Будет по-другому

— От того, что я уеду, ничего не изменится. Лев скептично фыркает. Сидит на диване, подтянув к себе ногу, постукивает по колену пальцами, всем своим существом сплёлся в олицетворение обиды и немой скорби. Яку наблюдает за ним с подоконника — комнатное представление под тлеющую сигарету, за окном ни дуновения, после сезона дождей Токио истязает жарой и накаляет до трещин асфальт, в центре добивают выхлопы и тошнотворная духота метро, а здесь на окраинах хотя бы мерещится запах моря. — Лев, — Яку зовёт притихшего собеседника тоном надвигающейся кары — как звал на тренировках в школьные времена. — Ты до дня моего вылета дуться будешь? Лев со страшной занятостью разглядывает свою штанину. Не отзывается — да, будет дуться, однозначно. И открытку неделей позже не пришлёт. Яку тушит в пепельнице окурок и слезает с подоконника, подходит к дивану и встаёт напротив Льва, смотрит выжидающе. Лев игнорирует — возмутительно — и косится в сторону, и Яку ловит в ладони его лицо. — Посмотри на меня, — Яку щипает сжатые щёки, обращая наконец-то на себя чужой взгляд. — Мы взрослые люди с тобой. Пытаемся, по крайней мере. Лев выпячивает губу. Быть взрослым ему не нравится, ему по душе бежать с кульками еды через парковку до подъезда под начинающимся ливнем, и чтобы за хохотом не слышно было грома, чтобы в голове из забот было только незнание, что именно из накупленного съесть первым. — Просто это неправильно, — бурчит он совсем не по-взрослому. Яку хмурится — мимолётная раздражённость оцарапывает почти невесомо. — Я всегда поступаю правильно. Ей-богу, Яку тоже обалдел с такого поворота в жизни. Но контракт о переводе в российскую команду подписан, пятнадцатое августа обведено красным в настенном календаре на кухне, друзья и знакомые поочерёдно сходят с ума в личных сообщениях, а Лев посреди всего этого застыл изваянием в мечущихся отсветах фар и не понимает искренне, как им двоим не потеряться теперь в разных точках на карте — в столь отдалённых друг от друга. Но в нём помимо обиды и злости на весь мир будто назревает что-то ещё — сплетающееся из суматошных порывов, упрямства и безрассудства на грани с отчаянием. Яку это конечно же замечает. — Ты что-то задумал, — Яку смотрит пристально Льву в глаза, но тот только непонятливо морщится. — Я знаю это твоё лицо — зарождение мысли, никогда ни к чему хорошему не приводит. Лев неопределённо хмыкает. Не отвечает ничего, и с его загадочности как-то неспокойно. Яку не хочет разбираться с этим сейчас — тонкости и полутона человеческих отношений его утомляют до мигрени, особенно когда размышления и поиски накосячившего неминуемо выводят на себя самого. Он просто забирается ко Льву на колени, усаживается в привычном удобстве и обнимает со смиренным вздохом, будто объятиями в тишине действительно можно приглушить громкое и заострённое — к слову, иногда и правда получается. Лев молчаливо обнимает Яку в ответ — Яку наконец-то выдыхает. — Он хочет поехать с тобой. Яку пялится бестолково на стаканчик с кофе в своих руках. На выкрашенный бордюр вдоль фигурной клумбы, на цепочку муравьёв с листиком, на сорванный кем-то и оставленный на асфальте притоптанный цветок. — Охуеть, — Яку кивает и недоверчиво косится. — А ты зачем выдаёшь мне его секретик? — Потому что я, конечно, надёжный и мудрейший из семпаев, но я ещё и по совместительству твой друг, — Куроо с укором качает указательным пальцем и попивает неспешно свой латте — ноль плюсов к бодрости, зато сладенько и поёт душа. — Да и вообще упаси боже оказаться вашим семейным психологом. — Да ты только об этом и мечтаешь. — Ну так-то да, раскусил, негодяй, — Куроо брезгливо отгоняет от себя какую-то мошку и разворачивается к Яку, одаривая его любопытствующим прищуром. — И? Будешь отговаривать его? — Погоди, я сейчас в ахуе сижу. Куроо терпеливо ждёт несколько секунд, отпивает из стаканчика, поглядывает на наручные часы. — И? Будешь отговаривать его? — Почему ты так уверен, что я не хочу ехать вместе с ним? — Ну я просто подумал, что ты… — Но ты прав, я реально не хочу ехать с ним. — Я… О. — Вот-вот. Куроо прикладывает ладонь к щеке и смотрит на Яку задумчиво-встревоженно. Яку самому с себя страшно — оно мыслью в голове кололо так неуютно, а вслух как будто пустило где-то далеко ненароком камнепад. — Поясни, ты не хочешь ехать именно со Львом? Я имею в виду, ты не хочешь переносить ваши отношения в другую страну? Не готов жить с ним? Он тебя задолбал? — У тебя доебаться как смысл жизни? — Так потому что ты мутный! — Да я пока сам не знаю, как на это реагировать, понимаешь? — Яку сжимает стаканчик в руке под комичное встревоженное ойканье Куроо. — И дело не во Льве как таковом. — Всегда дело во Льве. — Заноза всей моей жизни, да, — Яку усмехается. Закидывает ногу на ногу, уложив лодыжку левой на колено правой. — Прикол в том, что в моём переезде в принципе не намечался попутчик. Никакой. И от этого всё как-то паршиво и неуютно. Всрато очень. Яку рассеянно мажет по воздуху стаканчиком с уже допитым кофе, и Куроо осторожно забирает его из чужой руки и ставит на левое колено Яку. Коленка мелкая и острая, и Куроо гипнотизирует стаканчик взглядом, чтобы не свалился с такой ненадёжной подставки. Яку молча дёргает коленом — Куроо с цыканьем ловит подскочивший стаканчик и ставит обратно, придерживая невесомо ладонью. Яку кажется, что Куроо ни черта его не понял. Или вот-вот скажет что-то нравоучительное и посмотрит осуждающе. Но тот лишь спрашивает: — И как ты скажешь ему? Яку протяжно выдыхает и запрокидывает голову. Небо раскололось мозаикой, синева обтекает по контурам ватных клочков облаков, которые белёсой строчкой сшивает тающий самолётный след. — Прикину по ситуации, — отмахивается Яку и выбрасывает в урну пустой стаканчик. — До августа ещё далеко. Август несётся в них неуправляемым локомотивом в дыму, опаляет духотой и рвёт тишину гудками с горизонта — помеченное число в календаре гораздо ближе, чем кажется. Лев о своём сомнительном решении наконец-то объявляет Яку лично — тот великодушно не выдаёт Куроо и делает вид, что удивлён. Выходит не очень — не потому что Яку знал обо всём заранее, а потому что он изначально из-за этой темы искренне пришибленный, у него маятник до сих пор мечется и никак не замрёт на ощущении радости, а изображать её почему-то тоже не получается. — Ты родителям сказал? — спрашивает Яку, проходя от дивана к окну. — Сегодня утром, — Лев медленно ведёт взглядом, прослеживая его путь по комнате. — А завтра они ждут тебя на ужин. Яку оборачивается и обалдело тычет себе в грудь пальцем, вопросительно изгибая бровь. — Мне что-то подмешают в салат? — Сколько раз я говорил тебе, что мои хорошо к тебе относятся? О да, особенно сейчас. Хайбы уже успели прокатиться на американских горках после благой вести о том, что их сын влюбился в мальчика, а теперь этот проклятущий мальчик с шилом в заднице удумал сменить место обитания и тащит их ребятёнка следом — сомнений нет, все они от Яку просто без ума. Яку распахивает шкаф — настроение язвить и выделываться в свете софитов. — Мне надеть что-то торжественное? Костюм на заказ сшить, галстук с зажимчиком? Ничего из этого я не ношу, но ради такого случая готов, так и быть. — Ты ёрничаешь. Яку давится вдохом на полуслове, порывается спорить и доказывать, что он ещё даже не начинал, но притормаживает сам себя. Правда в том, что Яку не стремится нарочно быть грубым или стервозным. Его язвительность не раз ему же боком выходила, и горький опыт приучил его вовремя затыкаться — чего он ох как не любит — но лучше своевременно урезать свой остроумный монолог, чем потом натыкаться на разочарованные взгляды и ворочаться в муках совести по ночам. Никто, блять, не знает, как сильно на самом деле Яку старается не сказать плохого. Собачиться со Львом нет никакого смысла — да и времени тоже. И не то чтобы у Яку в голове одни чемоданы и сборы, но просто в момент, когда самолёт помчится набирать высоту и земля раздробится на цветастые квадратики, вспоминать Яку должен точно не ссоры. Подумаешь, ужин. Как будто бы Яку не переживёт часик трапезы в неловкой тишине и натужных покашливаниях, намекающих, как ему здесь не рады. Яку догадывается, что давно этой семье доставляет неудобства, и настроение припадочно скачет от желания благородно развеяться по ветру до намерения быть самой невыносимой костью в горле. Яку возвращается к застывшему посреди комнаты Льву, тянет его за плечо вниз и чмокает в щёку. Лев при всей своей заострённости — во взглядах и тоне голоса — льнёт к нему моментально, и приём со сглаживающими всё объятьями срабатывает вновь. В комнате резко темнеет — по стёклам перебором ритмов настукивает расцветающий дождь. Ужин проходит без катастроф — не считая попытки Льва зачитать за столом рэп. Яку никак не уживётся в этом странном осознании, что он здесь уже не просто восторженное-ребячье “семпай со школы и самый классный игрок у нас в команде”, а гордо и нежно однажды перед всеми объявленное мой мальчик. Всё ведь могло быть гораздо хуже. Но буря чудом миновала, и Яку спокойно сидит за столом рядом со Львом, которого вообще могли за шкирку вышвырнуть из этого дома. И если уж говорить честно, Хайбы действительно никогда не относились к Яку плохо — не зацеловывали в трогательном обожании в щёки, как это происходит, например, между Акааши и семьёй Бокуто, но и не одаривали открытым презрением и не приставляли к горлу чувство вины за то, что куда-то он повёл их сына не туда. Сегодня, конечно, иначе — и переглядки многозначительные, и паузы неуютные, и столовые приборы постукивают по тарелкам как-то грозно, и сама тема переезда ворочается неохотно и со скептичными ужимками. Наверное, есть пределы у чужого великодушия, и есть разница, приводит ли сын мальчика в дом на цивильный ужин или же укатывает с ним в закат без каких-либо планов и перспектив. Под конец вечера из-за стола таинственно начинают пропадать люди — первым подскакивает Хайба-старший и утопывает в соседнюю комнату ответить на рабочий звонок. Затем уходит его жена, а следом за матерью упархивает и Лев, переговаривается с ней вполголоса и сопровождает до кухни. Яку остаётся в гостиной наедине с Алисой и размышляет о том, что Хайбы по своей сути — семейство драматичное. А ведь Яку знает толк в театральных представлениях — чего стоит его отец, любящий время от времени словить нервный срыв и покрушить домашнюю мастерскую, пошвырять немножко мольберты, покидаться в стены красками — а иногда и стеклянными банками в головы ненароком заглянувших на шум сыновей — порвать скетчи на клочки и потоптаться яростно на холстах, заламывая в творческом тупике руки. — Ты в порядке? — спрашивает Алиса, обеспокоенно заглядывая Яку в лицо. Яку выдавливает вежливую улыбку. Ужин был восхитителен, но Яку настолько паршиво, что его вот-вот вывернет всем съеденным прямо на эту милейшую салатовую скатерть с бабочками. — Чувствую себя слегка раздражающим элементом в этом доме, — Яку косится на дверной проём и вслушивается в голоса с кухни, безуспешно пытаясь различить хоть слово. Алиса удивлённо моргает — не хватает театрального аханья и приложенной ко рту ладошки. — В этом доме никто не держит на тебя зла, — говорит она серьёзно, обиженно даже будто слегка. Обычно Яку не против задушевно побеседовать с Алисой наедине, но сейчас ему кажется, что его оставили ей на растерзание. Дурости, конечно же, но вот только Алиса и правда не так проста и добродушна, как кажется на первый взгляд, и Яку видел не раз — как ангельская улыбка стягивалась в небрежный шов, а в лучащихся теплотой глазах отливало заточенное лезвие. В конце концов, если её брат способен такое вытворять, то почему бы не уметь и ей? — Это всё идёт из заботы, ты пойми, — вдруг говорит она, отставив изящно руку и оценивая свой маникюр. Усыпляет бдительность и резко припечатывает взглядом в упор. — Я желаю своему брату только лучшего. Яку многозначительно молчит. Кивает понимающе и делает вид, что не считал явный и звенящий об стены намёк — не тебя. Яку отмазывается от дальнейшего разговора и встаёт отнести со стола пару тарелок. По пути на кухню он успевает внутренне возмутиться — а чем он, собственно, так ужасен? Ну правда, родители Льва не устроили скандал из-за того, что их сын привёл домой не девочку, и да, возможно, они не всем были довольны и не понимают до сих, что за помутнение случилось со Львом и когда именно его отпустит, но это не значит, что Яку кошмарен сам по себе, что его нужно изолировать и ни в коем случае не показывать впечатлительным двухметровым мальчикам во избежание нежелательных пылких чувств. Ну да, Яку хулиганил по юности, но зато какой он вежливый и интеллигентный, какой он хозяйственный и заботливый, а какой он остроумный (глава семейства Хайба-сан хохотал с его шутки совсем не притворно!), какой он ответственный и целеустремлённый! Вот так и восстанавливается справедливость, и теперь Яку вновь твёрдо убеждён в том, что никого лучше него для Льва просто не найти. Кухня, на которую Яку любезно притащил тарелки, не пустует. Яна — мать Льва и Алисы — в одиночестве курит на угловом диванчике у стола. Грация бывшей балерины и царственность в каждом её жесте — завораживает неминуемо, пригвождает к полу и велит следить за движением губ. — Ещё раз спасибо за ужин, всё было очень вкусно, — озвучивает своё присутствие Яку, аккуратно складывая посуду в раковину. Яна наблюдает за ним, как за незначительной помехой в пределах её картинки мира — с лёгкой аристократичной небрежностью. — На здоровье, — отвечает она, вяло кивнув и повернув в сторону голову, выдыхая дым. Яку эту звенящую недосказанность будто пальцами может потрогать, ощущает неуютно, как натянутые до порезов незримые нити. Как будто развернётся, засобирается уходить, а ему в спину бросят нечто едкое. Решает пойти на опережение: — Вы не рады, что ваш сын уезжает со мной. Яна приподнимает бровь — удивляется больше не чужой проницательности, а смелости. С хмыканьем отставляет изящно руку над пепельницей, принимая приглашение к более-менее откровенному разговору. — Я не рада, что мой сын едет в страну, из которой я когда-то уехала, чтобы никогда и ни за что не рожать в ней детей. Яку опускает взгляд. Вжимает пальцы в спинку стоящего перед ним стула, слышит приглушённые голоса из соседней комнаты, оказывается под прицелом невидимого пистолета — а оттого чувствует шальную тягу разговориться. — Я неудачно выбрал страну? Или ваш сын неудачно выбрал себе парня, ха. Яна со смешком откидывает за плечо волосы. Яку, хоть убейся, никогда не мог понять, как именно она к нему относится — она знала, господи, она давно всё прекрасно знала, разглядела в первый совместный ужин и тактично молчала, наблюдая за болтливым и до неприличия довольным Львом и сидящим рядом с ним Яку, и сложно было угадать — то ли просто разглядывает с интересом выбор сына, то ли мысленно препарирует, то ли безмолвно желает подавиться. — Ты умный и расчётливый мальчик, Мори, это важно для твоей карьеры, да и не мне лезть к тебе с нравоучениями, — говорит она, перекидывая ногу на ногу и вновь затягиваясь. Яку терпеливо пережидает паузу, смотрит заворожённо на взмывший к потолку дым. — Меня и собственный сын не слушается — балбес понятия не имел, что после школы со своей жизнью делать, но вон как твёрдо решил поехать за тобой. И всё, упёрся, никаких других вариантов даже не рассматривает, — Яна стряхивает с сигареты пепел и вдруг улыбается хитростью неуловимой кицунэ — и что-то ещё проглядывается, смесь упрёка и невольного восхищения. — Он всегда такой, когда дело касается тебя. Яку шумно втягивает воздух и делает вид, что его внезапно покорила настенная картина с яблочками на тарелке. Что ему на это ответить — извините? Я не хотел уводить деточку из семьи и вносить раздор в ваш дом, я не упрашивал Льва ехать со мной и при этом не отговаривал, когда он объявил о своём решении, я тоже, поверьте, в ужасе от осознания, что ваш изумительный сын так неудачно вляпался и в школьные годы таскал цветы не краснеющей однокласснице с косичкой, а мне. — Может, что-то посоветуете мне? — Яку спрашивает вовсе не с издёвкой — ему и в самом деле как будто не хватает напутствия в эти суматошные дни. Посоветуйте, например, вызвать такси и уехать прочь. Улететь уже наконец из страны и оставить вашего сына в покое, не отвечать на звонки и не звонить самому, не произносить вашу фамилию всуе, пропасть с радаров, затеряться в метель где-нибудь у подножия уральских гор. Яна впервые смотрит на Яку вот так — не как на странное приложение к сыну и беду их семейства. Как будто видит в нём человека, который устал быть самым виноватым в комнате, но при этом ни за что не попросит вслух прощения, зато в ночи сам себе вопьётся в горло. Может быть — на одно мгновение, кольнувшее неосторожной сентиментальностью — она узнаёт в нём себя, когда-то давно вот так же стоявшую на распутье и смотревшую опасливо в сторону чужих берегов. — Тепло одевайся, мальчик мой, — говорит она с горечью — сочувствуя, примиряясь, отпуская. Докуривает и тушит сигарету о дно пепельницы. — Зима будет долгой. — Как думаешь, он обидится? — Конечно, — Суга фыркает с экрана ноутбука и бодро хрустит горсткой чипсов. Яку с тяжким вздохом прячет лицо в ладонях. Суга по видеосвязи сочувственно мычит и ведёт рукой по воздуху, будто сквозь расстояние гладит утешающе. — Почему я всегда оказываюсь гнидой? — спрашивает Яку — наверное, впервые с таким искренним ужасом. — Тебя вдруг начало это беспокоить? — Суга усмехается, но быстро переключается в режим поддержки. — Но если серьёзно — что такого подлого ты делаешь? Ты хочешь сосредоточиться на карьере, вот и всё. — Я сосредоточенно собираюсь играть в мячик. — Вот это самокритичность, — Суга удивлённо круглит глаза. — Что это вдруг за налёт иронии по поводу своей профессии? — Это Бокуто какой-нибудь или вон те шибздики твои скачущие делают из волейбола религию, я же просто знаю, что могу зарабатывать на том, в чём я хорош. — Ах ты алчный паршивец, а как же мечта юная и светлая? — Я мечтаю пить шампанское и смотреть при этом на город с высоты птичьего полёта из панорамного окна своей богатой хаты. — Ужас, и когда ты только таким стал? — Я всегда был таким. — Теперь понятно, почему ты Льва не хочешь везти с собой, ты уже напланировал крутить романы с олигархами! Яку ржёт в потолок — что-то на грани истерики, не иначе. Он так устал за эти дни, все вокруг говорят про его переезд, и сам он говорит об этом постоянно и даже с юморком, но как будто не осознаётся до сих пор, не примеряется на себя и не селится тревогой где-то под вдохом. Он смотрит на Сугу в приступе страшной привязанности и щемящего неверия, что когда-то у них завязалось и с тех пор держится прочно и ярко. — Мог бы ты подумать вообще, когда подходил ко мне знакомиться после нашего первого матча, что годы спустя будешь слушать нытьё про моего парня? — Вообще не понимаю, зачем я сунулся к тебе, — Суга корчит на лице отвращение и тут же расплывается в лучистой улыбке. — На самом деле знаю. Ты сперва отыгрывал вежливого улыбчивого мальчика, а потом во время игры сказал “я порву ему сраку на клочки и вентилятором сдую их на фоне закатного неба вслед за стаей журавлей”. Я понял в тот же миг, что хочу дружить с тобой всю жизнь. Яку растроганно отсылает Суге воздушный поцелуй. Суга в ответ вытягивает губы трубочкой и складывает из пальцев сердечко. До чего же чудесные это были дни: череда матчей и обновлённый состав Карасуно, среди которого Яку нашёл родственную душу, Лев только перевёлся в Нэкому и едва понимал, как пользоваться руками, проход на национальные был пределом мечтаний, Куроо загадочным шёпотом делился предположением, что между Бокуто и Акааши явно что-то происходит, а сам Яку думал о Льве, который уже умудрялся занимать в его жизни непозволительно много места. Новые времена требуют от Яку важных решений — болезненных, как резко содранный пластырь с зажившей ссадины. Яку готов зажмуриться. — Я еду один. Вслух оказалось легче, чем заевший внутренний монолог в третьем часу ночи в кромешной темноте. Что-то наконец-то выпускает из тисков, в голове перестаёт виться и жужжать беспокойный рой мыслей, волны неспешно прикатываются к берегу после утихших штормов. У Льва явно не так всё радужно с реакцией на обрушенную новость — по виду Лев разгромлен, уничтожен, крошится обломками некрасиво. Яку очень сейчас себя за это ненавидит, ещё сильнее будет ненавидеть в самолёте и пару дней на новом месте, когда одиночество и сожаления закружат вокруг него потешный хоровод. Ко Льву даже страшно руку протянуть. Лев сейчас — прорезавшееся недоверие и горестное опустошение. — Моя мама что-то сказала тебе? Яку хмыкает, улыбнувшись. — Я очень уважаю твою маму, но все решения в своей жизни я принимаю сам. Вот это он загнул, конечно. Воображаемый отец за его плечом присвистнул и едва сдержал смешок. Воображаемый Куроо умилённо цокнул и погладил растроганно по голове. О том, почему в этой сценке Куроо как будто бы играет роль его матери, Яку старается не думать. — Это что? Проверка чувств? — Лев всё ещё выглядит растерянным. — Это моё желание поехать и адаптироваться на новом месте одному, — Яку делает на слове упор и высматривает, насколько сильно полоснуло. — И я хочу, чтобы к этому желанию относились с пониманием. Слишком сложно для них — муторно, утомительно до кислых гримас. Им бы сценарии попроще — где они в стыде и позоре роняют стопку подносов в школьной столовой и носятся по коридорам с раскрасневшимися щеками, где Яку млеет от комплиментов и зажимает ладонью дурашливые улыбки, игнорируя строгое сопение всевидящего Куроо, и где самое страшное расставание — разойтись на станции до следующего учебного дня. Лев наверняка бы всё отдал, лишь бы не проживать остриё момента здесь и сейчас, а вылавливать кузнечика в высокой траве, таинственно шурша и щекочась коленками о колоски. Яку соврёт, если скажет, что не желает того же. — Я думал, что перемены легче переносятся, когда рядом есть кто-то близкий, — выцветшим голосом говорит Лев. — Так и есть. Наверное. — А я, судя по всему, только прибавил бы тебе лишней головной боли. — Господи, давай вот только без этого, ладно? — Яку срывается, изломанная интонация взмывает секундной резью по ушам. — Не переводи сейчас всё на себя и не делай из себя вселенскую проблему! — Но так я и есть проблемный? — Я сам себе проблема, понимаешь? — Яку бьёт себя руками в грудь, готовый принять укоры и пули, без разницы. — И я прошу тебя, при всей моей ошеломительной любви к тебе, не усложнять всё и без того сложное и злоебучее! У Льва дёргается глаз, и Яку с ним как никогда солидарен. Лев отшатывается назад, жмурится измученно и трёт устало переносицу. — И в итоге мы всё-таки ссоримся, — вздыхает он обречённо. — Потому что ты ведёшь себя так, будто мы расстаёмся, но мы нет! — Яку разводит руками и вертится по сторонам — обои, люстра, скомканные носки, помогите. Цепляет Льва за рукав и тянет на себя. — Послушай, это не навсегда, ясно? Я просто хочу улететь один, оказаться один на новом месте и через всё это новое и незнакомое пройти в одиночку. Мне так легче, понимаешь? Ну и считай это очередным пунктиком для меня, чтобы я позже чувствовал себя ещё более крутым. — Но я же уже столько всего распланировал! — Что ты распланировал? Читать рэп в переходах? — Это только один из вариантов. — Я хотя бы по контракту еду в клубе играть, а ты что собрался там делать? Ты осознаёшь, как плохо и неприкаянно тебе там будет? — Мне не может быть плохо там, где есть ты. Яку с протяжным хныканьем роняет голову и утыкается лбом Льву в плечо. Поглядывает искоса, как стерильный дневной свет выкрасил комнату в цвета больничной палаты — ни намёка на солнце, небо серым монолитом давит на серый город и обещает дождь серой полосой помех. — Но я понимаю, о чём ты говоришь. — Да ну? — Яку недоверчиво прищуривается. — Прям всё-всё понимаешь? — Ладно, не совсем, — сдаётся Лев, и Яку хочет смеяться на его плече десять лет. — Но ты говоришь, что тебе так будет легче? Ты уверен в этом? — Уверен, — Яку кивает с печальной улыбкой. Оглаживает в усмиряющем жесте по руке, обводя пальцем белёсый полумесяц шрама на сгибе локтя. — Как раз поэтому я тебе не сказал этого сразу. Мне нужно было всё обдумать и задолбать всех вокруг. Здесь Яку по-идиотски поступил, конечно — отмалчивался и пыхтел в философских раздумьях, пока Лев вдохновлённо собирал пожитки и грезил пейзажами далёкой страны. А возможно, он понимал всё изначально — и вялый восторг Яку, и строгое неодобрение родителей, и собственное нелепое безрассудство — и потому к чемоданам даже не притрагивался. Возможно, он за эти дни надумал мыслей ничуть не меньше, отчего бесконечно вымотался, и сил теперь хватает только на то, чтобы сгрести Яку в объятья — выплавленные усталостью и отчаянием, обидой сквозной и обезоруживающей привязанностью, капризным закусыванием губы и неумением подолгу злиться, хоть ему и очень хочется. — Я всё равно приеду к тебе, — заверяет он и обнимает так крепко, что Яку едва не надламывается в спине. — Надеюсь, ты будешь меня ждать. Яку разглядывает неровности потолка, теряется в разбеге теней и убаюкивается невольно — шорохом плывущей стрелки, далёким ремонтным стуком где-то через этажи, размеренными вдохами и отголосками пульса совсем близко. — По-другому и быть не может. Яку надеется обойтись без лишних соплей — и сам же шмыгает носом на всё здание аэропорта. Первого на эмоции пробивает Куроо — Яку он как будто отрывает от сердца и выглядит комичным растроганным бардаком на фоне стойко держащегося Кенмы. Яку тискает их обоих, наставляет друг друга беречь, не болеть и хотя бы раз в неделю проверять, живой ли там Акааши. Потом Яку долго обнимается с младшими братьями — близнецы поначалу делают вид, что слишком круты для сантиментов, но сами же прилипают к нему с хныканьем, называют малюсечным — генетика в этой семье оказалась с юморком, и именно старший сын оказался ниже всех — обещают сильно не безобразничать и наглаживают по голове. Яку просит мелких в его отсутствие не обижать Льва, на что они отвечают “да мы с ним не общаемся, нам плевать на него”, и Яку этих бестолочей хочет заобнимать до ломоты в кистях. Отец всех удивляет и внезапно рассказывает о каком-то своём стародавнем знакомом ювелире с Урала, с которым они как-то пили в баре Осаки и ночь напролёт обсуждали малахит. Яку хлопает глазами в смеси восторга и ужаса, а отец отмахивается со смехом от расспросов, называет сына привычным “мормышка” и поддевает пальцем колечки в козырьке его кепки. Спрашивает встревоженно: — Ты с ним целоваться ещё будешь? — С кем, с Куроо? — С ненаглядным твоим. — С ненаглядным моим Куроо? — Яку фыркает, видя, как обречённо потухает отцовский взгляд. — Мы со Львом нацеловались на год вперёд, так что избавим вас от зрелищ. Или ты хотел посмотреть? — Когда там самолёт уже твой? — отец со вздохом оглядывает табло, сам при этом приобнимает и похлопывает по плечу. — Надоел ты, сил нет. Яку довольно лыбится, удерживает вдох и промаргивается, пока не зажгло и не хлынуло. И это сейчас им как будто весело, а когда-то был аномально холодный декабрь, и Яку был совсем крошечным, на полу хрустела битая посуда, от матери в комнатах отголоском остался только запах духов, и отец укачивал на руках хором плачущую двойню и обещал пьяно-искренне, что всё у них обязательно наладится. Со Львом Яку прощается последним — оттягивал момент, как будто под конец передумает, порвёт с добродушным хохотом билеты и никуда не полетит. Лев возвышается среди других провожающих неприкаянным и потерянным, печально улыбается на проскакивающие шутки и изредка кладёт ладонь Яку на спину, будто уберегает от чего-то незримого и опасного. Яку тянет к нему руки — то ли нервное, то ли просто всегда будет мало — и бестолково разглаживает складки на его футболке. — Ты отсюда с моими поедешь? — Не хотелось бы… — Лев опасливо оглядывается на близнецов, которые уже о чём-то собачатся с Куроо. — Но если позовут из вежливости, то поеду. — Мои точно не позовут, поверь. — Тогда ладно. — Тем более они потом вроде как едут в магазин покупать раковину. — Тогда поеду с Куроо и Кенмой. — Лучше так, да. — Правда, они тоже едут в магазин покупать унитаз. — Почему все решили налаживать жизнь после моего отъезда? — Пытаются хоть чем-то заполнить пустоту, — Лев вдруг смотрит на Яку пристально — наткнулся и изрезался тут же — молчит и выглядит невыносимо несчастным, как будто за стенами аэропорта Токио и его окрестности потонули в огне, и возвращаться ему попросту некуда. Сомневается, можно ли обнять — мало ли, зафукает родня или Кенма. Яку готов хоть со всем миром подраться, любое фуканье шлёт к чертям и обнимает Льва сам, падает в него порывисто и пропадает, вытянувшись струной на носочках, думает мимолётно, что это они здорово придумали — обняться однажды в медном закатном мае и делать теперь так постоянно. — Я тебя люблю, — говорит Лев приглушённо над виском, а выходит громче бессвязности чужих голосов, раздробленного эха объявленного рейса и гула дрожащей взлётной полосы. Тянет всё безрассудно бросить, срастись касаниями и игнорировать действительность, пока она стынет над ними циферблатами и сигнальными огнями, поторапливает назойливо и готовится мелом помечать на полу пунктиром неминуемое расстояние. — Я тебя тоже, — Яку тянется вверх и коротко целует Льва в щёку. — Не скучай без меня. — Я буду скучать, — упрямятся в ответ, обнимая крепче. — Ты не представляешь, как сильно. Яку слышит объявление о посадке на свой самолёт и закрывает глаза — провожающий Токио обнимает его слиянием отголосков и невесомо целует в макушку. Екатеринбург встречает Яку налетевшим ветром — треплет капюшон толстовки и топорщит волосы, пока Яку в сопровождении нового тренера выходит с вещами из здания аэропорта. Яку мельком осматривается из-под тени кепки — полоса леса, домики вразброс, постамент с белым самолётиком, рвущимся в небо вслед за настоящими. Позади кромкой вокруг аэродрома чернеют горы, а впереди, чуть дальше по трассе — ждёт незнакомый город, или не ждёт, безучастно отвернувшись глазеть на затянутое пепельными облаками небо. Тренер отвозит Яку по важным делам — обменять деньги на рубли, посмотреть на стадион, посмотреть на самый высокий небоскрёб. Яку вместе с бесконечной благодарностью чувствует и наваливающуюся усталость, отголоски головной боли после долгого перелёта царапают виски и зазывают плюхнуть тело уже хоть на какую-нибудь горизонтальную поверхность, а потому самой значимой достопримечательностью для него пока что оказывается его новый дом. Лифт поднимается на седьмой этаж со зловещим гулом и скрежетом — Яку разглядывает разрисованную маркером стену кабины, не понимает ни слова, но проникается. Тренер провожает его до квартиры, желает удачно расположиться и отдохнуть с дороги, треплет ободряюще по плечу и уходит. Яку закрывает за ним дверь и остаётся один на один с дереалом, с тишиной пустых стен, с притаившимися по углам синеватыми тенями. Яку прохаживается по квартире, открывает и закрывает двери, включает воду в раковине, слушает шипение хлынувшего потока, закручивает кран и идёт на кухню послушать гудёж холодильника. Возвращается в комнату, где сваленной кучей его встречают чемоданы. Думает разобрать вещи, но сил и желания хватает только на то, чтобы вытащить из сумки домашние штаны и футболку. Смотрит на вытянутый блик отражающегося окна на полу, на лёгкое колыхание занавесок. А потом берёт наушники и уходит гулять. Уверенным шагом в незнакомый город, но Яку понимает, что никто ему не будет проводить экскурсии, и поэтому начинает своё собственное одиночное исследование — с навигатором и картами в подмогу и по возможности избегая скопления людей, чтобы никто не заговорил с ним на чужом языке. Яку решает пойти к реке, краешек которой он увидел из машины, когда они проезжали мимо стадиона. В пути от аэропорта город пронёсся обрывочными картинками за окном, а теперь он обступает Яку переулками и развилками дорог, подмигивает огнями светофоров и прохладным ветром перебирает волосы — осторожно, будто подкупает лаской дикого зверька. Яку поселили в трёх остановках от стадиона, и ему бы сесть на автобус, но почему-то тянет потащиться до центра пешком — ну или просто Яку пока боязно садиться на транспорт, но в этом он себе ни за что не признается. Город бежит впереди Яку петляющими тротуарами и крашенными заборчиками, то возвышается этажами над головой, то расстилается полем с высокой травой, качает натянутыми проводами и пестрит вывесками с незнакомыми буквами — Яку чувствует себя дитём, не умеющим читать, и вспоминает невольно, как совсем ещё малышнёй просил отца прочитывать ему вслух название каждого магазина. И отец читал, пока не задолбался, поворчал и купил сыну тамагочи, чтобы тот чем-то себя занял и не приставал. До Яку вдруг доходит, что он даже кофе себе купить не может — не знает, как прочесть меню, как сделать заказ, как издать какой-либо звук кроме звуков беспомощности. Дурацкий момент, непродуманный, но Яку таким не напугать, он для этого сюда и прилетел — преодолевать, покорять, тихонько хныкать в кору сочувственно склонившегося тополя. Проблема посерьёзнее вырисовывается, когда Яку понимает, что потерялся. Причём явно по-дурацки, спутав пару поворотов и сбившись с ориентиров на карте. То ли что-то не так вбил, то ли усталость на нём сказывается, но Яку не видит ни центра, ни реки, ни знакомого уже стадиона. Он сворачивает в сквер и садится на скамейку — обдумать своё горестное положение и потосковать по дому, где всё просто и знакомо. Суёт в рот сигарету, подносит к кончику зажигалку и замирает в сомнениях — вдруг нельзя, вдруг на него налетят полицейские со свистком и наручниками. Он оглядывается по сторонам — на скамейке через одну сидят два парня и оба спокойно курят — успокаивается и высекает щелчком огонёк, затягивается почти расслабленно и позволяет гудящей голове настроиться на мыслительный процесс. Болтает ногой, просматривая карты, отвлекается и рассылает в горьком веселье трём людям торжественное я потерялся, стряхивает в урну пепел и ждёт реакций. Он так-то не хотел бы никого грузить — ты уже улетел в другую страну, дай ты уже всем от себя отдохнуть — но ему хочется с кем-то поделиться своей смешной бедой, а потом уже точно для всех пропасть, честно-честно. Куроо реагирует встревоженно, требует переслать ему карты, чтобы он окинул их своим мудрым капитанским взором и подсказал верный путь. Суга шлёт смешные не подходящие ситуации эмоджи, шутит про бомжей и тюрьму, но через два сообщения тоже начинает беспокоиться. Лев не читает сообщение. Яку скорбно выдыхает дым. Смотрит, как сквозь серое марево облаков пробивается лазурь. Нервяк потихоньку отпускает, и свежий взгляд на карту подсказывает Яку, что он не дошёл всего-то ничего, а навигатор просто указывал ему неверное местоположение, определяя его почему-то на какой-то стройке на отшибе. Яку тихо выругивается себе под нос, облегчённо выдыхает и вновь смотрит смело в будущее. Отправляет Куроо фото своего кроссовка, чтобы тот сломал себе мозг, выискивая в этом некую концептуальность. Успокаивает Сугу, что во всём уже разобрался, и отправляет ему фото голубя. Многозначительно смотрит на непрочитанное сообщение Льву. Яку флегматично наблюдает, как в кустах напротив собака рвёт пакет. Докуривает, поднимается со скамейки и идёт по заново выстроенному маршруту до перекрёстка. На светофоре придирчиво оглядывает белые носки кроссовок, нацеплявшие по пути какие-то хвоинки и песок. Смотрит на возящегося неподалёку мужика в каске — тот вздыхает грустно на полосатые дорожные конусы, утирает нос сгибом локтя и залезает в канализационный люк, загадочно скрывшись из виду. Яку думает — вот бы и ему так же. Вскоре на пути наконец-то вырисовывается набережная. Яку засматривается на бело-зелёный узорчатый дом, фотографирует на телефон и торопливо отступает в сторону, освобождая дорогу идущей на него компании, — все высоченные, как назло, и Яку по-детски дуется, глядя им вслед и натягивая по костяшки рукава. Река неспешно перекатывает к берегам поднятые ветром волны, рябит отражениями и омывает упавшее с высоты небо. Яку накидывает на голову капюшон, кутаясь тут же в ауру одинокого путника, спускается по каменным ступенькам поближе к воде. Он хотел к реке, вот он её и нашёл — первая маленькая победа в большом городе. А ещё по реке плывёт кораблик — картинка такая правильная и умиротворяющая, будто нарисована мелками на альбомном листе и приколота кнопкой над кроватью, чтобы смотреть на неё перед сном и слышать призрачный шорох прибоя. На парапете сидит рыжий кот, наблюдающий лениво за речной вознёй. Яку подходит ближе, забирается на парапет и садится рядом на корточки, кладёт на колени скрещенные руки и склоняет голову в немом вопросе — кот не возражает, не отвлекается и внимательным кошачьим взглядом провожает кораблик, и Яку молчаливо разделяет с ним это увлекательное занятие. Они сидят в безмолвной идиллии, рисуясь далёким прохожим двумя чернеющими силуэтами, а потом кот без всяких прощаний спрыгивает вниз и уходит бродить по мокрому песку у самой воды — распугивать присевших чаек или ловить рыбу, если она тут есть. На боку встревоженно жужжит телефон. Яку открывает полученное сообщение — Лев проснулся, прости господи. Яку за это время могли уже сто раз украсть и вернуть обратно, не выдержав его компании больше получаса. ГОСПОДИ ТЫ ВСЁ ЕЩЁ В БЕДЕ ИЛИ УЖЕ НАШЁЛСЯ???? Яку хрюкает в экран, на расстоянии чувствуя чужую панику и буквально видя, как смешно Лев таращит глаза и хватается за голову. Он печатает ответ, успокаивая или только сильнее запутывая, отправляет и прячет телефон в карман. со мной всё хорошо я нашёл себя в беде Кораблик продолжает свой путь вдоль набережной, гордо и неспешно рассекая речную гладь. Яку засматривается, подперев щёку и сонно моргая, пригретый выглянувшим солнцем и убаюканный криком чаек. И как-то незаметно, беспричинно и нежданно, хотя бы на короткий выкраденный у мирозданья момент — обретает душевный покой. Легко очароваться городом в солнечные дни, купиться на летнее-искрящее, заслушиваясь шорохом раскидистых крон и ловя под веки веера лучей, переливами скатывающихся с нагретых крыш. Попробуй полюбить город в дни серости-тленности-бренности, в белом шуме дождей и в побитой картинке на расписанных каплями дребезжащих окнах, под навесом фанерного неба, в монохроме площадей-дорог-перекрёстков и в нервном шаге безликих прохожих в чёрных пальто. Яку ждёт на остановке трамвай под зонтом, ловит момент нарастающего припева и баюкается дисгармонией затерявшегося в истеричных ударных фальцета, смотрит на перевёрнутый город, битым зеркалом разлившийся по сырой брусчатке. Из окна вставшего на светофоре автобуса высовывается мужик и что-то с чувством орёт стоящей на остановке кучке людей. Яку, вынув наушник, с трудом разбирает — трамваи не ходят сегодня. Яку шмыгает носом, ждёт общей реакции — люди вокруг расходятся без особых возмущений, в сонной смиренности, как будто дождями размыло силы на негодование. Яку сверяется с картой, просматривает номера автобусов, оглядывается по сторонам неторопливо. Ему некуда спешить, ни к чему обгонять прохожих и протискиваться в набитый транспорт, ему идти мимо елей и серых колон с резными капителями и смотреть, как чернеют силуэтами разбредшиеся по крыше статуи. Яку и сам бы не поверил, но — ему упоительно хорошо. Зима приходит и набрасывается на Яку без церемоний — обнимает морозной хваткой и без нежностей царапает разрумяненные щёки. Снег метёт по косой за окном, пока Яку наблюдает с лёгким ужасом, как вырастают сугробы и как перина укрывает ряды припаркованных машин, прикидывает, как будет пробираться через двор утром, а спустя час засыпает под шипение батареи, укрытый двумя одеялами. Температура скачет припадками, и у Яку сокомандники постоянно спрашивают, не холодно ли ему, но Яку утепляется и укутывается со всей ответственностью, прячет руки в варежках и старается не хватать ртом ледяной воздух, хотя порой безрассудно хочется. Его автобус застревает в снегах — встал по-дурацки на повороте и устроил затор, к увязшим колёсам запоздало ковыляют мужики с лопатами, водитель высовывается наружу и вяло с ними переругивается, в самом автобусе царит атмосфера ворчливой безысходности. Яку вслушивается в прокатывающиеся по салону смешки и переглядывается с сидящей рядом бабушкой — та разводит руками и обречённо вздыхает, и Яку кивает в ответ — он понимает. Кто-то из пассажиров выходит наружу помогать выталкивать автобус из снега. Яку с усталым вздохом прижимается лбом к холодному стеклу — шапка поползла вверх и встопорщила отросшую чёлку, наледь по низу окна царапается и манит нарисовать иероглиф света. Странное шевеление сзади заставляет Яку настороженно обернуться. На сидении прямо за ним женщина в сиреневой шапочке отстраняет руку от меха на его куртке. — Капюшон задрался, я поправила, — объясняет она и улыбается, сглаживая неловкость. Яку улавливает сказанное смутно, но успокаивается ласковостью тона и кивает в слегка растерянной благодарности. Из-за языкового барьера он как будто частично перевоплотился в неприрученного кота — слушает голоса, тянется интуитивно к доброте и теплу. Снаружи вовсю веселятся — толкают автобус, подкапывают под колёсами, матерятся. Матами Яку заслушивается будто песней, потому что радуется хулиганисто душа, когда удаётся понять на слух очередное ругательство. Зима неминуемо кутает в выстуженную тоску, но даже ею Яку умудряется очароваться. Яку любит смотреть на вереницу следов на скованной льдом реке. Порывается иногда пройтись через реку тоже, но каждый раз Яку одёргивают сокомандники, уловив его любопытствующий взгляд. Иногда ему снится, как он проваливается под лёд — мажет руками по воздуху и хватает лишь пустоту, захлёбываясь чёрной студёной жижей. Никто его не ловит, да и сам он будто не особо пытается удержаться на поверхности — просыпается с рваным выдохом в потолок, комкает коленями одеяла и слушает гул в батарейных трубах. Когда по весне вспарывается лёд, Лев пишет ему, что хочет приехать. Яку смотрит с берега, как широко разливается река и как вода скрывает кочки, на которых ещё осенью можно было стоять и поддевать кроссовком застывшую гладь. Яку прислушивается к себе — река пахнет умирающей зимой и растревоженным илом — спрашивает сам себя, что за чувства в нём всколыхнуло обещание скорой встречи. Понимает в лёгком ознобе — он соскучился. За время разлуки как будто бы и не ощутилось остро, что они оказались трагично порознь. Лев не пропадал и не отдалялся, не донимал возмущёнными сообщениями, когда пропадать хотелось Яку, смешил дуростями и смущал вольностями, звал играть в кооператив и в пожеланиях спокойной ночи заваливал сердечками — и как-то грело, целовало фантомно перед сном и успокаивало колыханием красной нити на мизинце — ещё цела, не истончается и не рвётся. Над вскрытой рекой летают закалённые чайки. Яку слушает их переклички, ловит ветер краем трепыхающегося шарфа и осознаёт не без гордости — он перезимовал. Лев прилетает, когда сходит снег, когда город тонет в зелени, когда из ресторанов выносят столы на украшенные террасы. У Яку больший стресс, чем у прилетающего — Лев в первый раз в одиночку добирается в другую страну, и Яку надумывает с десяток идиотских сценариев, которые со Львом непременно приключатся, потому что он притягивает нелепости и комедии. Яку списывается с Алисой — обещает, что встретит её брата и в сохранности довезёт до дома. Алиса отвечает улыбающимися рожицами и желает обоим скорейшей тёплой встречи, и Яку вдруг кажется мимолётной глупостью, что они как будто бы семья. Яку прячет телефон в карман и нервно всматривается в расписание прилётов — сам он летать не боится, но почему-то ожидание чужого прибытия царапает необоснованной тревогой. Вспоминается о том, как порой прихватывает на вдохе тряска при турбулентности, как грубо ударяются шасси о землю, как долго ещё катится самолёт, будто неуправляемый, как мелькают за окном терминалы аэропорта, и город как будто не ждал и не рад, не зажигал в нетерпении огни взлётной полосы. Объявляют о посадке, и Яку сглатывает ком — они не виделись больше полугода, и кажется резко, что воссоединение выйдет неловким, ломанным и неуютным. Иррациональный страх, что что-то пойдёт не так, что реальность исказится от их пересечения в городе, который ни разу ещё не наблюдал их вдвоём, не преломлял о них тени и не пролистывал мимо размытыми очертаниями чужие лица. Лев вырастает над головами прибывших пассажиров — выделяется в толпе и ищет в людном зале своего встречающего, которого сразу заметить гораздо сложнее. Яку в волнении вцепляется пальцами в локоть, впивается до ссадин и идёт навстречу — в груди заходится и колотится о рёберную решётку, подгоняет и крошится мурашками по спине. Лев наконец-то находит его взглядом — глаза круглеют, привычно зачёсанная набок чёлка рассыпается по лбу — красивый. Он прибавляет шаг, зная теперь точно, куда идти, катит за собой сумку на колёсиках и поправляет на ходу лямку рюкзака. Расстояние тает, и оба на мгновение синхронно притормаживают — заминка глупая, можно ли на людях вот так накинуться — срываются с места одновременно и ловят друг друга в объятья. Со стороны наверняка вышло киношно, но людям вокруг плевать, никому нет дела до того, как долго они стоят неразлучно и неподвижно, как отчаянно вжимаются ладони, как длинные пальцы зарываются в медно-русые вихры — щемяще, будто уберегая от ураганов и пуль. — Я не наврал тогда, — говорит Лев, сгибая шею и преодолевая разницу в росте. — Я кошмарно по тебе скучал. Яку прирастает всем телом и закрывает глаза, уткнувшийся в плечо и разомлевший в лёгких покачиваниях, — городу засчитываются первые объятья, в которых у времени замедляется ход. — У тебя волосы так здорово вьются, — Лев заворожённо ловит на палец завиток, убирает торчащую прядь за ухо и гонит костяшками щекотку к затылку. — Распушились чего-то, это всё местная экология, — Яку изворачивается и выгибает шею, увиливая от касания, мурашками распускающегося к ключицам. Но Лев тянет руку снова, то ловит за плечо, то вскользь оглаживает спину — будто заново приручает. Яку немного отвык от подобной тактильности и старается слишком не ерошиться, быстро вливается и даже не вздрагивает, когда чувствует, склонившись над экраном телефона, короткий поцелуй в макушку. Они доехали до дома на такси, и в квартире Яку воцарилась суета, которой эти стены при нынешнем жильце ещё не знали. Пока Лев осматривался и в каждом углу оставлял свои вещи — сумки, мешки, бесконечные узелки — Яку возился у плиты, планируя хоть чем-то накормить человека с дороги, но Лев заявил, что поел в самолёте, и вообще Яку что-то говорил про кафе, для которого он и бережёт аппетит. Момент сплёлся сам — пауза в разговоре, взгляды задержались больше положенного — и Яку потянулся ко Льву наконец-то его поцеловать. Без посторонних глаз, на кухне под вскипающий чайник, и будто что-то починилось, завертелись и загудели правильно выставленные шестерёнки, момент наедине приостановил верчение мира и обнял незнакомым, но таким умиротворяющим ощущением дома. Потом Яку вызывал у подъезда такси до кафе, и Лев два раза поднимался обратно в квартиру — в туалет и переодеть шорты, в которых замёрз — навёл смешной суматохи, с которой Яку не мог даже взбеситься. Уже в машине Лев глазел в окна, тыкал пальцем в здания и сыпал вопросами, и Яку на все отвечал и прижимался плечом, смеялся и ловил в зеркале насупившееся лицо таксиста — тот вслушивался безуспешно в чужой язык и явно обижался, что не понимает, о чём в его салоне сплетничают. После обещанного кафе Яку потащил Льва на набережную — уже родную, исхоженную по каждому камешку и озвученную всеми возможными плейлистами в наушниках. На реке жужжит и разгоняет волны катер, оставляя тянущийся пенный след, и Яку рассказывает про всё, что видит вокруг, говорит-говорит-говорит и не умолкает — он кошмарно соскучился по японской речи, он рад до упоения водить Льва по местам, которые изучал когда-то в одиночку, и знакомые тропы в новой компании воспринимаются иначе, и в каждый куст хочется тыкать пальцем и приговаривать я здесь всё знаю я здесь всё исследовал я здесь почти свой. Они проходят мимо ротонды с пианино — любой желающий может что угодно сыграть и собрать вокруг себя кружок из зрителей. Яку не раз останавливался послушать подобные импровизированные концерты, он замедляет шаг и сейчас, покачивает головой под незнакомую, но приятную мелодию и дёргает Льва за рукав. — Хочешь сыграть? — Да ты что! — Лев опасливо косится на беседку. — Позориться при всех. — Но ты же умеешь! — Да я сто лет не играл, со времён музыкалки! — Так вот и настал великий день! — Яку зазывает Льва нетерпеливым взмахом руки, видит на его лице скорченную в нерешительности гримасу и поглаживает успокаивающе по плечу. — Если тебе некомфортно, я не буду уговаривать, конечно. Лев сгибает-разгибает нервно пальцы — хочет сыграть, по нему же видно. Яку щекочет его по боку, подбадривая и дразня одновременно, и Лев, в последний раз метнув взгляд на ротонду, которую под аплодисменты слушателей покидает предыдущий выступающий, с цыканьем разворачивается и решительным шагом идёт к пианино. Яку с довольным хыканьем спешит за Львом, подталкивает в спину и гордо оглядывается по сторонам — мой мальчик идёт выступать, расступитесь и узрите. Новоприбывшую звёздочку пропускают в беседку, и Лев в остаточном волнении садится за пианино, проходится пальцами по клавишам, вслушивается в звучание и начинает играть, размеренно покачиваясь в такт. Это первый раз, когда Яку вот так лицезрит результаты музыкального прошлого Льва, и конечно Яку неизбежно им таким очаровывается — искусностью черт на сосредоточенном лице и гипнотизирующим движением рук. Лев играет что-то из классики — Яку не разбирается в названиях и не умеет играть на чём-либо сам, и потому умение извлечь мелодию нажатиями на чёрно-белые кнопочки восхищает его вдвойне. Ему вдруг представляется, что история могла написаться иначе, что Лев мог пойти по музыкальному пути — выточенным шагом в концертном фраке под шорох разлетающихся нотных страниц — и жизнь никогда бы не привела его в волейбол — а значит, никогда бы не привела его к Яку. Обычно Яку не задумывается над такими вещами, как развилки судьбы и вероятности — вот Суга подобное обожает и сам себя доводит до слёз — но его ознобом обнимает мысль о неслучившейся встрече, после которой мир завертелся в цирковое сальто под звон дурашливых бубенчиков. В их случае судьба сложилась так, что Льву с переходом в старшую школу захотелось скакать и махать руками, и поэтому сольфеджио в девять утра по субботам сменили субботние тренировки и потешные догонялки с семпаем-задирой в лучах полуденного солнца. Иногда это важно признать для себя в замедленном беге времени — ты оказался в самой верной из возможных вероятностей. Лев неловко отстраняется от инструмента под аплодисменты и тут же обращает взгляд к Яку — ребячье и искреннее желание похвалы и восхищения. Яку одобрительно кивает и незаметно отсылает ему воздушный поцелуй, сияя неподдельным восторгом и обожанием. — Страшно было? — спрашивает Яку, когда они уже идут дальше по набережной мимо кофейной палатки. — Не-а, — Лев щурится, прячась от брызнувшего в глаза закатного луча. — Только с аплодисментов неловко. Обычно люди мне так не рады. — Это они ещё не слышали твой рэп. — Меня прогонят из города за него. — Ты стал таким самокритичным. — Я устал нести бремя позора. — Да ну? — Никаких больше постыдных ситуаций от меня. — Ты застрял в туалете аэропорта. — Это другое. — Это твоя сущность, драгоценный мой. Яку взбирается на парапет, идёт поверху и ведёт со Львом беззаботные беседы, вытряхивает из капюшона зацепившийся листок и останавливается на стыке плит. Смотрит, как дугами нависает над тёмными водами мост, как течение оглаживает на разбуженных волнах белые гребешки. На соседнем берегу строится новый дом — поговаривают, район будет богатый, элитное жильё с шикарным видом на всё новое и сверкающее. Яку думает — вот бы здорово было когда-нибудь там жить. Лев стоит рядом у подножья парапета — смотрит на Яку в смеси любования и тлеющей тоски. — Тебе хорошо здесь? Яку смотрит на зеркало реки, на разлитые в нём краски — потёки оранжевого и синевы — на зубцы многоэтажек, на отблёскивающий купол церкви и сине-белый динамовский кораблик, на свой стадион — перевёрнутое блюдце в огоньках — на апельсиновые кругляшки фонарей и на исписанный граффити бетон. — Очень, — отвечает Яку, раскидывает руки и подставляется ветру, ловя волны на футболке. Лев тянет к нему руку — как будто к чему-то недосягаемому, не касается, не смахивает свечение, которое порой неосознанно вокруг него дорисовывает. — И стало хуже, когда я приехал? Яку недоумённо морщится, будто услышал неслыханную ерунду. Смотрит на Льва в холодном осуждении — сомневается, адекватный ли он вообще. Он притоптывает от возмущения и спрыгивает Льву в руки — тот ловит его со вскриком, держит на весу и позволяет сучить ногами в негодовании. Люди косятся, но проходят безразлично мимо. — Дурак, блять! Городишь мне тут ересь несусветную, — Яку щипает Льва за щёки, растрёпывает башку и впивается в плечи. — Вот кружи меня теперь! Лев послушно кружится, перевоплощается в несуразную карусель и смеётся, и все мелькнувшие на нём сомнения-затмения сметаются вихрем и уносятся прочь. Они как будто дурачатся, и почти никто не обращает внимания на шумных мальчишек, никто не разгадывает в них ослепительную влюблённость — слишком неправильную для этой страны. Они застают те плавящие минуты, когда сумерки густеют и оседают на зажжённых фонарях, когда тянет остановиться и выкрасть пейзаж себе под веки и в память. Яку запрыгивает на парапет и садится боком, подгибает одну ногу и другой болтает на весу, похлопывает ладонью рядом с собой. Лев садится на край и подпирает спину Яку своим плечом, откидывает расслабленно голову и любуется небоскрёбом в виде округлой башни, по этажам которого задорно разбегаются цветные огоньки. Яку понимает его интерес — сам вот так же залипал, когда в очередной раз засиживался на берегу допоздна и думал о всяком. — Нравится башенка? Лев впечатлённо кивает, поджав губы. — Это жилой небоскрёб? — Ну да, там есть апартаменты на аренду и продажу, — Яку в напускной задумчивости достаёт телефон. — И гостиничные номера есть тоже. — Пиздецки дорогие, по-любому. — Ну-у-у, — Яку отставляет руку, потягиваясь, и выписывает ею неопределённый жест. — Стоят того, думаю. Они сидят так какое-то время, в объятьях согретого ветра и в заразительных мотивах итальянских песен, доносящихся из шумного прибрежного ресторана. Переговариваются неторопливо, отвлекаясь то на чей-то интригующий хохот вдалеке, то на рёв неугомонного катера, разносящего визги своих пассажиров эхом по берегам. Люди проходят мимо, не задерживаясь взглядами, и потому можно и уложить голову на плечо, и выписывать пальцами узоры на пойманном запястье. Ближе к одиннадцати холодает, Лев ёжится и всё чаще запахивает рубашку, и Яку предлагает уходить, слезает с парапета и одёргивает штаны, звякнув застёжками на бесчисленных карманах. Кто-то мимо проносит светодиодный шарик — Лев засматривается восхищённо-завистливо, как дитё. — Мы как обратно? На такси? — Зачем? Нам туда, — Яку беззаботно кивает в сторону небоскрёба-башни. Лев оглядывается на башню, смотрит снова на Яку с комичным озадаченным лицом. — В смысле? В ресторан? — Мы недавно ужинали. — А куда мы тогда? — Ночевать, — Яку будто приходится разъяснять очевидное. — Я заказал нам номер. Видят боги, Яку еле сдерживается, чтобы не завизжать с себя самого. На самом деле номер он забронировал заранее, чтобы сейчас выглядеть эффектно и возмутительно богато — как будто он с такой же лёгкостью может заказать личный самолёт на двоих, прихватить им со Львом в дорогу чипсов и полететь в Монте-Карло. Выпендрёжник паршивый — доносится до его уха фантомным эхом голос Куроо, будто он только что промчал мимо берега на катере. Лев смотрит на Яку в неверии — вылавливает подвохи во взгляде, оттого вызывая больше умиления. — Ты сдурел. — Могу себе позволить, — Яку пожимает плечами — улыбку позаимствовал у всех местных довольных жизнью котов. — Ты идёшь? Лев в ужасе, это очевидно. Он вертится суетливо по сторонам, будто ищет помощи у неспешно прогуливающихся мимо прохожих, корчит щенячьи рожи и от безысходности поглядывает на нарезающий круги катерок. Смотрит встревоженно на возвышающийся на фоне вечерней черноты небоскрёб, мерцающие огоньки которого теперь уже кажутся зловещими. — Да я даже не знаю, одет ли я подходяще для такого дорогого отеля! — Лев в отчаянии взмахивает полами накинутой рубашки. — А кто тебе сказал, что ты там будешь одет, а?! — Яку расставляет руки и вопросительно прищуривается, будто они разыгрывают посреди набережной спонтанную комедийную сценку. Лев громко ахает и вспыхивает щеками, так и зависает с раскрытым ртом и беспомощно тычет рукой в сторону небоскрёба, чьи огоньки теперь сигналят исключительно о бесстыдстве. Яку стойко пытается не испортить эффект от своей же ловкой фразочки дурным смешливым хрюком. Мимо под звуки финской польки от “Holly Dolly” невозмутимо проезжает какой-то парень на электросамокате. — Пошли, жопы уже мёрзнут, — Яку тянет Льва за руку, устав от уговоров и неуютного ощущения, что между ними проскользнуло что-то острое и рубящее. Ей-богу, Яку хотел красиво выёбываться, а не выуживать из Льва наружу какие-то странные комплексы, мыслями он уже любуется городом с птичьей высоты и безудержно целуется на атласном покрывале, с которого задницы съезжают с дурацким свистящим шорохом по скользкой ткани. До башни они доходят под ленивые переругивания — больше комичные, чем действительно ведущие к скандалу. Лев смешно задирает голову, заглядываясь то на уходящий ввысь небоскрёб, то на бусины сверкающей люстры в главном холле. У стойки регистрации ему как будто негде приткнуться, как будто он попал сюда по ошибке или пытается пролезть незаконно — как же хорошо, что деньги избавляют и от внимания к чужой нервозности, и от косых взглядов в сторону двух парней, регистрирующихся в номере с одной кроватью. Яку разбирается со всеми формальностями и обменивается вежливыми улыбками с администраторами, получает ключ и в ореоле собственной блистательности и успешности идёт со Львом к лифтам. Переглядывается с ним почти заговорщически, подмигивает игриво, сгоняя неуместную суровость, — голову кружит и пьянит предвкушением, хочется мурлыкать в унисон задорным отельным мелодиям, и привкус красивой жизни пощипывает язык пузырьками шампанского. Лев не злится всерьёз — повода нет, да и не умел он никогда. Но в лифт он заходит надутый, жмёт смиренно светящуюся кнопку и встаёт в угол, сам себя за что-то наказавший. — Я тоже так хочу, — бурчит он угрюмо. — М? — Яку увлечённо следит за сменой циферок этажей на экране. — Тоже хочу быть способным в любой момент отвести тебя в дорогой ресторан или в отель. — Боже, нашёл время письками меряться, — фыркает Яку, крутя на рубашке Льва пуговку. — Подожди хотя бы, как придём в номер. — Я чувствую себя неловко. — Да в чём проблема? Я могу позволить нам такой вот подарок, почему это доставляет тебе неудобства? — Мне нечего подарить тебе взамен. — Во-первых, ты ничего и не должен, — Яку встаёт в подобие кокетливой позы, резко веселея и дурея. — Во-вторых, ты можешь подарить мне незабываемую ночь. Яку прыскает с собственных слов, краснеет позорно ушами и отворачивается к зеркальной стене — на голове и правда какое-то распушившееся безумство, чёлку надо либо подстричь, либо зачёсывать назад для солидности. Лев переосмысляет в молчаливом ужасе жизнь, игнорируя звонок, оповещающий о прибытии на нужный этаж. — Я что, получается, попаду в шикарную жизнь через постель?! — Ты пойди всему отелю расскажи, чем мы тут собрались заниматься, — двери раскрываются перед молчаливым бизнесменом в деловым костюме — услышавшим каждое слово, несомненно. Яку интеллигентно покашливает, выходя наружу и пропуская хмурого мужчину в кабину. — Мы будем всю ночь разгадывать кроссворды. — Голые. — Ещё одно слово, и ты ночуешь в лифте. На этаже их встречает консьерж — видимо, их дёрганная парочка всё-таки не вызывает достаточно доверия — улыбается приторной учтивостью и провожает до номера. Чтобы не шастали и не распугивали приличных людей, думает Яку и притягивает Льва за край рубашки, затормозившего перед статуэткой слоника в коридоре. Номер впечатляет уже с порога — распахнутые шторы манят прижаться ладонями и лбом к стеклу, за которым на высоте десятков этажей рассыпается на огни ночной город. Консьерж напоминает обращаться по всем вопросам в круглосуточную службу администрации, желает приятного отдыха и вежливо удаляется. Яку проходит в молчаливом обалдевании в спальню, стягивая с плеч ветровку, подкидывает в рот виноградинку из тарелки и осматривается — внимание цепляют высокие зеркала, ваза с пышным букетом на круглом стеклянном столике, ваза с сухой веткой в углу у подвязанной шторы, пустая ваза на тумбочке и картина потешно угрюмой лошади на стене над широкой кроватью. Лев, повертевшись по сторонам и оглядев впечатлённо интерьер, подходит к окну — присвистывает и врастает в пол от открывающейся высоты, на которой небо будто можно пригладить ладонью и с которой расколовшийся на искры город гудит в капризной бессоннице, изломанный высвеченными трассами и шахматными рядами перемигивающихся окнами домов. — Ва-а-ау. — Ага, — кивает Яку понимающе, пристраиваясь под боком и беря Льва под руку. — Ты тут в первый раз? — А с кем ещё я мог быть в номере с двуспальной кроватью? Лев изгибает бровь, разыгрывает тут ещё какое-то недоверие — точно ни с кем и никогда? Яку вскидывает бровь в ответку, кривится скептично — нет, блин, я сплю со своим капитаном, со своим тренером, с мэром Екатеринбурга. Затяжные взгляды друг на друга подталкивают в спину к краю — Лев тянется первый, ныряет в стремительно разгорающееся и оплетает жадно руками, ловит в поцелуи сорванные вздохи и откидывает на стул сдёрнутую неуклюже ветровку. Яку думает мельком — накинулся дикарём, не дал даже виноград поесть, ещё и ветровку мою мнёт, чудовище — но не сопротивляется нисколько и лезет разгорячёнными ладонями под чужую рубашку. Лев подводит Яку к кровати, не отрываясь от него и ступая сбивчиво по ковролину, укладывает на покрывало и делает неожиданное — оглушительно чихает. Мало ли, какие нелепые ситуации случаются в порыве страсти — здесь же, видимо, произошла катастрофа. Первый тишину нарушает Яку — икающим хохотом в полумраке, свистом на вдохе и повизгиванием на грани всхлипа. — Ну что за истерика теперь у тебя? — спрашивает Лев раздосадованно. — Ты чих… — Яку задыхается смехом, откидывая голову на подушки и хватаясь за заколовший бок. — Ты чихнул голосом Дональда Дака, я сейчас умру. — Я не нарочно! — Я на днях кстати смотрел несколько серий, сам не помню, с чего вообще вдруг, ты видел ту, где Дональд укладывается спать, а у него не получается? — Я не… Не помню. — Блять, срочно посмотри, я сидел в слезах, — Яку резко подскакивает и тянется к тумбочке за телефоном. — Я тоже сейчас заплачу, — Лев с хныканьем утыкается Яку в плечо и в отчаянии прихватывает зубами ворот футболки. — Серия три минуты буквально, потерпи, — Яку одёргивает футболку обратно и прижимает Льву рукой макушку, усмиряя. Открывает поисковик на телефоне, откидывает уголок покрывала и ахает. — Охренеть, чёрное постельное бельё! — Яку восхищённо елозит вокруг себя ладонью по простыне. — Я никогда не спал на чёрном белье, я дома сплю с какими-то бегемотиками! — Так мягонько, — Лев тоже оценивает бельё на ощупь и тянется к Яку с попыткой куснуть за ухо. — Ща я найду видос, секунду. — А потом нельзя? — Блять, Лев, это важно. Лев стонет в подушку, но послушно прислоняется спиной к изголовью и смотрит в подставленный экран телефона. Яку в абсолютном счастье включает Льву мультик — короткая драматичная история, в которой Дональд Дак так и не смог уложиться спать, хоть уже и был одет в уютную пижамку и колпачок, он то ударялся головой о железную спинку, то плюхался и рвал подушку, а под конец и вовсе сложился вдвое внутри взбесившейся складной кровати — и всё это со знаменитой озвучкой, конечно же. Яку на третьей минуте утирает выступившую от смеха слезу, пытается спародировать злобное кряканье и подбивает Льва посоревноваться, у кого выйдет лучше — спонтанное мероприятие откликается тянущей болью за ушами и покалыванием в рёбрах. Накрякавшись и насмеявшись, Яку интересуется: — Ты повеселился? — Очень, — Лев забирает у Яку из рук телефон и убирает его на тумбочку, а самого Яку нетерпеливо толкает на матрас. — Я хочу виноград. — Какой ещё виноград. — В тарелке на столике лежит, принеси сюда. — Вместе с кроссвордами? — Ну чего ты такой вредный? — А ты чего такой буйный? — Я всегда раззадориваюсь, когда с меня снимают штаны. Штаны, к слову, пока ещё на нём, но сам Яку от ёрзаний куда-то укатывается. Лев тянет его за шлёвки и возвращает обратно под себя, нависает шальным затемнением и скрывает от обзора потолок. Яку реагирует хохотком — одурел совсем, повело необратимо — ловит ртом язык и изгибается на простыни от скользнувших под футболку рук. Жмётся в подушку щекой на рваном выдохе и косит взгляд к окну — с кровати не видно сброшенный с высоты город, он сверкает и гудит монотонно у подножья, раскалывается грохотом далёких строек и сиренами на разбеге этажей. Но видны бесцеремонно заглядывающие в окно звёзды — как будто любопытствующий космос передаёт свои приветы. Зима снова рисует узоры на промёрзшем автобусном стекле — Яку вглядывается в проплывающие размытые фонари и греется каждый раз ощущением одуряющей правильности, когда на подходе к дому видит зажжённое в его квартире окно. Декабрь выдаётся морозным с первых дней, но это уже второй екатеринбуржский декабрь в жизни Яку, он ничего не боится. Зато Лев жалобно пищит и каждый раз с боем надевает тёплые подштанники — ничего, постоит разок полчаса на остановке в тридцать градусов и осознает житейскую мудрость. Яку выходит из стадиона на заднюю парковку, вдыхает обжигающую минусовую и слушает вполуха болтовню курящих охранников, проверяет телефон и идёт по парковой тропе — вечер зажигает огни на соседнем берегу, река спит безмятежно во льдах до весны и первых рокочущих катеров, бело-синее Динамо горит оранжевыми окнами в уютной темноте и бросает персиковые отсветы под ноги. Лев ждёт его у заснеженной скамейки под фонарём. Спрятанный в пуховик и укутанный в полосатый шарф, глядящий неотрывно на белый круглый плафон — будто лично к нему спустившийся осколок луны — освещённый мягким серебром и загипнотизированный медленно вальсирующими в фонарном сиянии снежинками — сыплются сверху кем-то незримым в темноте, кем-то наблюдающим через стекло снежного шара, в который они помещены шуткой простуженной зимы. — Как будто всегда тут и был, — говорит Яку, улыбаясь представшему завораживающему образу. Лев озадаченно моргает и снова задирает голову. — Под фонарём? — Я про картинку в целом, — Яку обводит руками вокруг себя невидимую рамку. — Тебе всё это идёт. Зима и снежинки на свету. И ждать меня, прям вот это тебе особенно к лицу. Лев в ломкой неловкости ворошит подошвой снег. — Мне наоборот кажется, что я во всём этом какой-то до ужаса чужой, — признаётся он, и что-то болезненное кроется в каждом его штрихе, даже в покачивании помпончика на шапке. Яку дует губы в сочувствии. Не говорит, что чужими здесь порой себя чувствуют даже те, кто в этих краях родились, бредут бесприютно сквозь метели и никак не отыщут на родных берегах своё место, но это так — лишняя тоска для их уютной встречи. — Неужели ничего не откликается? А как же зов крови, вот это вот всё? — Я родился в Японии, там у меня все зовы, — отвечает Лев, угрюмо спрятав в карманы руки в рукавичках. Склоняет голову набок, смотрит на Яку с кошачьей важностью, с кошачьей привязанностью. — Но здесь у меня ты. И ты громче всех зовов. Яку забывает подышать. Спохватывается и закашливается, оправляет кончик клетчатого шарфа, нацепившего на расчерченные квадратики снежинки. — Ты такие пронзительные вещи иногда говоришь так просто и буднично, мне вот что сейчас делать? Упасть от чувств в сугроб? — Как так вышло вообще, что тебя понесло в страну, откуда я частично родом? — Так я ещё и лев по гороскопу, чуешь прикол? Прям всё намекает на то, что ты предначертан мне судьбой. Лев улавливает сакральность сказанного и хватается за сердце — правильно, пусть тоже хочет упасть в сугроб. Он наконец-то сходит со своего натоптанного пятачка — замёрз наверняка, не хватало ещё от него соплей — подтыкает Яку локтем под локоть, уводя на тропинку, и предлагает воодушевлённо: — Закажем пиццу на ужин? — Здрасьте, а как же пельмени? — Так они слиплись же. — Я их на балкон выкинул утром. Долбанный холодильник, конечно. — На балконе они задубели, что мы с ними делать будем? Молотком по ним стучать? — Я их скину. — В кипяток? — С балкона. — Вот так ты решаешь проблемы? — Именно. Дерзко и эпатажно. — Я всё ещё голосую за пиццу. — Закажешь гавайскую и полетишь с балкона следом за пельменями. — Гавайская пицца лучшая! — Не понимаю, почему вообще разрешаю тебе жить со мной после такого. Лев капризно мычит, вжимает зябко голову в плечи и трясёт возмущённо помпончиком. С ним тянет хоть вечность бродить вот так по паркам и набережным, с таким высоким и нимбами ловящим на макушку отсветы фонарей. Они уходят неторопливым шагом в глубь аллеи — и вереницы следов тянутся за ними парой петляющих змеек. /// — От того, что я уеду, ничего не изменится. Яку выдыхает медленно дым в открытое окно — растягивает момент, кутается в ознобы и прикрывает глаза, чтобы цветные огни размыло в бензиновое пятно. Чувствует жалящее касание странного дежавю, игнорирует сказанное и не позволяет ему утащить их в разговоры о сложном и грустном. Оглядывается через плечо, пока стряхивает пепел. Холодный порыв целует в шею, треплет ворот чёрной рубашки, расстёгнутой на пару пуговиц. — Нашёл паспорт? — Нет ещё, — Лев кидает на пол какой-то кулёк и чешет затылок. — Это ты его куда-то спрятал? — Я романтичный, но не ебанутый, — Яку затягивается, слушая шум с набережной и шелест автомобильной трассы. — Это домовой стащил. Лев выпрямляется, разминая спину, упирает руки в бока и кривится на Яку в недоверии. — Домовой? — Ну да. Типа ёкая, но конкретно домашний. — А, — Лев понятливо кивает, соглашаясь с Яку, будто подыгрывает душевнобольному. — Ясно, я так и подумал. Лев уходит продолжать поиски, а Яку жмётся к оконной раме виском, вплетается в сигаретный дым и в едва уловимый запах костров, принесённый откуда-то издалека. С реки вечно доносится рокот моторных лодок, гудки и всплеск волн — как будто под окнами настоящий морской порт, в который на закате заплывают на маяки белоснежные парусники. Здорово, наверное, подумать вскользь — хочу однажды жить в этом строящемся доме — и спустя год курить на самом его верхнем этаже, смотреть, как вечернее небо меняет оттенки с сапфирового на выжженный пурпур, как стеклянные высотки обтекают бликами, и знакомый небоскрёб-башня мигает приветливо огоньками. Совместный год в Екатеринбурге вроде и пролетел вспышкой, а по количеству событий и принятых решений как будто и вместил в себе десятилетие. За это время Яку успел переехать, разосраться со Львом из-за денег и подустать повторять ему, что плевать он хотел — пускай Лев живёт с ним содержанкой и играет в свой майнкрафт сутками, Яку такой расклад вполне устраивает, эту повседневность можно даже назвать идиллией, особенно в контексте холодных зимних вечеров. Или же он просто себя в этом убеждает. И порой действительно внутри Яку клокочет бешенством то, как Лев ноет из-за своей неприкаянности, которая в чужой стране ощущается особенно остро — я тебя, блять, предупреждал — но ничего при этом не меняет. Или то, как Лев мечется между ребячеством и желанием иметь всё и сразу, не знает сам, чего в итоге хочет, и выматывает этой неопределённостью обоих. Но даже если так, с этим вполне можно было жить. А потом написала Алиса, обрушила новость в субботний безоблачный полдень — Льву нужно срочно возвращаться в Токио. Алиса подсуетилась, Алиса задействовала связи и всех очаровала фотографиями младшего брата, и теперь его ждут на подпись контракта в модельное агентство, в котором сама Алиса работает не первый год. Яку не знал, с какой стороны начать обшучивать всё это дело, а вот Лев был как никогда серьёзен — и тогда Яку понял, что Лев хотел уехать. Не от Яку — хотя кто его знает, ха — а куда-то, где сможет стать лучше. Яку до сих пор в остаточном шоке, а Лев впервые чувствует себя таким взрослым и деловым — у парня амбиции проклюнулись, не спугнуть бы. В нём явно что-то зрело, ещё с того самого вечера в дорогом отеле, когда Лев хмурился задетой гордостью и твердил — я тоже так хочу — и в нём это самое тоже клубилось и тяжелело, и при этом ничем в этой жизни не хотелось заняться всерьёз, карьера не строилась даже мысленно, потому что не привлекала ни одна из развилок, но спасибо старшей сестре, что вовремя подсказала и взяла под крыло. Вышло как-то косо и нелепо — как будто Яку злодейски заманил Льва сорваться с места и заставил бесполезно болтаться у него под боком целый год. Но теперь Лев возвращается домой — и всё как будто бы встаёт наконец-то на свои места. Она с дымом оседает в лёгких — горечь близящегося расставания, расстояния — нависшая тень и обнимающиеся со сквозняками стены — она подкрадывается изломом на вдохе, обнимает со спины и считает у виска секунды, впивает пальцы в горло и отгоняется прочь очередной затяжкой, чтобы не ныла и не саднила. Осознаётся всё ещё с тяжестью, со скрипом, с осадком осенней серости между рёбер, но оно отмечено в календаре и чёрным пропечатано в билете — и завтра будет солнечно, и завтра Лев улетает в Токио. Ну, если это чудо найдёт свой паспорт, конечно. — Домовой, домовой, поигрался и отдай, — бормочет Яку в пустоту комнаты, вспоминая фразу хозяйки его прошлой съёмной квартиры, пытавшейся задобрить таинственную потустороннюю сущность и отыскать пропавшие куда-то плоскогубцы. Оглядывает стены и прислушивается, будто ждёт ответный заверяющий кивок, щурится строго на всякий случай, слегка устрашая, и вновь отворачивается к окну. Правда в том, что Яку прекрасно понимает — Алиса не просто так занялась трудоустройством Льва, и указания ей выдала сама Хайба-сан — Яку как сейчас помнит их разговор на кухне, и Яна до последнего не скрывала, что не в восторге от иммиграции сына. Но теперь-то она наконец-то довольна — Лев будет под боком и при карьере, а не сидеть в чужой стране на шее у мальчишки, отношения с которым и так были приняты сквозь зубы и со скидкой на несерьёзность и недолговечность. Я желаю своему брату только лучшего — что ж, в этом Алиса и Яку явно сходятся, а потому и держать зла попросту не за что. — Я нашёл его в своей сумке! — раздаётся в коридоре радостный возглас. Господи, этим стенам ещё предстоит привыкать к тишине. Яку закатывает глаза и разворачивается. Лев стоит посреди комнаты, ликующе размахивая паспортом в обложке с кошачьими мордашками. Растрёпанный, шебутной, очаровательный и родной до рёва в груди. — Ну вот видишь, — Яку склоняет голову к плечу — улыбается, любуется и позволяет любоваться в ответ. — Всё у нас с тобой хорошо. Лев тянет уголки губ к вырисовавшимся ямочкам — будто тысячу раз увидеть закат, изучить все углы преломления лучей и никак не привыкнуть — непредсказуемый и неугомонный мальчишка, рвущийся далеко и прочь, в другой мир, в другое соцветие людей вокруг. Но всё как будто бы к лучшему, и все их дороги заранее высвечены до горизонта, и плохой сценарий точно обойдёт их стороной. Сценарий, в котором связь истлевает по месяцу — меньше звонков, меньше букв, рассечённая часовыми поясами реальность — в котором уже и не так жжётся скучание, не так необходимо присутствие и без перебоев дышится порознь — один вдыхает, другой выдыхает, в далёких друг от друга городах. Как будто не случится та отмеченная точка бытия, в которой они даже не созваниваются, оказавшись на одной земле, в которой их встреча — брошенный взгляд из окна такси на баннер с рекламой диоровских духов, переглядки двух незнакомцев, безответное и выстуженное. У отмеченной точки нет гарантии, нет у неё координат и точного срока — случиться может в какой-нибудь абстрактный август, в который особенно остра иллюзия обрыва, в который обязательно что-то надламывается и резонирует с выцветшим тяжёлым небом. Но сейчас об этом не думается. Сейчас между ними расстояние всего лишь в несколько шагов, недопитая бутылка вина на столе и отброшенный на спинку кресла галстук — Яку не носил галстуки со школы, но как будто снова к ним привязывается, затягивая ловко и беззаботно на шею шёлковую петлю. И звёзды по-прежнему так близко — руку протяни и дотронься, мазнув пальцы в сигаретном дыму. И до августа ещё далеко.