1931

1931 год (двадцатый год становления Китайской Республики),

за неделю до.

      И хотя корабль кажется ему его гробом, Лань Ванцзи всё же стоит на палубе у фальшборта, делая большие глотки свежего воздуха и чувствуя, как ветер треплет его волосы, пока корабль отчаливает от гонконгских доков. Ванцзи знает, что всё это надуманное и не стоит переживаний, но, вероятно, из-за того, что корабль, на котором он добрался из Лиссабона сюда, был таким огромным, теперь все остальные кажутся тесными, удушающими и сковывающими. А может, причина в том, что этот конкретный корабль везёт его в определённое место его будущей жизни, которую Ванзци не уверен, что хочет иметь… но не может позволить себе так думать.       Всё было бы по-другому, если бы он мог сойти с корабля, раствориться в толпе Монг-Кока, оставить клан Лань позади. В Париже, всего три месяца назад, он и другие китайские студенты иногда фантазировали вместе о том, какую бы жизнь они вели, если бы не были обязаны вернуться. И фантазии эти всегда были о нелепых, но отчаянных ситуациях, таких, которые, как они знали, у них никогда не будет шанса пережить. Ещё и этот отвратительный запах абсента в воздухе… В то время Лань Ванцзи был так сыт по горло претенциозной компанией, в которой оказался, что для него было настоящим облегчением письмо от дяди, в котором тот поздравлял его с успешной защитой диссертации и приглашал приехать домой, чтобы выбрать себе жену. Ванцзи немедленно ответил согласием, едва взглянув на детали письма, полагая, что его дядя в любом случае принял бы лучшее решение.       Теперь он задаётся вопросом, не происходит ли всё слишком быстро. Простирающийся на горизонте Гонконг совсем не кажется родным, да, Лань Ванцзи толком даже никогда и не был в этом городе, и всё же, глядя на него с такого расстояния, он испытывает острое чувство ностальгии.       Ванцзи решает вернуться в свою каюту и прочитать одну из книг, которые взял с собой, небольшой томик, который Сюй Бэйхун лаоши рекомендовал ему в одном из своих недавних писем, но не успел он покинуть палубу, как почувствовал, что кто-то дотрагивается до его локтя и говорит по-английски: — Мистер Лань.       Лань Ванцзи не ожидал встретить знакомого на этом корабле, поэтому поначалу думает, что кто-то принял его за Лань Сичэня, который часто ведёт здесь дела с англичанами, но затем он понимает, что смотрит на невероятно знакомое лицо — лицо, которое он узнаёт по фотографиям, приложенным к письму дяди, сопровождаемыми списками достижений и витиеватыми словами восхищения от свах. Итак, он смотрит на эту женщину и знает, что она недавно закончила бакалавриат по истории в Уэллсли, её мать — знаток классической традиции, а отец — бизнесмен, и что она скоро станет его спутником жизни. — Мисс Цинь, — отвечает Лань Ванцзи на мандарине, — какая приятная встреча. Должно быть, я пропустил письмо, в котором сообщалось, что вы будете в Гонконге, иначе я бы встретил вас в порту.       Цинь Су застенчиво улыбается, и Лань Ванцзи смутно замечает, что она определённо та, кого люди сочли бы красивой, представляющей собой грациозный образ Новой женщины, с короткими волосами, густо намазанными гелем, так что они кажутся шёлковыми. — Это был сюрприз. Я случайно оказалась в гостях у школьного друга и услышал от Сичэня, что вы будете на этом корабле, поэтому решила встретить вас здесь, — она плотнее запахивает меховое пальто и выглядит при этом действительно замёрзшей, поэтому Ванцзи приглашает её в первоклассный ресторан на ранний обед.       Их первый разговор проходит превосходно, и ближе к вечеру Лань Ванцзи возвращается в свою каюту, испытывая почти оптимистические эмоции по воду женитьбы на этой женщине. Цинь Су разбирается в самых разных темах, потому не по своей воле оказалась в Америке, по её словам, она бы тоже предпочла Францию, но её родители были обеспокоены тамошним развратом. Как и Лань Ванцзи, она интересуется архитектурой и согласна с тем, что исследований по архитектуре Китая недостаточно. Им обоим было бы интересно немного попутешествовать, возможно, стать соавторами книги на эту тему. Она изучала археологию в Уэллсли и знает толк в раскопках, а это больше, чем может предложить сам Лань Ванцзи.       Она любит джаз и театр и хотела бы устраивать еженедельные салоны, но Лань Ванцзи было бы позволено отлучаться от них на по крайней мере три четверти времени раньше, что является отличным компромиссом. Она любит тратить деньги на красивую одежду и питает слабость к конкретному портному в Сингапуре, а Лань Ванцзи редко покупает что-либо, кроме книг, так что в этом разногласий также возникнуть не должно.       Кроме того, есть большая вероятность, что она лесбиянка, что значительно облегчит им обоим жизнь, однако Ванцзи, на случай, если он ошибается, нужно будет придумать способ поднять эту тему так, чтобы не обидеть её этим. Возможно, первое, что нужно сделать, — это найти другую женщину и посмотреть, как они поладят. Может, Сичэнь найдёт подходящую?       Ванцзи садится за стол и открывает книгу — не ту, которую планировал прочесть, а роман, который был его любимым с подростковых лет и который он перечитывает, когда ему нужно сосредоточиться на чём-то конкретном. Корабль слегка покачивается на волнах, убаюкивая Ванцзи, так что он расслабляется, ведь гложущая неутолённая тревога в груди всего на час, но кажется, отступает.

***

Шанхай, за два часа до.

      Гравюра не вставлена в раму. Она просто немного криво приколочена к стене двумя не соответствующими друг другу штифтами, и Лань Ванцзи понимает, что будет оскорблён в лучших чувствах, если хоть как-то прокомментирует это, но что-то подобное особенно ужасно, когда применяется к конкретному произведению искусства. Он знает, что ему не следует ожидать чего-то изощрённого, учитывая, что эта выставка проходит на складе книжного магазина и вполне может быть незаконной, но всё же… он хотел бы, чтобы к произведениям искусства относились с уважением, которого любое из них заслуживает.       Потому что от этой картины захватывает дух. Шедевра, подобного этому, Лань Ванцзи никогда не встречал, и это не просто фигура речи, он действительно никогда не видел ничего подобного, тем более здесь, в Шанхае.       Ракурс перекошен, искажён, будто с точки зрения ящерицы на тротуаре. Но Лань Ванцзи узнаёт западную архитектуру банков и отелей по эту сторону Вайтаня, а также колючую, беззащитную фигуру на переднем плане, скорчившуюся у расстеленного на земле одеяла, на котором вздымаются связки фруктов. Прохожие спешат по улице, не обращая внимания на лоточника, который излучает спокойное, но свирепое достоинство. Одна сторона гравюры густо закрашена чернилами, чей слегка липкий чёрный цвет переливается через края линий и делает их дрожащими и обрюзгшими, но Лань Ванцзи считает, что так даже лучше — более выразительно, более грубо, даже более зло… и это чувство здесь справедливо.       Гравюра рядом с этой явно принадлежит тому же художнику; ею он демонстрирует такое же мастерство владения штихелем. Но вместо улицы здесь изображён одинокий, слегка сгорбивший спину крестьянин, держащий косу на плече. Поле, на котором он стоит, едва ли представляет из себя что-то большее, чем абстрактные каракули, которых достаточно, чтобы обозначить местоположение крестьянина, но сделано это так, что кажется, будто тот парит, и таким образом его благородная фигура, мозоли на вытянутой руке и полные решимости глаза оказываются в центре внимания. Этими мелкими деталями крестьянин как бы приглашает зрителя заглянуть внутрь пространства гравюры. Это не должно вызывать у Лань Ванцзи ничего, кроме бесстрастного уважения к ремеслу гравёра, и всё же есть здесь что-то, от чего сердце сжимается в груди. Что-то, что приводит его в восторг.       Это немного ошеломляет. Лань Ванцзи не планировал испытать нечто похожее на прозрение, когда согласился позволить Не Хуайсану затащить его в весёлое холостяцкое местечко, которое «не бордель, и не опиумный притон, клянусь!» И всё же вот он, здесь и сейчас, стоит с открытым ртом, отказываясь моргать, и восхищается набором простых анонимных гравюр на дереве, чем, вероятно, выставляет себя дураком; на выставке итак не более десяти человек, а они с Хуайсаном уже выделяются одной только своей прекрасной шёлковой одеждой и прямой осанкой.       Кстати о Хуайсане… Тот сейчас оживлённо разговаривает с кем-то, легонько дёргая Лань Ванцзи за рукав в явной попытке втянуть его в их разговор. — …а ты ведь знаешь, какой Лу Синь скользкий ублюдок, — говорит Не Хуайсан весёлым тоном. — Верно, Цзи-сюн?       Лань Ванцзи медленно моргает, глядя на него. Раньше он делал это, не задумываясь — моргал, выигрывая время, пока облекал мысли в слова, но в Париже он обнаружил, что это заставляет людей думать, что он таким таинственным и привлекательным образом молчаливо осуждает их. Ванцзи решил, что не возражает против такого сложившегося о себе впечатления, поэтому теперь делает так чаще, и это заставляет таких людей, как Хуайсан думать, что они ему не нравятся, что по какой-то причине заставляет их любить его ещё больше. Лань Ванцзи этого не понимает, но не может отрицать, что это сослужило ему хорошую службу.       Прямо сейчас Не Хуайсан всё ещё смотрит на него открытым взглядом, хотя его улыбка слегка дрогнула. Он явно хочет поговорить о Лу Сине, который якобы всё ещё живёт в Шанхае, хотя его и не видели уже несколько месяцев с тех пор, как Гоминьдан в начале года принял новый закон о цензуре, который, по сути, криминализировал всё, о чём Лу Синь хотел написать или уже написал, но, по правде, Лань Ванцзи нечего сказать об этом человеке. Хотя, может, что и есть, но единственное, о чём он хочет поговорить в данный момент, — это набор гравюр, от которых его только что бесцеремонно оторвали. Поэтому, хотя Ванцзи и знает, что это невежливо, он поворачивается к человеку, с которым разговаривал Хуайсан, джентльмену с мышиным лицом, и говорит: — Я хотел бы их приобрести. — Ах, — говорит мужчина. На нём круглые очки и костюм в западном стиле, такой же, как у них двоих. Лань Ванцзи предполагает, что он владелец книжного магазина, тот самый человек, который направил Не Хуайсану приглашение на выставку. — Цзи-сюн, — вмешивается Хуайсан, прикрывая веером их с Ванцзи лица, чтобы показать, что у них приватный разговор, — ничего из представленного здесь не продаётся.       Лань Ванцзи хмурится. — Тогда зачем мы здесь? Я думал, ты сказал, что ты их меценат. — Ну, я… — Не Хуайсан склоняет голову и на мгновение задумывается, как будто решая, можно ли доверять Лань Ванцзи, и от Ванцзи не ускользает взгляд, который Хуайсан бросает на человека рядом. — Я проявляю интерес ко всей деятельности данной группы, в которой некоторые художники могут как быть, так и не быть вовлечены, и как участвовать, так и не участвовать в спонтанно придуманной инициативе, не относящейся к основному роду занятий.       Сказано много, но смысла мало, и Лань Ванцзи хмурится ещё сильнее и переводит взгляд на другого человека, который поспешно кланяется: — Любезный господин, я доложу о вашей заинтересованности соответствующим лицам, уверен, что они будут очень этим польщены.       Лань Ванцзи кивает. — Хорошо. Я пойму, если выставленные гравюры уже проданы. Они отличного качества, и любой, у кого намётан глаз, не преминёт воспользоваться преимуществом и приобрести их раньше других. В таком случае, я хотел бы стать здешним меценатом, как Хуайсан.       Брови мужчины взлетают до линии волос, но он быстро берёт себя в руки. — Что ж, это, безусловно, хорошая новость, мистер… — Для того, чтобы он стал меценатом, не нужно знать его имени, — говорит Не Хуайсан, делает один жест рукой, и человек с мышиным лицом уходит, а затем крепче сжимает рукав Лань Ванцзи. Он отводит его обратно к стенду, чтобы казалось, что они полностью поглощены картинами перед ними — это гравюры другого художника, и они гораздо менее интересные, чем те, которые Ванцзи рассматривал ранее, — и прижимается к нему, и шепчет: — Цзи-сюн, я ценю твой энтузиазм, но должен сказать, что «Общество шестнадцати художников»… Я не могу рассказать тебе о нём слишком много. Даже я знаю только основные моменты, которые могут представлять из себя интерес только кому-то находящемуся на периферии всего этого. Хотя некоторые из этих моментов довольно деликатного характера, как ты понимаешь… — Я так и понял, — сухо отвечает Лань Ванцзи. То, что Не Хуайсан и тот человек вели себя не вполне естественно, заметить было не трудно. — И ты... не возражаешь против этого?       Не Хуайсан явно ведёт какую-то игру, чтобы втянуть во всё это Лань Ванцзи, вероятно, это тактика, которая заставит его в конечном итоге вложить больше средств, чем у него в принципе есть. Ведь, если бы Хуайсана действительно беспокоила внезапно свалившаяся на его голову увлечённость Ванцзи, он никогда бы не привёл его сюда. Лань Ванцзи говорит ему об этом, а затем добавляет: — И надеюсь, тебе известно моё отвращение к наркотикам, и ты не станешь просить меня финансировать твои связанные с опиумом… начинания. — О, — выдыхает Не Хуайсан, — да, то есть, я имею в виду, что наркотики здесь не причём, так что — да. Не беспокойся об этом, — произносит он, но затем колеблется.       Наконец Лань Ванцзи говорит: — Тебе не обязательно рассказывать мне об этом «Обществе шестнадцати художников», если ты того не хочешь. Я уверен, что у тебя и у этого… джентльмена есть на то свои причины, — хотя Ванцзи уже начал подозревать, что число шестнадцать в названии относится к шестнадцатому году становления Республики, 1927 году, немаловажному году политики Шанхая, и одно только это знание уже даёт множество намёков. — Я должен признать, что просто хотел бы встретиться с одним из художников, и надеюсь, что моё покровительство поможет моему желанию сбыться.       Не Хуайсан чешет подбородок. — Хм. Уверен, это можно было бы устроить, но Цзи-сюн… Подожди-подожди. С каким художником ты хотел бы встретиться? — Лань Ванцзи кивает в ответ в сторону лоточника и крестьянина. — Хороший выбор, — говорит Не Хуайсан, вглядываясь и кивая. — Мне сказали, что этот художник принимал участие в занятиях по гравюре на дереве с Утиямой Какити, которые старик Лу Синь организовал ранее в этом году, так что можно сказать, что он прошёл личный курс обучения. Если так посмотреть, то здесь есть некий японский флёр, тебе так не кажется? Ах! Не то чтобы я подразумевал, что Цзи-сюн — любитель чувственного укиё-э, хотя, если бы это действительно было так, это было бы замечательно, мы тогда могли бы сравнить наши коллекции…       Несмотря на всю мишуру из слов, которые Не Хуайсан бросает в попытке отвлечь Ванцзи, тот, сосредоточившись на том, что более важно, говорит: — Ты знаком с Лу Синем, — и он произносит эту фразу не как вопрос. — Я его поклонник. Да и есть ли кто-то, кому не нравится его творчество?       Лань Ванцзи прищуривается. — Гоминьдану не нравится его творчество.       Партия не является поклонником большинства деятелей культуры, которые выражают левые взгляды, и в последние годы их неодобрение становится всё более очевидным. Дядя Ванцзи не марксист, но в силу своего круга общения среди членов «Движения 4 мая» даже ему приходится быть осторожным. — Верно… — фанатизм Не Хуайсана становится всё очевиднее, и хотя они с Лань Ванцзи воссоединились совсем недавно, он помнит достаточно о своём однокласснике из их частной школы для мальчиков, чтобы понять, что это означает одно из двух: либо человек, о котором они говорят, — это тот, с кем Хуайсан переспал, либо… Ну, на самом деле, это всегда означало только это. Но, конечно же Не Хуайсан не спал с Лу Синем. Так ведь? Этому мужчине за пятьдесят, и он был близким другом дяди Ванцзи. Конечно же, это не может быть правдой. Столь яростное отставание просто означает, что Не Хуайсан скрывает какую-то другую, столь же непристойную тайну. Что-то, что так же сильно связано с гравёром, которого пытается разыскать Лань Ванцзи, как и с тем, что задумал Чан Кайши во временной столице, созданной Гоминьданом в Нанкине. — О, — восклицает Не Хуайсан, выводя Лань Ванцзи из задумчивости, и отворачивается от его испепеляющего взгляда. — Смотри, слуга клана Цинь, — Хуайсан поднимает свой веер и машет им куда-то за плечо Ванцзи. — Мистер Не, — говорит слуга, и Не Хуайсан похлопывает Лань Ванцзи по плечу, как бы заранее говоря ему быть со слугой помягче. Когда Ванцзи поворачивается, слуга как раз разгибается из поклона, приветственно сложив руки перед лицом. Лань Ванцзи успевает заметить чёрный чаншань и коротко подстриженные волосы, а затем слуга поднимает голову и сверкает роковой улыбкой, и Ванцзи выпаливает: — Вэй Ин?

***

За час до.

      Они сидят за чабанем в отдельном кабинете любимого ресторана Лань Сичэня по меньшей мере полчаса, прежде чем появляется сам Сичэнь с Не Минцзюэ на буксире. Цинь Су стоит прямо за ними, что не удивительно, учитывая, что все они знакомы через своих родителей, но всё же… это немного странно. Возможно, она просто выбрала себе тот же ресторан, что и они.       Когда Лань Ванцзи видит, что они приближаются к полуоткрытой двери их кабинета, Вэй Усянь быстро вскакивает со своего места, не прожёвывая проглатывая семечки, и идёт в сторону прибывших. — Юная госпожа, — говорит он, низко наклоняя голову и протягивая руку, в которую Цинь Су кладёт свой лёгкий кардиган и сумочку. — Спасибо, А-Сянь, — тепло благодарит его Цинь Су, и в груди Лань Ванцзи вспыхивает раздражение от того, что кто-то, кто даже не знает Вэй Усяня так же хорошо, так он, обращается к нему таким образом. Что даёт ей право называть его так? Ах... да… она его хозяйка. — Не стоит благодарности, юная госпожа, — отвечает Вэй Усянь, и в его голосе звучит искренность. Он кивает Лань Сичэню и Не Минцзюэ, берёт их куртки и исчезает внизу.       Лань Ванцзи удивляется самому себе, тому, насколько он зол, тому, что у него сдавило горло. До сих пор всё было в порядке. После того первого напугавшего его момента узнавания в книжном магазине Вэй Усянь объяснил Не Хуайсану, что он знал Лань Ванцзи с тех пор, как они в детстве жили по соседству, и Хуайсан только слегка приподнял бровь, узнав, что Усянь когда-то был достаточно богат, чтобы жить на той же улице, что и клан Лань.       Сразу стало очевидно, что Не Хуайсан и Вэй Усянь были в хороших отношениях, независимо от того, завёл ли первый привычку дружить со слугами других семей, что маловероятно, хотя и не исключено, или они оба были связаны друг с другом через таинственное и довольно сомнительное «Общество шестнадцати художников», а также через некую другую деятельность Хуайсана, о которой тот предпочитает, чтобы его отец не знал, что гораздо более вероятно.       И вот так они неторопливо пришли сюда и заказали себе чай и лёгкие закуски, чтобы было что пожевать, а Не Хуайсан сделал заказ на ужин, который принесли только после того, как к ним присоединились остальные. И не успели все трое обменяться любезностями, как Не Хуайсан пригласил Вэй Усяня присоединиться к ним за ужином с его хозяйкой Цинь Су, и Усянь дважды отказывался, прежде чем, наконец, сдаться.       А на то время, пока остальные ещё не пришли, Вэй Усянь снова стал таким, каким был раньше, много лет назад, поддразнивающим и подначивающим, и Лань Ванцзи почувствовал облегчение… хотя и знал, что всё пройдёт гладко, только если он приложит для этого усилие. Потому что на самом деле это представление было не только для Не Хуайсана, но и ради них двоих. Притворная игра о том, что они ничего не должны друг другу, хотя на самом деле это было не так, ведь между ними происходило что-то неописуемое и драгоценное, прежде чем жизнь отобрала это у них. Не Хуайсан тоже легко вошёл в роль, но смотрел на Лань Ванцзи так, что можно было предполагать, что он будет задавать тонкие, но острые вопросы ещё много месяцев.       Но всё это стоит того, всё стоит того, чтобы иметь возможность слышать раскатистый смех, срывающийся с идеальных губ Вэй Усяня, позволять ему время от времени протягивать руку, чтобы похлопать Лань Ванцзи по плечу или даже чтобы взъерошить его волосы.       Но теперь, когда остальные здесь, чары рассеялись, и Лань Ванцзи чувствует себя преданным, хотя и знает, что на самом деле никто не виноват, просто…       Сичэнь уселся рядом с Ванцзи, где только что сидел Усянь, и прежде чем он успевает сказать хоть слово в знак приветствия, Лань Ванцзи произносит: — Сюнчжан, ты не говорил мне, что Вэй Ин работает на клан Цинь. — Вэй Ин? — эхом отзывается Лань Сичэнь, слегка нахмурив брови.       Неужели он не помнит? Когда они были детьми, Вэй Усянь провёл так много дней, устраивая погром в их семейной библиотеке, и не раз случалось, что именно Сичэню приходилось лично звать Ванцзи на ужин, и тогда он точно должен был видеть, как Усянь висел у него на руке, пытаясь таким образом прикрыть испачканную после очередного приключения одежду. Когда Вэй Усянь уехал, Лань Ванцзи был в отчаянии, неделями хандрил, пока дядя и Лань Сичэнь не решили отправить его в школу-интернат, где он в конечном итоге встретил Не Хуайсана и оказался вынужден подружиться с ним. Ванцзи всегда предполагал, что причиной того, что его отослали, было разбитое сердце, но вот Сичэнь сидит сейчас здесь, и при упоминании этого имени выражение его лица совершенно пустое. — А-Сянь, — уточняет Лань Ванцзи сквозь стиснутые зубы. — О? Разве мы знакомы? Хотя он всегда мне кого-то напоминал, но я не думал…       Лань Ванцзи открывает рот, чтобы объяснить, но понимает, что у него нет никакого способа заставить Лань Сичэня понять, кто такой Вэй Усянь. Поэтому вместо этого он поворачивается к Цинь Су, которая села с другой стороны от него и которую он грубо игнорировал с момента её прихода сюда, и бормочет: — Рад вас видеть, мисс Цинь.       Если Цинь Су каким-то образом и узнаёт Лань Ванцзи достаточно хорошо всего за неделю, чтобы понять, что что-то не так, то ничего об этом не говорит. Она просто кивает и мягко похлопывает его по руке. В любом случае, теперь, когда все прибыли, официанты, не теряя времени, приносят с кухни дымящиеся блюда и всевозможные деликатесы; вполне естественно, что Не Хуайсан заказал немного любимых блюд каждого из присутствующих, и даже у Лань Ванцзи урчит в животе, и он должен признать, что много лет скучал по хорошей китайской кухне, находясь во Франции.       Вэй Усянь возвращается и ненадолго замирает в дверях, прежде чем Не Хуайсан приглашает его обратно к столу, и тогда проскальзывает между ним и его старшим братом, прямо напротив Лань Ванцзи, и их взгляды встречаются.       Впервые за много лет Ванцзи хорошо видит глаза Усяня, серые, которые у него всегда ассоциировались с сильными летними грозами. Прямо сейчас его взгляд безмятежен и задерживается на Ванцзи на несколько драгоценных мгновений, прежде чем снова ускользнуть, сосредоточившись на тарелке, палочках для еды и чайной чашке. Понятно, что присутствие слуги за столом — необычное явление, но Вэй Усянь не нарушает собою атмосферу. Это, безусловно, происходит потому, что он просто чрезмерно обаятелен как личность, очень умён и знает, как обратить всё в свою пользу. Лань Ванцзи гордится им за это, а затем ругает себя. Вэй Усянь ему не принадлежит, и гордиться он им не может. По крайней мере, не так.       Разговор перешёл на политику; похоже, что Лань Сичэнь доверяет официантам этого ресторана не только свою собственную жизнь, но и жизнь своего брата и друзей. Лань Ванцзи позволяет чужому диалогу захватить его внимание. В комнате царит атмосфера непринуждённого дружелюбия, к которому Ванцзи ещё не привык, поскольку вернулся совсем недавно. Когда он в следующий раз позволяет себе украдкой взглянуть на Усяня через стол, то видит, что тот тоже смотрит на него, и лёгкий румянец пробегает по его щекам, а затем так же быстро исчезает.       Лань Ванцзи роняет палочки для еды. Он бормочет извинения, хотя никто не обращает на это внимания. Никто, кроме Вэй Усяня, который преувеличенно подмигивает ему и быстро поворачивается к Не Минцзюэ, и говорит: — Вы знаете, кто первым перевёл «Манифест коммунистической партии» на китайский язык?       Хотя вопрос Усяня полностью соответствует теме разговора, все на мгновение останавливаются, чтобы посмотреть на него. — Ты мне скажи, — весело отвечает Минцзюэ после секундного промедления и, поднося чашку к губам, обменивается взглядом с Хуайсаном поверх неё. — Её зовут Хе-Инь Чжэнь, — так же спокойно говорит Вэй Усянь и отворачивается к Цинь Су. — Юная госпожа, если вы позволите, я настоятельно рекомендую её эссе «О мести женщин». Его трудно достать, но у моего знакомого есть знакомый, который может предоставить вам номер её журнала «Тянь И», из которого он был взят. По-настоящему интересный материал. Заставляет тебя хотеть стать жестоким.       Цинь Су смеётся. — Звучит как что-то по моей части. — Как интересно, — размышляет Лань Сичэнь. — Я никогда раньше не слышал этого имени. — Её муж умер около десяти лет назад, и с тех пор о ней никто ничего не слышал. Она просто исчезла. Некоторые думают, что она умерла, другие — что стала монахиней. Но я считаю, что она всё ещё где-то здесь, но… Кто знает? Может, она продаёт рыбу на рынке, выжидая, когда придёт революция.       Сколь же наглые слова. Как будто молит ими небо обрушиться на него, только чтобы доказать, что оно его не раздавит. — Ах, но, друг мой и, конечно же, уважаемый дагэ, — вмешивается Не Хуайсан, указывая сложенным веером на Вэй Усяня и Не Минцзюэ по очереди, — настоящий вопрос в том, так ли важно, кто перевёл «Манифест коммунистической партии»? Должны ли мы полагаться на парочку немцев, которые никогда не были в Китае и которые, возможно, не смогли бы понять уникальность наших обстоятельств? Обсудим. — Естественно, что вестернизация — это единственный путь к прогрессу, — говорит Не Минцзюэ. — Но Не сяньшэн, при всём уважении, разве мы не должны стремиться к некому синтезу? — вопрошает Вэй Усянь. — Мы можем выборочно заимствовать у Запада всё, что нам подходит, например, массовую грамотность, но покончить с менее желательными тенденциями, такими как империализм. Верно, Лань Чжань? — Мгм, — отвечает Лань Ванцзи. Он действительно согласен, но никогда не был одним из тех, кто ввязывается в подобные дебаты.       Не Минцзюэ фыркает. — Именно такая слабость и компромисс в первую очередь и положили конец Великой Цин. А теперь посмотрите, что сделали эти японцы, они просто взяли и приняли решение, и придерживаются его. Они переориентировались на запад. И теперь они готовы вторгнуться в Маньчжурию в любое время, когда того захотят, и, клянусь, это произойдёт к концу этого года.       Глаза Лань Сичэня сверкают. — Минцзюэ, ты говоришь совсем как наш дядя. — Я был там четвёртого мая, Сичэнь. — И всё же, Минцзюэ, за десять лет многое может измениться, — предлагает альтернативу Цинь Су. — Действительно! — говорит Не Хуайсан. — К примеру, не по годам развитая молодая девушка может превратиться в такую образованную и красивую женщину, как вы, мисс Цинь, — и толкает Цинь Су локтем, и они оба начинают хихикать; похоже, их дружба насчитывает много лет. — Ах, посмотри на это, Ванцзи, это ты должен был быть тем, кто сделал мисс Цинь такой комплимент!       Невольно кровь приливает к ушам Лань Ванцзи от комментария Лань Сичэня. Он знает, что тот просто дразнится, поддерживая таким образом дружескую атмосферу, но Ванцзи обнаруживает, что испытывает одновременно укол раздражения от самой мысли о том, что Сичэнь произнёс такое бесстыдство, и чувство вины из-за того, что он забыл, что Цинь Су вообще находится в комнате. Как он должен помнить о ней, когда перед ним Вэй Усянь, губы которого покраснели от ароматных специй блюд, которое Не Хуайсан заказал специально для него?       Губы, о которых идёт речь, дрогнув, вытягиваются в линию, а затем становятся шире в улыбке. — Лань Чжань! — восклицает Вэй Усянь. — Означает ли это то, о чём я думаю? Вы с молодой госпожой..? — Лань Ванцзи кивает — в данный момент он не доверяет своему голосу — и опускает голову, чтобы посмотреть в свою тарелку, и кладёт в рот комочек риса для пущей убедительности. — Что ж, поздравляю!       Вэй Усянь тычет своей чашкой в Лань Ванцзи и не опускает её, пока тот не чокается с ним. Затем он проделывает то же самое с Цинь Су, в глазах которой появляются весёлые искорки, а затем они втроем делают глоток. Лань Ванцзи чувствует, что горячий чай, продравший его горло, имеет послевкусие кислое и жгучее, как желчь.

***

Тем же вечером, незадолго до.

— Я слышал, что он сидел в тюрьме в Японии, — говорит Не Хуайсан. Не по тому, что он любит сквернословить, а потому, что он такой человек. — У него есть татуировка.       Это вызывает удивлённый взгляд у его брата, который перегибается через угол их столика, чтобы налить ещё чаю единственной даме в комнате. — В Японии? — вторит ему Минцзюэ. — Думаешь, он был за границей? — Он очень начитан, этого не отнять, — говорит Цинь Су. Она легонько стучит по столу, чтобы поблагодарить Не Минцзюэ за чай, не подтверждая и не опровергая слухи о Японии, хотя она, скорее всего, знает об этом из первых уст. — Может, он решил бросить университет и связался с преступным миром. А может быть, когда у него иссякли средства к существованию, он начал подделывать эротику из Нидерландов, — продолжает Не Хуайсан, раскрывая веер и застенчиво хлопая им перед собой, как будто это защитит его от того факта, что он беззастенчиво говорит необоснованные вещи о ком-то за его спиной. Дверь, ведущая в их отдельный кабинет, даже не закрыта как следует, и Вэй Усянь может вернуться в любую секунду, но знание этого, кажется, только подстёгивает их.       Это заставляет Лань Ванцзи задуматься, что они говорят, когда его самого нет рядом, хотя они, вероятно, слишком уважают его, чтобы вообще хоть что-либо говорить о нём. Может, они и получили образование в таких обывательских странах, как Америка, но не растеряли привитые им манеры — просто не проявляют такой же вежливости к мальчику на побегушках неопределённого происхождения.       Лань Сичэнь — единственный, кто замечает, как сжаты кулаки Лань Ванцзи, Лань Сичэнь вообще единственный, кто хоть что-то замечает в Лань Ванцзи. Даже Цинь Су, похоже, в восторге от лёгкой недозволенности темы, в которую свернул их разговор, и тихий заговорщический голос и огонёк в глазах Не Хуайсана громче слов говорят о том, что он знает гораздо больше, чем показывает.       А Лань Сичэнь слишком хорошо знает всех здесь присутствующих, потому ждёт, пока Лань Ванцзи медленно повернёт голову и посмотрит ему в глаза, а затем скривит губы и кивнёт. — Друзья, — дипломатично начинает Лань Сичэнь, — неужели сяоэр налила нам в чашки вино вместо чая? Такое нехарактерное для вас поведение. Ты бы стал произносить такие бесстыдства перед сёстрами Сун? — Ах, если перед Сун Цинлин, то да, я бы так и сделал, — хихикает Не Хуайсан. — Розамунд всем сердцем обожает обсуждать всякие глупости. Вот вы знали… — О, Хуайсан, это просто ужасно, — хихикает Цинь Су, ведя себя так, будто пьяна. — Я боюсь даже представить обстоятельства, при которых ты совершенно случайно повстречался именно со вдовой Сунь Ятсена и «подружился» с ней. — Позвольте мне описать для вас, как это произошло, мисс Цинь. Итак, Владивосток, осень, бриз… — Юная госпожа, счёт оплачен, — Вэй Усянь останавливается в дверях, когда видит их, несомненно понимая по смущённому румянцу на щеках Цинь Су и тому, как Не Хуайсан держит свой веер, что разговор за столом не для его ушей. Он прочищает горло и делает шаг назад, чтобы выйти за порог кабинета, затем низко кланяется и ждёт, пока Цинь Су скажет ему, что делать.       И избегает взгляда Лань Ванцзи.       Конечно, это больно, раньше они так хорошо ладили. Лань Ванцзи хотел бы сказать ему что-нибудь сейчас, но в голове у него пусто, и он не может думать ни о чём, кроме того, как его ногти впиваются ему в ладонь. По крайней мере, Вэй Усянь не слышал, как они говорили о нём, он бы возненавидел Лань Ванцзи за это, за его трусость, даже если тот не привнёс ни капли в эти сплетни. Или, может, он всё слышал и уже ненавидит их. Или всегда ненавидел. Так что Лань Ванцзи не винит его за то, что он избегает его взгляда, и всё же, эгоистично, но он хочет, чтобы Вэй Усянь уделил ему ещё хотя бы одну минуту своего времени. — Ночь только начинается, — говорит Лань Сичэнь, нарушая очевидно повисшее неловкое молчание, воцарившееся в комнате. — О, — произносит Цинь Су, резко дёрнувшись и с силой моргнув. — Нет, благодарю. Можете продолжить здесь то, чем обычно занимаются по вечерам шаое, а я, думаю, пойду… Ванцзи?       Требуется лёгкий толчок в рёбра от Лань Сичэня, чтобы Лань Ванцзи, наконец, оторвался от Вэй Усяня, после чего коротко кивает Цинь Су. — Конечно, — говорит он, безуспешно пытаясь казаться чуть менее апатичным. — Позвольте мне проводить вас до дома.       Ванцзи встаёт и протягивает ей руку. Цинь Су мягко улыбается ему своей особой улыбкой, которую она приберегает только для него. На прошлой неделе Лань Ванцзи увидел эту улыбку впервые и подумал: «Из неё выйдет хорошая жена». Теперь же он ничего подобного не чувствует.       К тому времени, как Ванцзи снова смог поднять глаза, Усянь уже исчез в дверном проёме. В следующий раз они встретятся уже у входа, и Усянь будет держать в руках их пальто. Такое у них положение дел.

***

Настоящее время.

      Усадьба Цинь — это относительно новый сыхэюань, который гордо возвышается во Французской концессии — одним из немногих мест, населённых богатыми китайскими кланами. Одним из немногих мест, от которых такие люди, как Не Минцзюэ, воротят нос, потому что клан Цинь не является шэньши ушедшей династии с поместьями на собственных участках, но просто так заполучила себе усадьбу на принадлежащих иностранным правительствам землях. Клан Лань же всегда был великодушен в отношении социальной мобильности, потому положение клана Цинь не стало проблемой для дяди Ванцзи, когда он сватал его. Кроме того, предки Цинь родом из Шаньси, там у них есть собственность в уезде Инсянь, где стоит пагода Шакьямуни храма Фогун, построенная в 1056 году. Лань Ванцзи и Цинь Су решили начать свои архитектурные исследования оттуда, надеясь написать трактат о дугуне — переплетении деревянных скоб, соединяющих доски, с помощью которых это сооружение было построено и до сих пор продолжает стоять без единого металлического гвоздя.       Или, по крайней мере, таков был план, который они разработали за чаем на корабле, плывущем из Гонконга. Теперь Лань Ванцзи не уверен, что это то, чего он хочет. Не тогда, когда Вэй Усянь идёт рядом с ним и, размахивая руками, рассказывает какую-то историю, приключившуюся на кухне клана Цинь. Ткань их с Усянем рукавов время от времени соприкасается, и Ванцзи приходится скрывать, как у него перехватывает дыхание и начинает колотиться сердце.       Он не должен так себя чувствовать, не после стольких лет, не тогда, когда Вэй Усянь явно дистанцировался и, вероятно, не хочет иметь с ним ничего общего, особенно в данный момент, смотря на огромную пропасть между их теперешним социальным положением, и всё же Лань Ванцзи не может не смотреть на Вэй Усяня, на то, как мягкий отблеск уличных фонарей скользит по его скулам и из-под чëлки открываются глаза, когда он откидывает голову назад, чтобы посмеяться над чем-то, сказанным Цинь Су.       Они втроём уже некоторое время стоят у ворот усадьбы Цинь, двое других закончили свой разговор и перешли к светской беседе. Наконец, Цинь Су смотрит на Лань Ванцзи и кивает, он кланяется ей, обещает нанести визит завтра и наблюдает, как она исчезает в прихожей, откуда вышел слуга, чтобы поприветствовать её и взять пальто.       Двери закрываются со щелчком, за которым следует громкий скрежет запираемых засовов, и единственным звуком на улице становится отдалённый рёв мотора и осязаемая тишина, воцарившаяся между ними двумя. — Ну, — внезапно говорит Вэй Усянь, — я, пожалуй, пойду.       Лань Ванцзи хмурится. — Ты разве… не у них живёшь? — О. Нет, — отвечает Вэй Усянь, фыркая, как будто это было нелепое предположение. — На самом деле это всего лишь подработка. Вообще-то я живу на мансарде книжного магазина. — Ясно.       Вэй Усянь одаривает его улыбкой, которая является ни более чем приподнятием уголков рта. — Было приятно снова увидеть тебя, Лань Чжань. Ещё раз поздравляю с помолвкой, — сердце Лань Ванцзи ухает в желудок, где его разъедает кислота, пока оно не превращается в дёргающееся, сморщенное нечто. Ванцзи чувствует себя потерянным и не доверяет своему языку, поэтому снова кланяется, сгибаясь в поклоне как можно ниже. Когда он разгибается, Усянь смотрит куда-то вдаль. — Может, ещё как-нибудь свидимся, — тихо говорит он, — у меня работа только по утрам.       Вэй Усянь поворачивается, чтобы уйти тем же путём, которым они пришли, и прежде чем Лань Ванцзи успевает пожалеть об этом — хотя сейчас, чтобы он не сделал, он не будет жалеть — он делает шаг вперёд и спрашивает: — Вэй Ин, что тебе известно об «Обществе шестнадцати художников»? — Вэй Усянь пристально смотрит на него. — Я хотел бы встретиться с одним из художников с выставки, — продолжает Лань Ванцзи, полностью даже не уверенный в том, что говорит в этот момент; всё, что важно, это то, что каким-то образом ему удалось заставить Вэй Усяня остаться хотя бы ещё на несколько минут. — Поскольку мы встретились с тобою именно там, я подумал, что ты мог бы мне помочь. Ничего такого… просто хочу купить несколько его гравюр. Я рад предложить финансовую поддержку. — Ах, всё, что вы, шаое, умеете, — это разбрасываться своими деньгами, — усмехается Усянь и кладёт руку на бедро, как делал раньше, когда они были детьми, и их соседи тогда слонялись по улицам летними вечерами, а он притворялся, что отчитывает Ванцзи за вечное уныние, написанное у него на лице. Вот и сейчас Усянь преувеличенно грозит пальцем и говорит: — Ну и ну, что бы сказал Лань сяньшэн, если бы узнал, что его дорогой племянник общается с людьми из списка нежелательных лиц?       Лань Ванцзи приподнимает бровь, с нежностью вспоминая, как раньше Вэй Усянь точно также пытался его провоцировать, и напоминает себе, что сейчас ему лучше не тормозить. Так же, как и в случае с Не Хуайсаном, важно обращать внимание на информацию, которую Вэй Усянь пытается скрыть в большом объёме своей дразнящей речи.       Ванцзи переводит взгляд на него и спрашивает: — Так это то, что представляет из себя «Общество шестнадцати художников»? Люди из списка нежелательных лиц? — Зависит от того, кто и что желает. — И кто же что желает?       Вэй Усянь ухмыляется.       Лань Ванцзи немного выжидает, позволяя Вэй Усяну обдумать перемену в настроении между ними. Они всё ещё стоят у входной двери усадьбы Цинь, что, возможно, не лучшее место для разговоров о таких вещах, хотя тот факт, что французы владеют этим районом, даёт им определённую свободу действий, не опасаясь цензоров и шпионов.       Поэтому Ванцзи идёт на риск; он сцепляет руки за спиной и уходит, идя в противоположном от книжного магазина направлении, вглубь Французской концессии, и он не уверен, куда идёт, но надеется, что Усянь всё такой же ненасытно любопытный, каким был в детстве, и всё ещё считает Ванцзи загадкой, которую нужно разгадать, а потому последует за ним.       И действительно, Лань Ванцзи слышит шаги позади себя, а затем: — Лань эр гэгэ.       Его уши не могут не вспыхнуть от нелепого старого прозвища. — Мгм, — говорит он. — Имение клана Лань в другой стороне. — Я знаю.       Наступает пауза, а затем Усянь обхватывает рукой локоть Ванцзи, придвигаясь к нему невероятно близко, позволяя себе на нём повиснуть. Лань Ванцзи чувствует себя так, словно внутри него вспыхнул пожар, но десятилетия дядиных обучений этикету позволяют ему сохранить невозмутимое выражение лица. — Куда ты идёшь, эр гэгэ? Ты идёшь к своему брату и братьям Не? Они ушли играть в покер с американцами. — Не знаю, — честно говорит Лань Ванцзи. — Пожалуй, прогуляюсь.       Усянь останавливается и тянет Ванцзи за руку, пока тот тоже не останавливается, затем поворачивается и смотрит на его лицо, такое открытое, такое доброе и искреннее, даже сейчас, когда они едва знают друг друга. Когда между ними пропасть. Вэй Усянь прикусывает губу, ухмыляется и говорит: — Хочешь увидеть кое-что интересное?       Лань Ванцзи кивает.       Вэй Усянь молча ведёт их обратно в книжный магазин. Разговор, который они хотят завести, не подходит для публичных мест, а идти куда-то помимо магазина кажется легкомысленным. Ванцзи позволяет своей другой руке дрожать от ужаса, руке, которую Усянь не может видеть. Он не знает, что произойдёт, когда они доберутся до дома Вэй Усяня, но что бы это ни было, как бы долго это ни длилось, даже если они больше никогда не заговорят после сегодняшнего вечера — это того стоит.       Когда они добираются до книжного магазина, из того исходит тусклый свет одной или двух свечей, в свете которых видны несколько размытых теней. Слышен тихий говор. Вэй Усянь никак это не комментирует и сразу же открывает дверь, которая ведёт их в комнату наверху, поэтому Лань Ванцзи тоже ничего не говорит. Но как только дверь на улицу закрылась, погружая их в темноту, рука Вэй Усяня нашла его руку, и он соединил их пальцы вместе и прошептал на одном дыхании: — Чтобы ты не врезался во что-нибудь. Держись крепче, эр гэгэ. О, и ты же знаешь, что Цинь Су лесбиянка, да?       Лань Ванцзи слишком хорошо воспитан, чтобы говорить «угу», и всё же он говорит именно: — Угу, — прежде чем успевает придумать, что сказать в надлежащей манере, и Вэй Усянь начинает тащить его вверх по лестнице. Он делает это медленно, неуверенным шагом, чтобы убедиться, что Лань Ванцзи не споткнётся, и хотя тот ничего не видит вокруг, он может слышать громкое и чистое дыхание Вэй Усяня, так что Ванцзи даже ощущает его жар у своего уха, и это заставляет его чувствовать себя тошнотворно, неуверенно, выведенным из равновесия. Он концентрируется на том, чтобы не споткнуться. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем они добрались до мансарды, и Вэй Усянь отпер дверь, ведущую в его маленькую комнату, и затолкал их внутрь. Он ставит Лань Ванцзи в угол, пока сам возится со спичкой, а затем зажжённый фонарь отбрасывает свет на кровать, письменный стол и полку, до отказа забитую свёртками ткани, листами бумаги и безделушками. Настолько обычная комната, что напоминает Лань Ванцзи его комнату в общежитии, в которой он жил в первый год своего пребывания в Париже, до того как друг его дяди позволил ему снимать его апартаменты в 13 округе. Утренняя рань, которую Ванцзи проводил, медитируя на твёрдом деревянном полу, скрипучие звуки труб, когда другие пользовались ванной, и абсолютнейшая заурядность всего этого. И всё же эта комната принадлежит Усяню. Он отдыхает на этой кровати после долгого дня у Цинь, листает эти книги за этим низким столом, совершает омовения с помощью этой керамической чаши, которая стоит у этой книжной полки, а над ней висит это полотенце. Скольких ещё людей он пригласил в своё пространство? Является ли Лань Ванцзи особенным, или это ничего не значит? — Я знаю, — наконец продолжает он, — что мисс Цинь любит женщин.       Вэй Усянь поднимает взгляд от беспорядка на столе, с которым пытается что-то сделать. — И ты всё равно собираешься жениться на ней? Ты настолько сильно её любишь? — Я тоже… то есть… гей, — медленно говорит Лань Ванцзи. — Оо, — Вэй Усянь выглядит… поражённым. Затем он быстро берёт себя в руки и говорит: — Классно. Вообще, это очень даже хорошо. Для тебя.       «Нужно лишь сказать «спасибо»?» — Прости. Я думал, Вэй Ин знает.       Вэй Усянь, кажется, собирается что-то сказать, но затем прерывает зрительный контакт и отходит, что-то ища среди бумаг, сложенных у стены. — О, вот оно, — объявляет он, извлекая откуда-то картонный альбом и смахивая с него пыль рукавом. Ванцзи сдерживает рвущуюся наружу реплику: «Не пачкай одежду», которая была бы естественной в те времена, когда они были молоды, когда клан Цзян отправлял Усяня проводить свои дни в библиотеке клана Лань, чтобы он им не мешался, но это не та фраза, которая подходит для их теперешних отношений. Хотя Лань Ванцзи понятия не имеет, какие у них сейчас отношения. Но на этот раз тревога вызывает у него чувство неземного блаженства, а не заставляет испытывать себя так, будто влез во что-то, во что не следовало. В кои-то веки это волнующе — быть напуганным. Усянь подзывает его, и Ванцзи повинуется, снимает танчжуан и вешает его на спинку деревянного стула, заваленного одеждой, и расстёгивает пуговицы на рукавах, чтобы закатать их чуть ниже локтей. Он слышит, как Усянь втягивает воздух, но когда смотрит на него, тот от него отворачивается. — Это то, что ты ищешь, Лань Чжань? — Усянь достаёт из картонного альбома лист и подносит его под свет фонаря, чтобы Ванцзи мог увидеть, что на нём. Это гравюра на дереве, натюрморт, изображающий миску с личи на столе. Она не была показана на выставке, но в штрихах есть что-то знакомое, некая динамичность срезов на грубой древесине. — Это тот же художник, что и тот, который сделал гравюры с изображением лоточника и крестьянина, — говорит Ванцзи. Он ни в коем случае не знаток, но нутром чует, что прав. Вэй Усянь закусывает губу и больше ничего не говорит. Не страшно, всё равно Лань Ванцзи решает не спрашивать о том, что ещё может содержаться в альбоме. И откуда это там взялось. Пока руки Усяня находятся под светом фонаря, Ванцзи замечает, что на подушечках пальцев есть шрамы, как будто их порезали маленькими тонкими лезвиями. — Я думаю, что это очень благородно, то, что делают эти художники, — неуверенно заканчивает Лань Ванцзи, но его голос твёрд, в отличие от рук, всё ещё немного дрожащих за спиной. — Они изображают тяжелое положение угнетённого народа, используют искусство для важных целей, — он смотрит на Вэй Усяня и улыбается; глаза того расширяются от благоговения. — И ты не считаешь это..? — начинает Вэй Усянь, затем замолкает. — Не считаю, — отвечает Лань Ванцзи, хотя не до конца уверен в том, что собирался спросить Вэй Усянь.       Он думает о деловых письмах между ним и Сюй Бэйхуном лаоши, которые первоначально начались как часть инициативы, позволяющей китайским студентам во Франции связаться с теми, кто приехал туда до них. Большую часть того, что Лань Ванцзи знает об искусстве, он узнал от Сюй лаоши: о реализме, о наилучшем способе общения с большими группами людей, о том, что значит для Китая то, что публичные выставки в западном стиле приобрели здесь заметную тенденцию. О чём можно поговорить в приличном обществе. О Курбе и Репине.       Сюй лаоши, как известно, ненавидит модернизм, но Лань Ванцзи не для того потратил годы, подкарауливая его в Монпарнасе, чтобы не испытать на себе всю мощь авангарда. Он читал манифесты в малотиражных газетах и дремал в кафе под звуки споров людей о цвете и форме. Среди них даже попадались те, кто думал, что психоанализ самого себя будет хорошей темой для разговора по душам. Проще говоря, Ванцзи знает, что когда люди тайно обучаются делать подобные гравюры, показывая их потом на нелегальных выставках, ни у одной из них нет никакого названия, и единственное, что их объединяет, — это подпольное общество художников, основанное в тот же год, когда Гоминьдан провёл чистку всех коммунистов в Шанхае. Лань Ванцзи помнит дрожащий от ярости почерк дяди, когда он писал об объявлении чрезвычайной ситуации и вооружённых гангстерах на улицах.       И Ванцзи задаётся вопросом, где был Усянь, где находился все эти годы с тех пор, как клан Цзян был стёрт с лица земли, а сам он исчез где-то в сельской местности. И в частности — где Усянь был 12 апреля 1927 года. Неужели к тому времени он уже вернулся в Шанхай? Был ли он членом ВФП? Или он выжил только благодаря удаче? Неужели он уже тогда познакомился с владельцем книжного магазина и группой людей, приходящих «почитать»? Или Усянь почти такой же новичок в этом деле, как и сам Ванцзи?       Весной 1927 года Лань Ванцзи познакомился с немецким торговцем произведениями искусств, у которого на стене у кровати висела гравюра. Это была жуткая гравюра, изображающая группу женщин, защищающий друг друга своими большими, уродливыми руками и так близко прижавшихся друг к другу в страхе, что их тела сливались в одну плотную кучу. Там был ребёнок, выглядывающий из-под чьей-то руки. (В качестве отступления: искусство, реагирующее на Великую войну, удручает. Вы не видите китайских парней, отправленных служить в Трудовой корпус, которые рисуют искажëнные картины о своих травмах; они либо умирали прямо там, либо возвращались домой и продолжали заниматься сельским хозяйством). В общем, это была не самая приятная связь, отчасти потому, что Лань Ванцзи всë время приходилось смотреть на эту гравюру Кольвица, но Ванцзи сам обрёк себя на такое времяпрепровождение, потому что это был его первый год в Париже, и он ещё не знал, как получать то, что он хотел от подобных встреч. На следующее утро торговец заварил кашу, такую же густую и отвратительную, как блок тел на гравюре. Должно быть, он сделал это нарочно, каким-то образом.       В комнате уже некоторое время царит мучительная тишина. Когда Вэй Усянь наконец прерывается, прочищая горло и, скорее всего, собираясь сменить тему, Лань Ванцзи проводит пальцем по дешёвому белому листу гравюры и говорит: — Большинство китайцев знакомы с гравюрами только в стиле няньхуа. Плоская перспектива вместо композиций «‎окна в мир»‎. Яркие цвета. Изолированные элементы, — он поднимает глаза и встречается взглядом с Вэй Усяном, зная, что его глаза говорят больше, чем когда-либо смогут сказать его губы. — Не Хуайсан упоминал о занятиях с японским гравёром. Сосаку-ханга не брезгует цветом, но всё на выставке было чёрно-белым. Возможно, «Общество шестнадцати художников» может позволить себе только чёрную тушь. Я буду рад посодействовать приобретению большего количества материалов.       Вэй Усянь сглатывает. — Они бы не отказались от этого, — он лезет в альбом и достаёт ещё один рисунок: початки кукурузы, разбросанные по столу. Вокруг центрального компонента достаточно пустого места, поэтому остальная часть листа использовалась для занятий каллиграфией, хотя с этого ракурса Лань Ванцзи не может прочитать, что говорят кривые иероглифы. — Ты прав в своей разборчивости. Положение дел вызывает беспокойство. — Беспокойство о ком? — Хм, кто знает? — Вэй Усянь слабо улыбается. — Я просто наёмный рабочий на полставки, — затем он выпрямляется, кладёт ладони на деревянный стул у стола и раскачивает его взад-вперёд, размышляя о чём-то или просто отключившись; вероятно, у него был долгий день. — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи. Что мы делаем? Почему ты привëл меня сюда? Для того, чтобы показать мне эти произведения искусства, а потом отказываться признать, кто их создал? Кто я для тебя? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Чего ты не хочешь, чтобы я делал? — Какой из меня нерадивый хозяин, — таков ответ Вэй Усяня на это. — Пожалуйста, присаживайся.       Вэй Усянь садится на стул. Лань Ванцзи оглядывается, видит второй стул, заваленный одеждой, а на нём свой пиджак. Он подходит к кровати и садится на край. Она скрипит.       Они достаточно близко, чтобы, если бы они вытянули ноги, смочь сцепить лодыжки вместе.       Внизу говор становится громче, всего на мгновение. Кто-то толкает дверь книжного магазина, и фигуры собравшихся в этом кругу людей теперь выходят одна за другой в тишине. Вскоре они все уходят, возвращаются в свои дома, чтобы спрятать свою политически диссидентскую литературу в кухонных половицах.       Вэй Усянь снова прочищает горло. — Хочу выпить немного вина. Будешь? — Нет, спасибо. — Ладно, — Вэй Усянь не двигается с места, чтобы налить себе бокал. Вместо этого он вытягивает ногу и покачивает ступнëй в парусиновом ботинке со стоптанной подошвой. Какое-то время бессмысленно напевает, как будто он стоит в очереди к мяснику, а не… не находится здесь, делая всё это. — Знаешь, — вдруг говорит он, — ты сильно изменился, Лань Чжань. — Разве? — спрашивает Лань Ванцзи и откидывается на кровать, пока не прислоняется к стене. Кровать снова скрипит. — Вэй Ин совсем не изменился.       Раздаëтся лающий смех, немного слишком громкий. — Всё также раздражающ? — Всё также прекрасен.       Вэй Усянь вскидывается и в ужасе смотрит на Лань Ванцзи. Он моргает несколько раз подряд, а затем шок, кажется, проходит; его выражение лица становится более мягким. Он открывает рот, наверняка чтобы пошутить, но потом закрывает. Смотрит себе на колени и теребит какую-то невидимую нить на своём чаншане.       В какой-то момент во время всего этого Лань Ванцзи перестал дышать. Он ждёт, и ждёт, и ждёт, и чувствует, что вот-вот упадёт в обморок. Его кулаки прижаты к бокам и вцепились в тонкую подстилку. Он зажмурил глаза и лениво наблюдает, как цвета танцуют на его веках, как фейерверк.       Он хочет струсить, хочет отступить, хочет оскалить зубы и сказать: «Что значит «изменился»? Как я изменился? Вспомни, разве…» — и пусть Вэй Усянь подхватит остальное, расскажет истории о влажных днях и прохладных вечерах, которые они проводили вместе, когда были слишком молоды, чтобы понять, что это значит, когда рядом с кем-то тебя тошнит, но без него тебя тошнит ещё сильнее. Как всё было до того, как уничтожили клан Цзян, до того, как им пришлось считаться с миром за пределами их маленького мирка.       Он хочет сказать: «Опустим», и выйти за дверь, и жениться на Цинь Су, и лазить по крышам Шаньси в широкополой шляпе, и избегать джазовых салонов, и стать профессором, и посетить Америку, и думать о том, чтобы останавливаться посреди дороги каждый раз, когда он пересекает её, каждый раз, когда автомобиль еле успевает объехать его и проезжает слишком близко. Он хочет встать на колени и умолять. Он хочет сказать: «Пожалуйста».       Кровать скрипит.       Лань Ванцзи открывает глаза, видит перед собой лицо Вэй Усяня, снова закрывает глаза. Несмотря на то, что он знал, что сейчас будет поцелуй, тот всё равно ощущается как приливная волна, обрушивающаяся на его голени и сбивающая его в море. Как будто он наглотался песка и набрал полные лёгкие солёной воды. Как будто он тонет. Лань Ванцзи чувствует губы Вэй Усяня на своих губах, руку Вэй Усяня, сжимающую его подбородок, и нос Вэй Усяня, утыкающийся в его щëку, и думает, что в таком состоянии он готов больше никогда не дышать. — Я… давно этим не занимался, — признаëтся Лань Ванцзи. На самом деле, в первые годы его жизни в Париже у него было слишком много близких контактов с французами, которые не мыли свои гениталии, но Ванцзи думает, что несмотря на подобные неприятные воспоминания, принцип сего действа он помнит. — О, это… Лань Чжань! — что бы ни собирался сказать Вэй Усянь, это обрывается, когда Лань Ванцзи опускает голову и заглатывает его так глубоко, как только может.       Вэй Усянь пахнет землисто и так по-настоящему, со слабым затяжным привкусом мыла, его вес сильно давит на язык Лань Ванцзи, и тот внезапно понимает, почему так много людей так любят сосать член. Он хочет протолкнуть его дальше, хочет почувствовать, как член Вэй Усяня упирается ему в горло, пока из глаз не потекут слëзы, но это будет в другой раз. Сегодня он слишком нетерпелив.       Ванцзи отстраняется и гладит Усяня, сжав кулак, оставляя влажные, жадные поцелуи на кончике, высовывая язык, чтобы слизать бусинку предэякулята. Лань Ванцзи смотрит на Вэй Усяня, который крепко зажмурил глаза и зажал рот рукой, и его рука замирает, и он прислоняется щекой к внутренней стороне бедра Усяня. — Всё в порядке? — он надеялся, что у него хорошо получается, но, возможно… — Нет, нет, то есть да, не останавливайся, — говорит Вэй Усянь. — Я просто… это какое-то безумие. — Мгм, — отвечает Лань Ванцзи, хотя он не уверен, что имеет в виду Вэй Усянь. Одна из рук Усяня скользит вниз, чтобы обхватить подбородок Ванцзи, слегка потирая мочку уха, которая кажется обжигающе горячей. Это невероятно нежный жест, но Лань Ванцзи сопротивляется желанию попытаться расшифровать, что это может означать в данный момент, что Вэй Усянь пытается таким образом сказать. Вместо этого он хватает Усяня за запястье и запускает его руку себе в волосы. — Ты можешь… если хочешь, — говорит Ванцзи, а затем добавляет: — Я хочу тебя услышать. — О, хорошо. Ладно. — Ладно, — неловко повторяет Лань Ванцзи, затем решает, что пора вернуться к начатому.       Верный просьбе Лань Ванцзи, Вэй Усянь издаëт хриплый стон, когда у него начинают отсасывать, — развратный звук, от которого у Ванцзи поджимаются пальцы на ногах. Он осторожно напрягает губы, чтобы не задеть зубами член, и качает головой, издавая влажные звуки, которые смешиваются со вздохами Усяня.       «К такому я мог бы привыкнуть», — думает Лань Ванцзи, обводя языком член Вэй Усяня и мурлыкая, чтобы показать, что ему это тоже нравится. И так оно и есть, он настолько твëрд, что это причиняет боль, и он действительно жалеет, что не надел сегодня чаншань вместо этих узких западных брюк.       Когда рука Вэй Усяня, наконец, напрягается, и он тянет Лань Ванцзи за волосы, тот не может удержаться от стона, и его бëдра дёргаются, проезжаясь на матрасу, и его член жаждет облегчения. Усянь извивается под ним, тогда Ванцзи использует свою свободную руку, чтобы попытаться удержать его. — Чëрт возьми, Лан Чжань, Лань эр гэгэ, ты так хорош, — стонет Вэй Усянь. Он всё время болтал без умолку, но только сейчас Лань Ванцзи осознал, что должен был обратить на это внимание раннее. Голос Вэй Усяня звучит напряжённо, как будто он уже близко.       Ванцзи снова отстраняется и тяжело дышит, чтобы отдышаться, наблюдая, как красный, набухший член Усяня дёргается даже от этого. Он настолько чувствителен, что Лань Ванцзи может обмануть себя, думая, что такой он только для него. — Как ты хочешь? — хрипло спрашивает он. — Ах… Я не знаю? — Вэй Усянь звучит слегка истерично. — Так, как ты захочешь. Буквально как угодно.       Сердце Лань Ванцзи стучит у него в ушах. Он никогда не чувствовал себя так раньше — все его предыдущие встречи были быстрыми, целенаправленными интрижками в темноте, беседами телами, а не словами, всё равно его партнёры предполагали, что он не владеет их языком. Не владеет в такой степени, что даже не знает, как на их языке называется… — У тебя есть… лубрикант? — наконец выдаёт Лань Ванцзи, одной рукой сжимая член Вэй Усяня, смертельно напуганный тем, что из-за этой интерлюдии эрекция у того ослабнет, и тогда он больше не захочет продолжать. Ванцзи наклоняется, чтобы прикоснуться ртом к яичкам Усяня, слегка касаясь зубами нежной кожи там, и слышит, как Вэй Усянь стонет.       Усянь вслепую шарит по прикроватному столику, как будто не может заставить себя сесть и отодвинуться от Ванцзи даже на мгновение. Он бросает ему баночку с каким-то маслом и смотрит, широко открыв рот, как Лань Ванцзи открывает её и опускает внутрь пальцы. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, эр гэгэ. Хочу, чтобы ты раскрыл меня пальцами и трахал, пока я не кончу только от этого.       Лань Ванцзи моргает, едва в состоянии осознать грязь, исходящую изо рта Вэй Усяня. — Ты… так хочешь? — на самом деле, он не думал… что до этого дойдёт. — Что? Естественно. То есть, если тебя всё устраивает?.. — Да, конечно, — отвечает Лань Ванцзи с закипающим мозгом. Брови Усяня слегка нахмурены в замешательстве, поэтому Ванцзи снова берёт его член в рот, чтобы отвлечь, пока подносит смазанный маслом палец, чтобы поиграть с яичками, прежде чем двинуться вниз, чтобы коснуться сухой, сморщенной текстуры ануса.       Когда Ванцзи проталкивает палец внутрь, Усянь ахает и заносит ногу, чтобы перекинуть её через плечо Лань Ванцзи. Обе руки Усяня погрузились ему в волосы, и он дёргает, сильно и безжалостно, подталкивая Ванцзи вниз. То, как трясутся его бёдра, и то, что его обрезанные ногти царапают кожу головы Лань Ванцзи, так отвлекает, что невозможно одновременно сосать и растягивать пальцами, поэтому вместо этого Ванцзи приподнимается на локте и подползает вверх, чтобы впиться в рот Усяня. Несмотря на то, что за последние несколько минут они целовались столько раз, что Лань Ванцзи сбился со счëта, ощущения от этого не становятся менее фантастическим. Губы Вэй Усяня такие мягкие, и каждый раз, когда Ванцзи прикусывает их или просовывает язык в рот, Усянь издаëт пронзительный визжащий звук, от которого Лань Ванцзи кажется, что он вот-вот взорвётся.       Когда Вэй Усянь выгибает спину и обнажает свою великолепную шею, Лань Ванцзи не может удержаться, чтобы не оставить дорожку из поцелуев до ключицы, где он посасывает кожу до расцветающего фиолетовым засоса. Ванзци начинает понимать, что Усянь имел в виду раньше — это действительно какое-то безумие. Сейчас Лань Ванцзи действует чисто инстинктивно, его разум затуманен удовольствием, пока он растягивает Вэй Усяня. — Да! Так! Лань Чжань! — умоляет Усянь, когда Ванцзи нажимает на нужное место внутри него. Лань Ванцзи делает это снова, и Вэй Усянь задыхается, царапая бицепсы Лань Ванцзи, и приподымается, раскачиваясь на его пальцах. — Не могу дождаться, когда почувствую тебя внутри себя, не останавливайся, ни за что не останавливайся, я так долго этого хотел, ты даже не представляешь, Лань эр гэгэ, — тяжело дыша, говорит Вэй Усянь, а затем надувает губы, когда Лань Ванцзи замирает и убирает руку. — Хотел?.. — спросил Лань Ванцзи. — Конечно хотел. Лань Чжань, ты себя видел? — взгляд Вэй Усяня смягчается, и он притягивает Лань Ванцзи к себе для медленного, сладкого поцелуя. — Ты был моей первой любовью, — шепчет он в губы Лань Ванцзи, и у них у обоих трепещут ресницы. — Ну, первой и последней, — Лань Ванцзи протяжно хнычет. — Ого! — восклицает Вэй Усянь, и на его лице расплывается довольная улыбка. — Сделай так снова. — Нет, — говорит Ванцзи, бросая на него свирепый взгляд, который, кажется, делает Усяня не менее счастливым, ведь он снова целует Ванцзи.       Тот расстёгивает свой ремень, освобождает напряжённую эрекцию и капает на неё много масла. Ощущение прохлады помогает немного унять возбуждение, и он позволяет Вэй Усяню протянуть руку, чтобы провести пальцем по своему твёрдому члену. Они оба вздрагивают, а потом Вэй Усянь ловит его взгляд и смеётся. — Иди сюда, — говорит он, хватая Лань Ванцзи за бёдра и заставляя его опуститься на колени между его ног. Усяню как странно от того, что Ванцзи почти полностью одет, и румянец почему-то проступил на груди и шее, и поднялся к лицу, и Вэй Усянь притягивает Лань Ванцзи к себе за галстук, из-за чего воротник его рубашки слегка натирает кожу, и от этого ему сносит голову. Ванцзи хотел бы, чтобы его галстук затянулся потуже, чтобы он мог ещё острее ощутить, как Усянь притягивает его к себе, какой контроль тот имеет над ним прямо сейчас. А когда Лань Ванцзи просовывает свой член в свободную и готовую дырочку Вэй Усяня, тот кричит. — Всё хорошо? — спрашивает Лань Ванцзи, обеспокоенный как благополучием Вэй Усяня, так и тем фактом, что кто-то мог услышать крик и, беспокоясь, захотеть пойти узнать, что там такое. Ванцзи хочет отстраниться, но Усянь обхватил его руками за плечи и крепко прижимает к себе, грудь к груди, и Лань Ванцзи чувствует, как твёрдый и истекающий член Вэй Усяня упирается ему в живот, оставляя там влажное пятно. — О, более чем. Лань эр гэгэ, ну же.       Лань Ванцзи покачивает бёдрами, чтобы проникнуть глубже в Вэй Усяня, и движется так несколько раз, прежде чем выйти, пока только кончик его члена не удерживает Усяня открытым. Тот скрещивает лодыжки за спиной Ванцзи и притягивает его к себе с ещё одним протяжным стоном, и Лань Ванцзи приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не кончить только от этого. Внутри Вэй Усяня так хорошо, он такой тугой, как будто он… — Ты же..? — и у Лань Ванцзи перехватывает дыхание, когда он снова и снова входит в Вэй Усяня. — Ты ведь делал это раньше? — А? — кажется, Усяню потребовалось некоторое время, чтобы понять, что Ванцзи задал вопрос, который, вообще-то… довольно справедлив. Лань Ванцзи не уверен, почему он спросил об этом, но теперь он не может взять свои слова обратно. Вэй Усянь стонет, а затем говорит: — Что? Конечно делал. Прости, Лань эр гэгэ, ты бы предпочёл, если бы я был… — Нет. Вэй Ин идеален.       Ленивая улыбка расползается по лицу Вэй Усяня. — Прекрасно.       Серия разных предложений проносится в голове Лань Ванцзи, но он не уверен, не знает, что Вэй Усянь хочет на это от него услышать. В конце концов, обезумев от смятения, беспокойства и эйфории, Ванцзи решает вообще ничего не говорить, а сосредоточиться на том, чтобы вонзить свой член в тугой жар Усяня, на непристойно громких звуках кровати, протестующе скрипящей под их общим весом, на влажных шлепках кожи по коже. На тусклом свете фонаря на коже Вэй Усяня, испещрëнной тут и там засосами.       Лань Ванцзи думает, что он влюблён. Лань Ванцзи думает, что он влюблён уже много лет.       Внезапно он слышит, как говорит сам себе: «Значит, Вэй Ин просто позволяет каждому встречному с улицы трахнуть его в своей постели. Вэй Ин с такой же лёгкостью отдаётся любому другому», — и Ванзци подавлен, но опять же, он сам задал этот вопрос, и не похоже, что он может это как-то… изменить. — Господи Иисусе, — слышит он Вэй Усяня, и это вырывает его из своих мыслей, что, возможно, к лучшему. Ванцзи кряхтит и выходит из Усяня, вызывая у того жалобный стон, который он заставляет себя игнорировать и переворачивает того на живот. Он кладёт руки на его бёдра, приноравливается и скользит обратно, на этот раз грубее и быстрее, чувствуя, как новые струйки пота стекают по его спине, пока он вбивается в Усяня. Это, а также прерывистые, сдавленные, бессмысленные звуки вылетают из этого красного, искусанного поцелуями рта.       Лань Ванцзи думает, что он действительно сходит с ума. Он никогда бы не подумал, что его первый разговор во время секса окажется таким, да ещё и с Вэй Усянем. Когда он представлял, что занимается с ним любовью, он всегда думал, что это будет медленно и сладко, даже ангельски; полная противоположность почти что безликому траху, которым они занимаются сейчас.       И всё же он здесь, одной рукой вцепившись в бедро Вэй Усяня, а другой упираясь ему между лопаток, вдавливая его лицом в матрас, наблюдая, как его член входит и выходит из опухшей дырочки, чувствуя, как она сжимается вокруг него. В следующий раз, если будет этот следующий раз, он должен сделать это правильно. Он даже… он даже не заплатил за ужин, Вэй Усянь был тем, кто заплатил, используя деньги Цинь Су. По какой-то причине Лань Ванцзи испытывает желание извиниться за это, но скорее к счастью, что он этого не делает.       Ванцзи наклоняется вперёд, чтобы поцеловать Усяня в затылок, линию подбородка, место за ухом. — Вэй Ин, — говорит он, в основном просто для того, чтобы услышать это имя на своих устах, и подчёркивает его поцелуем, надеясь, что этого достаточно. — Тебе хорошо? То, чем мы занимаемся… — из-за их позы лопатки Усяня впиваются в его грудь каждый раз, когда Ванцзи врезается в него, почему-то заставляя Лань Ванцзи от этого задыхаться. Или, может быть, заставляет его задыхаться сам Вэй Усянь. — Лань Чжань, ты такой… Да, очень хорошо. В следующий раз сделаем это… Ах! — Вэй Усянь обрывается особенно точным ударом под правильным углом. — Сделай так ещё раз, — невнятно просит Усянь, и Ванцзи не уверен, хочет ли он снова ударить в то место или сказать… все те вещи, которые требовала его душа, поэтому он делает и то, и другое; он ставит локти по обе стороны от головы Вэй Усяня и врезается в него снова и снова, входя под тем же углом, пока говорит ему, насколько он хорош и какой тугой, спрашивает его, нравится ли ему быть наполненным большим членом Лань Ванцзи, лучше ли это, чем любой другой член, который он брал. Говорит ему, что после того, как Лань Ванцзи кончит, он будет таким мокрым и растраханым, что он сразу же сможет войти в него во второй раз.       Лань Ванцзи не понимает, откуда берутся эти слова. Нет такой страны, в которую он мог бы сбежать, чтобы убежать от этой версии самого себя, которую он выпустил на волю.       И все это время Вэй Усянь выгибает спину и принимает всё, что даёт ему Лань Ванцзи, сжимая его член, как будто он нужен ему, чтобы выжить. Он так совершенен, он невероятен; (Лань Ванцзи задаётся вопросом, представится ли ему когда-нибудь возможность сказать Вэй Усяну (это может произойти завтра, или нет, это слишком рано), что он влюблён в него), со всеми этими звуками, которые он издаёт, извиваясь под ним. С его мягким бёдрами, податливыми у него в руках и желающими.       Затем, когда Лань Ванцзи сбоку вгрызается зубами в горло Вэй Усяня, он слышит, как тот кричит, говоря: — Я сейчас..! Я..! — Прекрасно, — выдыхает Лань Ванцзи, возвращая Вэй Усяню его реплику.       Вэй Усянь проводит по своему телу рукой вниз, чтобы прикоснуться к себе, и Лань Ванцзи кладёт ладонь на тыльную сторону его руки и чувствует, как тот раз, затем второй сжимает свой ноющий, забытый член, а затем кончает на их пальцы, матрас, собственный живот.       Когда Вэй Усянь приходит в себя после оргазма, его тело тает под Лань Ванцзи, безвольное, как тряпичная кукла, но он не позволяет Ванцзи остановиться или отстраниться, даже когда начинает стонать от перевозбуждения. Поэтому Лань Ванцзи перемещает их так, что Вэй Усянь теперь сидит у него на коленях, спиной к его груди, так что Усяню остаётся лишь только насадить его на член ещё на дюжину ударов, прежде чем Ванцзи тоже кончает, и у него кружится голова и звенит в ушах от того, насколько сильно его накрыло, от идеального ощущения тепла внутри Вэй Усяня, запаха пота, секса и чернил.       Они вдвоём остаются так, тяжело дыша; Ванцзи обхватывает грудь Усяня руками, и его член размягчается. Лань Ванцзи не может дышать. Он никогда не мог нормально дышать, пока находился в одной комнате с Вэй Усянем. Он надеется, что они больше никогда не расстанутся, что ему больше никогда не придётся дышать. Ванцзи не может поверить, что, когда они шли сюда, ему удалось обмануть себя, понадеявшись, что ему будет достаточно только этого; только этим вечером, просто поболтать, наверстать упущенное. Что после он сможет отпустить его.       Немного погодя Вэй Усянь начинает ëрзать, и только тогда Лань Ванцзи понимает, что он всë ещё в брюках, хотя они и сбились на бёдрах и коленях, ремень почти выскользнул из шлёвок, а его пряжка застряла где-то между их обнажёнными телами, дискомфорт от которой возникнет позже, когда они полностью придут в себя. Ванцзи выходит из Усяня и укладывает его обратно на эту вызывающую неприятное чувство кровать, снимает с себя помятые галстук и рубашку и использует их, чтобы неаккуратно протереть с них двоих пот и сперму. Затем он садится на край кровати, рисуя круги на бедре Вэй Усяня, не уверенный, попросят ли его уйти. И избегает смотреть на него, особенно между ног, откуда, несомненно, его сперма вытекает на простынь. — Знаешь, — внезапно говорит Вэй Усянь хриплым голосом, — я видел тебя на днях, когда ты выходил из дома Цинь. Когда я вернулся в Шанхай, мне было грустно, что мне никак не удавалось узнать, где ты, чтобы повидаться, но потом я как-то услышал, что ты за границей, поэтому я рад снова встретиться с тобой сейчас, когда ты вернулся, но я уже встречался с Лань Сичэнем, и он меня не узнал, а когда я увидел тебя в доме у семьи Цинь, ты меня не узнал; хотя я тогда шёл по коридору, а ты просто не смотрел в мою сторону, но я тогда подумал, что ты меня увидел, но не узнал, потому что забыл, — на мгновение не было слышно ни звука, кроме тяжëлого дыхания Вэй Усяня. — Ай, забудь, что я это сказал.       Лань Ванцзи наклоняется, подносит руку к лицу Вэй Усяня и большим пальцем смахивает слезу, собравшуюся в уголке его глаза. — Никогда, — говорит он, нежно целуя Усяня сначала в одну щëку, а потом в другую. — Я никогда ничего не забывал о Вэй Ине. И никогда не забуду.       Вэй Усянь будто в отвращении морщит нос. — Не смущай меня, Лань Чжань. Ты мне так нравишься. Если ты продолжишь говорить такие вещи, я заставлю тебя взять на себя… — но он не договаривает. — Мгм, я буду польщён, — отвечает Лань Ванцзи, целомудренно прижимаясь губами к губам Вэй Усяня. — Для Вэй Ина — что угодно. — Да я просто обрадовался, что ты не забыл меня, — бормочет Вэй Усянь. — Как я мог? — и вместо того, чтобы ждать ответа, Лань Ванцзи снова берёт его мягкий член в рот и слышит, как Вэй Усянь удовлетворённо вздыхает.

***

На следующее утро.

— Кошмааар, — первое, что произносит Вэй Усянь, когда, наконец, просыпается и обнаруживает, что лежит, переплетясь конечностями с Лань Ванцзи. Сам Лань Ванцзи не так давно проснулся, но не пошевелился с тех пор и не мог ни о чём думать, всё, что он делал, это смотрел в потолок и ощущал, как поднимается и опускается грудь Вэй Усяня, позволяя себе чувствовать от этого удовлетворение одновременно со страхом из-за данного самого себе разрешения. — Нужно принять ванну, — говорит Лань Ванцзи, целуя Вэй Усяня в висок. — Можем сделать это у меня дома. — Я должен быть у Цинь. Наверное, уже опоздал… — Усянь ещё глубже зарывается в объятия Ванцзи, утыкаясь носом тому в шею. — Брось эту работу, — говорит Лань Ванцзи так же, как и прошлой ночью; произносит вещи, не понимая, что они на самом деле означают, будучи не в состоянии из-за этого сформировать предложения в своей голове, но всё равно произносит их и чувствует, как дрожь пробегает по его спине, когда он это делает. — И что мне тогда делать? — спрашивает Усянь, пренебрежительно фыркая. — Будь со мной. Создавай своё искусство.       Пауза. — Звучит скучно, — ответ, но никакого признания факта того, что Вэй Усянь является художником-гравёром, нет. Не страшно. У них будет достаточно времени, чтобы поговорить об этом в будущем.       «Ладно», — думает Ванцзи, а затем говорит: — Мы могли бы сбежать и вступить в Красную армию. — Что? Лань Чжань, коммунизм запрещён законом. Как ты мог предложить такое? И как ты мог предположить, что у меня будут такие скандальные и неподобающие наклонности? Как ты мог опуститься до этого, Лань шаое? — затем, когда Лань Ванцзи не удостоил его ответом, Вэй Усянь рассеянно почесал его руку и сказал: — Кроме того, ни один из нас вообще не был бы полезен в бою. Давай останемся в Шанхае. Там, где мы впервые встретились. — Оба раза, — говорит Лань Ванцзи. — Оба раза.       Вскоре после этого Вэй Усянь снова засыпает и больше не пытается уйти на работу в сыхэюань Цинь, но Лань Ванцзи всё равно пообещал нанести сегодня Цинь Су визит.       После очередного секса, медленного и сладкого, как и представлял себе Ванцзи, они, наконец, отправятся в местную баню и примут ванну настолько невинно, насколько это возможно, не обращая внимание на взгляды других посетителей на немного стесняющую Ванцзи одежду Усяня. Когда они встретят Цинь Су в её гостиной, она кивнёт им и пригласит их посетить с ней джаз-клуб после ужина, а когда они туда придут, она назовёт певицу на сцене девушкой, с которой она делит постель на этой неделе. Лань Ванцзи подавится своим чаем, а Вэй Усянь засмеётся.       Однако сейчас, на рассвете, бледный солнечный свет проникает в комнату через сёдзи и от того, смягчаясь, окрашивает кожу Вэй Усяня в золотистый цвет. Лань Ванцзи протягивает руку, чтобы заправить прядь волос ему за ухо, но тот ловит его за запястье и переплетает их пальцы. На ладони Усяня заживающая рана от лезвия для резьбы по дереву, и Ванцзи целует еë. Они этого ещё не знают, но, на самом деле, она никогда так до конца и не заживёт, и по прошествии десятилетий, каждый раз, когда Лань Ванцзи будет смотреть на этот тонкий розовый полумесяц на руке Вэй Усяня, он будет вспоминать этот день на двадцатом году становления Китайской республики. День, когда его жизнь началась заново.