за сигаретой.              — У меня будет встреча с моим психиатром.              В этот момент наш молодой доктор раздосадовался, что в кармане у него не оказалось мерзавчика. А потому он медленно опустился на лавочку и, прикурив сигаретку, с задумчивым видом тяжело вздохнул, спросив у себя:              — Что за жизнь у меня такая?              Не успев расслабиться, Киллерман ощутил на себе тяжёлый взгляд. Он устало повернул голову в сторону участка и увидел Виктора. На его лице читалось негодование, недоумение и шок, а в глазах лёгкое буйство чувств.              Юноша, закатив глаза, готов был крыть весь сегодняшний день благим матом. Но сдержанно съехал по лавочке, посильнее затянувшись. Виктор оттолкнулся от стены полицейского участка и уверенно сделал шаг навстречу к нему.              — Эрнест! — Эрнест вздрогнул, бросил короткий взгляд через плечо и вдруг занервничал. Он, не желающий ни говорить, ни дискутировать, ни объяснять, решил, что лучшим выходом будет по-быстрому слинять.              — Вот и приплыли… — юноша криво усмехнулся, будто сам себе. Он встал, бросил бычок на асфальт, раздавил его носком ботинка, сначала медленно, а затем ускорился.              — Эрнест, как вы…              — Абсолютнейшим образом! Да, я совершенно понимаю ваше возмущение, — выразительно и громко пролепетал Киллерман, прислонившись руками к груди детектива. — Но также совершенно не готов принять его к сведению. Всё! Ухожу!              Эрнест резко развернулся, выпрямился и быстренько сделал шаг прочь. Он не бежал от Виктора, но и не позволял себя догнать. Со стороны казалось, словно очень сдержанный человек куда-то сильно торопится. Его шаг был семенящим, почти игривым.              Виктор в силу роста шел за ним широким шагом, но от избытка чувств повысил голос, стоило только выйти за ворота.              — Эрнест, я с вами говорю! Подойдите сюда! — Эрнест в ответ, не оборачиваясь, поднял ладонь в воздух.              — Простите, не могу!              Виктор ускорил шаг, раздражённо поправляя пальто.              — Эрнест, сейчас же остановитесь! — но в ответ молодой врач лишь ускорился и, на ходу спотыкаясь и задевая плечами прохожих, неуместно закурил. Кровь бурлила. Азарт нарастал.              — Эрнест! — снова позвал его Виктор, и юноша резко обернулся на ходу, вскинул брови.              — Ну что вы заладили? Эрнест да Эрнест! — спародировал юноша в ответ детектива, который почти догнал его, но врач ловко вывернулся и впихнул вместо себя Барнетту в руки мимо приходящую даму.              — Да что же это такое! — воскликнул детектив, отпихнул от себя даму. — Вы… Как вы посмели?! Немедленно подойдите сюда!              Эрнест, бочком проходя мимо людей, поглядывал на него с нарочитым весельем.              — Виктор, не разводите скандал! — серьёзно потребовал Эрнест, прибавив ходу.              — Я даже не начал. Да прекратите вы убегать!              — Я гуляю! — весело припрыгивая, воскликнул он, надеясь скрыться в толпе прохожих от своего надоедливого преследователя.              — Эрнест! Как вам не стыдно, — юноша пожал плечами и улыбнулся.              — Не имею привилегии знать, кто это такой.              — Кто? — спросил сбитый с толку детектив, нахмурившись. А Эрнест взглянул в небо, будто на секунду отвлёкся на философские размышления.              — Стыд, — резко и громче прежнего бросил Эрнест.              Виктор резко выдохнул, почти с раздражительным рыком расталкивая прохожих вокруг себя. Ему эти побегушки осточертели окончательно.              — Ну, погодите у меня! Киллерман! Как вы посмели средь бела дня…              Во время этих своего рода догонялок Эрнест и подумать не мог, что наткнётся на пренеприятнейший сюрприз средь бело дня. Но уже за углом он лоб в лоб столкнулся с до ужаса твёрдым человеком. Ощущение столкновения было таким, будто он врезался в кирпичную стену. И прежде чем своевременно выругаться, Эрнест решил взглянуть, на какую же такую скалу он налетел. Как почувствовал, что ему в спину врезался никто иной, как Виктор с очередным возмущением на устах. Но он неожиданно замолк.              Сердце Виктора, как и у Эрнеста, упало в самый желудок, потряхивало его так, что даже слегка подташнивало.              Перед ними во всей своей жуткой красе стоял Энтони с удивлённой, но привычно высокомерной физиономией. Эрнест не растерялся ни на минуту. Он был более чем напуган, а в таком состоянии мысли, язык и тело действовали вперёд его самого. Действовал он как настоящий ловкач.              — День добрый.              — Добрый день.              — Добрый день.              — Виктор, вы поприветствовали нашего случайного знакомого? — со всей своей уместной сейчас наглостью и уверенностью спросил Эрнест. Тони чуть склонил голову.              — Мне кажется, да. А вы?              — Я — да, — кивнул врач.              Виктор беглым взглядом, словно пойманный с поличным воришка, смотрел то на Эрнеста, то на Энтони. Волнительно потряхивая ногой. Напряжения в нём сейчас было больше, чем в щитке, казалось, вот-вот — и из ушей пойдёт дым.              — А вы поприветствовали нас, случайный знакомый?              Тони сдержанно улыбнулся. Эрнест делал вид, что понятия не имеет, кто этот человек перед ним, Тони не так правдоподобно, но делал то же самое.              — Непременно.              Эрнест с интересом прищурился.              — Виктор? Обратите внимание, какой интересный прохожий. Мы ведь где-то его видели.              Виктор, подыгрывая, сделал вид, что всматривается.              — Безусловно, видели.              — Точно видели, — поддакнул юноша.              Эрнест задумчиво наклонил голову в бок, артистично вскидывая брови.              — Но ей-богу, вспомнить не могу.              — Ох, а вы потрудитесь, — чуть наклонившись ближе, кивнул Тони.              — И голос знаком.              — Неужели? — Тони слегка усмехнулся, смотря юноше прямо в глаза, в которых не было и капли страха.              Эрнест развел руками с нарочитым пафосом.              — Обязательно серьёзно подумаю об этом на досуге. Клянусь вспомнить вас, сэр, первым в списке всех сэров, которых я хочу вспомнить, — отстранившись от Тони, Эрнест, выплюнув бычок угасшей сигареты, размашистым движением крепко схватил Тони за руку. — Добрейшего вам дня, сэр! Добрейшего дня! — высоко задрав нос, словно поздравляя коллегу с получением высокой должности, потряс он руку. Хотя со стороны казалось, будто Эрнест хочет её оторвать и забальзамировать для научных исследований.              Сразу после этого Киллерман мгновенно пропал из виду Тони, заодно прихватив с собой и Виктора. В этот раз скорость их шага нельзя было назвать торопливой. Они буквально бежали, неслись сломя голову сквозь толпу людей.              В какой-то момент нервозность нашего молодого врача взяла верх, и он изрядно запутался в направлении. Виктор, кажется, заметил это ещё до Эрнеста, а потому почти грубо ухватил его за локоть, выводя по узким улочкам в укромное место.              Лондон Барнетт знал как свои пять пальцев, отчего уже за считанные минуты вывел Эрнеста в пустующую улочку на заднем дворе простого жилого дома.              — Эрнест, у вас что, какой-то неведомый эликсир бессмертия имеется, иначе какого чёрта вы позволили себе такое с Энтони?! — с силой толкая его в этот самый дворик, спросил Виктор. Эрнест налетел на деревянный стол и тут же постарался вскочить с него, поправляя пальто. Нервно провел рукой по растрёпанным волосам.              — Понятия не имею, что на меня нашло! Это всё страх, я от страха веду себя неадекватно! Как умалишённый! Адреналин! Кортизол! Шарики за ролики! — резко жестикулируя и сумасшедшим взглядом оглядываясь вокруг, заявил Эрнест довольно сдержанному Виктору.              Киллерман действительно был не в себе. Это мог бы сказать любой увидевший его в момент этой артистической мании человек. Ведь едва ли в нашем скромном обществе человек, который ни с того ни с сего дёргается, прыгает на одном месте, кружится, перебирает руками, торопливо поправляет волосы и хватается за любые предметы, стоящие вокруг себя, без какой-либо цели, может показаться нормальным.              Настоящий пациент отделения особо буйных.              — Я в этом и не сомневаюсь… — вздохнул Виктор и застыл на месте, наблюдая за перфомансом. Мало того, что Эрнест вприпрыжку перешагивал с места на место, так ещё и схватил какую-то деревянную поварешку. Мужчина удивился его ребячеству. — Да стойте же вы на месте! Угомонитесь! — дернув Эрнеста за рукав, воскликнул Виктор, сам не ожидающий от себя такой грубой резкости.              Эрнест сделал пол-оборота в его сторону и бросил поварешку в Виктора, но не попал. Дышал он часто, глаза вытаращил в удивлении и схватился за лицо, вскрикнув. Его впечатлило то, что он бросался вещами.              — Я очень стараюсь, но мой угомонительный эликсир сейчас под мораторием из-за нашего с вами пари. Бог мой, как же выпить-то хочется! — прислонившись к стене, мучительно протянул Киллерман последнюю фразу.              Виктор, присевший напротив него на пустую деревянную бочку, вымученно провел рукой по лицу.              Этот полутеатральный-полуневротический перформанс Эрнеста начал медленно, но верно, сходить на нет. Молодой человек прислонился к стене тяжело дыша и всячески старался себя успокоить.              — Зачем вы вообще открыли рот при нём? — вопросил Виктор, на что юноша быстро протараторил:              — Я его и не закрывал! Не виноват же я в том, что он оказался прямо перед нашими носами в тот момент.              — Бог мой. Он вас узнал. Точно узнал. Теперь он знает, как вы выглядите, — Эрнест испуганно бросил взгляд на детектива и воспротивился.              — Но я же тогда был в маске!              — Эрнест, ваши глаза! — поднявшись с места и ударив рукой по бочке, пытался вразумить его Барнетт. Врач, словно трусливый ворюга, вздрогнул. — Глаза — зеркало души! Если вы заинтересовали его, он ваши глаза наизусть запомнил. Тем более не у каждого человека столь выразительный взор, как у вас.              Эрнест на секунду потерялся. Он не до конца понимал весь смысл сказанных Виктором слов. И нахмурившись, поторопился уточнить.              — Чт… Что значит…              — Господи, так вы ещё и тараторили без умолку! — перебил его Виктор, плюхнувшись обратно на бочку и схватившись руками за голову. — Он ещё и в курсе, что вы не немой.              — Надеюсь, и вы об этом не забыли, — буркнул Эрнест.              — Вы не понимаете! Не понимаете! Я не хочу с ним связываться, в особенности если речь идёт о вас.              — Виктор, так может быть, это и к лучшему, — мягче прежнего встрепенулся Эрнест так, будто до него снизошло озарение.              — Объясните суть этой абсурдной мысли, — устало потирая виски, попросил Виктор.              — В смысле вы выбываете как звено. И если что, он сможет связаться со мной напрямую. Без вас, — оживлённо произнёс он, оторвавшись от стены.              — В этом и весь ужас! Вы не представляете, на что способен этот человек. Без меня вы совершенно беззащитны перед ним.              — Нет, ну, как по мне, так ситуация сложилась вообще отлично, — уже без прежнего волнения нервно усмехнулся Эрнест, снова потянувшись за сигаретой в карман. — Смотрите: значит, в тот день, когда мы приходили к нему в заведение на мансарде, в книжном шкафу — четвёртая полка, шестнадцатая книга справа. Я нашёл сборник французской поэзии, и на шестой, двенадцатой, четвёртой и двадцать восьмой странице обнаружил маргиналии на полях, почерк которых принадлежал моему брату.              Как только Эрнест сказал это, между ними повисла давящая тишина. Виктор готов был поклясться, стоит ему открыть рот, как воздух встанет поперёк горла. Он же видел, что с Эрнестом что-то стряслось после знакомства с Тони, и ожидал чего угодно, но только не подобного. Голову детектива тут же заполнили десятки вопросов и догадок.              — Что?              — Так вот, поэтому я считаю, что в наилучшей степени ему знать о том, что я не немой чудик, переболевший корью, — устало объяснившись перед Виктором, Эрнест стянул с себя шарф и с изнеможденным выражением лица присел на стол. Он старался выглядеть человеком, непоколебимым чувствами, но его грустный, почти несчастный взгляд говорил больше, чем он готов был признать.              — Вы обнаружили почерк вашего брата в книгах, которые принадлежат Энтони? — не веря своим ушам, переспросил Виктор.              — Совершенно занимательная история, вам так не кажется?              — Почему вы мне об этом не сказали? — вопросил детектив, поднявшись с места. — Я ведь видел! Я видел, что с вами что-то случилось после того, как мы встретились с Тони.              — Вы были заняты расследованием и поимкой преступника, я решил не нагромождать на вас собственные переживания. Тем более я заболел.              — Какое совпадение, — спустя небольшую паузу без явного удивления, но с приятным успокоением в голосе Виктор признал довольно лестную для него правду. — Ведь я делаю то же самое по отношению к вам.              — Это значит, некое взаимоуважение между нами всё же сохранилось, — усмехнулся Эрнест и с видом человека, вынужденного снизойти до просьбы, элегантно попросил: — Посмею воспользоваться им. Не из корыстных целей, разумеется. Не могли бы вы достать для меня ту книгу?              — Вы что, хотите, чтобы я украл книгу? — вскинув брови, поразился мужчина.              — Бог мой, Виктор, какой вы детектив. Вы рецидивист! — выразительно пристыдил его Киллерман. — Почему сразу думаете об уголовщине?              — Позвольте, а как же…              — Мне нужно лишь пару страниц с почерком Калеба, — перебил его Эрнест. — У меня сохранился маленький блокнот с записями от его руки, и я хотел бы сравнить почерки, чтобы знать точно, его ли рукой это написано.              — Зачем вам это нужно? — угрюмо поинтересовался Виктор, непонимающий логики молодого человека.              — Понимаете… Я хорошо помню его почерк. Слишком хорошо. Он всегда писал, прижимая каждую буковку друг к другу, словно стесняясь пространства между ними. Он писал очень плавно, все буквы были закруглённые. А на буквах «л» и «т» он всегда оставлял на кончике маленький завиток. И очень жирно выделял точки и запятые. Я помню каждую деталь его почерка.              — Что вы хотите этим сказать?              Эрнест долго молчал, будто обдумывая, что говорить и стоит ли вообще раскрывать правду этому человеку.              — Виктор… Помните, когда вы восстанавливали меня в институте, вы сказали мне, что кто-то оплатил моё обучение? Тогда я понял: Калеб солгал мне, что учёба в институте может быть бесплатной… А я об этом и не думал, я просто верил ему.              И когда вы спрашивали, что побудило нас пойти на фронт — это Калеб. Он тащил нас подальше от Лондона. Я до сих пор помню, как он сказал, что там, в оккупированной нацистами Польше — только вдумайтесь в этот абсурд! Безопаснее, чем в Лондоне…              Мы не шли на фронт — мы бежали туда. Мы не взяли с собой никаких вещей, не успели попрощаться с близкими нам людьми.              За день до отъезда он поднял меня в два часа ночи и второпях собирал наши вещи. Он ужасно торопился, не взял практически ничего. Мы выбежали из дома даже не через входную дверь — через окно, по пожарной лестнице.              Поймите меня, я всегда верил Калебу. Он был для меня родителем, братом, учителем, другом. И даже когда он поднял меня в два часа ночи, бегом заставив бежать в открытое окно, я думал, что всё правильно. Я верил, что он знает, что делает.              Встав со столика, Эрнест вдруг вышел на лёгкие эмоции неприязни.              — И Тони… Когда я его увидел, мне показалось, что я видел его и раньше. Клянусь, видел! Но не могу вспомнить… Каждый раз, когда в нашей жизни с Калебом происходили проблемы, — а их было не счесть, — которые нужно решить, но которые хотя бы минимально опасны, он брал это на себя и ограждал меня… Я был настолько поглощён учёбой, что даже не задумывался, какими способами он старался дать мне всё, чтобы я вырвался из тлена бедности…              — То есть вы совсем никогда не были в курсе, скажем так, дел вашего брата?              — Никогда, — махнул Эрнест рукой. Волнение брало верх, чувства бушевали, но он держал себя в руках. — Он не позволял. Я был в его окружении, знал его друзей, разговаривал с ними и чувствовал, что они многого недоговаривают при мне… Но меня не интересовало, что именно. Я был поглощён учёбой и планами на будущее. Больше я ничего знать и не хотел. Я не хотел знать правды.              — А почему сейчас вы так уверены, что готовы знать правду? — спросил у молодого человека Виктор. Он готов был поклясться, что человек столь тонкой душевной организации и вовсе не должен знать о настолько личных и волнительных вещах. Со стороны ему казалось, что каждое своё сильное чувство Эрнест переживал в несколько раз мощнее других людей.              — Потому что мне нечего терять, — пожал он плечами, а после тише добавил: — Теперь нечего…              — Вы же понимаете, что правда может быть не такой удобной, какой хотите её видеть вы?              — Я никогда не задаю вопросов, на которые боюсь знать ответ. Любой ответ я приму.              — Ваш брат вполне мог быть жертвой шантажа, — со знанием дела кивнул Виктор. — Весь город знает, что Тони — излюбленный шантажист. Даже если Калеб что-то взял у него, Тони потребовал бы вернуть в разы больше. Он всегда играл бесчестно.              — Жадный плут. Интересно, почему он не чиновник? — тоном легче прежнего заметил Эрнест.              — Но даже если мы с вами докопаемся до правды — что это поменяет?              Эрнест опустил взгляд, серьёзно задумавшись. В действительности он не горел энтузиазмом разбираться в прошлом, но точно знал: если не заглянет в прошлое, то энтузиазма к настоящему и уж тем более к будущему в нём станет ещё меньше. Это был тот случай, когда Эрнест искусственным образом создавал для себя причину, по которой ему стоит ещё на недолгое время задержаться в этом мире.              Ему нужно было постоянно занимать себя.              И что греха таить, занять себя расследованием о непростой судьбе родного брата, который, возможно, оказался чьей-то жертвой, казалось ему весьма веской причиной жить.              Он не стал увиливать и ответил прямо.              — Калеба это не вернёт. Вы правы. Но так я хотя бы буду знать, почему он пошёл на верную смерть.              — Точнее — кто подтолкнул его к эшафоту?              Между ними повисло молчание. Эрнест взглянул на Виктора без малейшей доли злости. В его глазах виднелась только сдержанность болезненных воспоминаний.              — Я много лет назад лишился смысла жить… И всё ещё ищу его. И даже если он будет заключаться в ненависти — это лучше, чем быть абсолютно пустым… — с чуткой искренностью произнес Киллерман.              Виктор был поражён такому откровению, ему стало более чем жаль юношу. Виктор понятия не имел, какие чувства испытывает Эрнест, но душа была не на месте от одного вида разбитого, но хорошо держащегося юноши. Виктор не мог солгать, сказав, что понимает его. Нет. Он не понимал даже маленькую долю того, что испытывал Эрнест, не понимал.              — Вы достанете мне эту книгу? — спустя минуту другую молчания уточнил Эрнест.              — Я постараюсь… Но вот в ближайшую неделю этого сделать не получится.              — Почему? — нахмурился Эрнест.              — Мы едем в Кембридж! — праздно заявил Виктор, встав с места, а Эрнест закатил глаза. — Там в это воскресенье намечается светский вечер у одной очень богатой семьи, на котором, по словам Ландри, будет убит очередной чиновник.              Эрнест видел, что мужчина уже готов уходить из этого укромного местечка, и спрыгнул со стола. Он повязал шарф на шее и вновь закурил. Эрнест всё же нашёл выход утихомирить свою жажду спиртного, правда, выход этот может к чертям собачьим лишить его лёгких. Но когда риски заболеть или умереть пугали этого человека?              — Ох, скорее бы разобраться с этим, — вздохнул юноша, направляясь за Виктором.              — Приятно знать, что вы жаждете справедливости.              — Я в неё не верю, — обрезал Виктора молодой человек. — И имейте в виду, я всё ещё на стороне того диссидента, за которым мы охотимся. Мне интересно знать причину, по которой он убивает их, и каким образом он делает это… Надеюсь, мы его никогда не поймаем…