PATRON 9×19 "PARABELLUM"

Грёнланн необычно для себя кишел людьми. В основном все спешили к центральному вокзалу и к самому центру непосредственно, что создавало неизбежную толкучку на узких улицах. Пакистанские лавки на тихой окраине уже сворачивали свои песочные ковры, знаменуя о прошествии первой половины дня. Игорь смутно помнил голос диктора, шипевший из старого кухонного радио на заднем плане о холодном фронте, который двигался с Осло-фьорда. Сегодня он поздно встал и зачем-то торопился быстрее покинуть квартиру, хотя веской причины для этого не нашлось. Вид за окном как всегда был осенне-унылым. Выйдя из подъезда, мужчина двинулся в сторону ботанического сада к Тойенгата. Золотые листья пестрели и шуршали, неизбежно опадая на только что вычищенные дорожки; дети с площадки кидались и пихали их куда только можно. Лелея остатки своего питерского культурного кода, Игорь надел теплое темное пальто, когда половина нормальных скандинавов уже переоделась в зимние куртки. Теплая золотая осень здесь была слишком коротка и переходила сразу в говеную стадию, когда еще не зима, но собачий холод уже прогоняет наркоманов в подвалы кондоминиумов. Эмигрантские районы с детства казались Игорю "городом в городе". Восточный Осло вмещал в себя всего около тридцати процентов коренных норвежцев, остальное процентное соотношение занимали большей частью пакистанцы и сирийцы — беженцы третьего мира. Игорь так и не решил, к кому он себя относит, норвежскому пакистанцу или русскому норвежцу. Извечный вопрос возникал всякий раз, стоило мужчине спуститься из своего тихого Тойена в сердце гулкого Грëнланна к старому другу. Анвар, вечно смуглый пакистанец тридцати лет — первый человек, с которым Игорь нашел общий язык в чужой непонятной стране — уже несколько лет держал маленькую, но популярную кофейню ближе к центру, делая достаток на студентах полицейской академии и приезжих туристах. Будучи детьми-иммигрантами, они разговаривали только на ломаном английском, отчего общество местного генофонда обходило их по широкой дуге, не желая связываться с "немыми". Ребятам приходилось играть или с самими собой, или с такими же отвергнутыми как они, придумывая свой уникальный язык. С возрастом эта модель поведения только закрепилась, заставляя инстинктивно цепляться за "не таких". Игорь ходил к нему, дабы не просиживать в четырех стенах своей безмерно огромной для него одного квартиры и неизбежно загонять себя в депрессию. Лучше слушать щебет молодежи под вкусный кофе, чем тухнуть в темной спальне за монитором макбука. Неожиданная суета не обошла и этот обычно тихий оазис. Мужчина, дернув стеклянную дверь со старым детским рисунком жирафа, вовсе не ожидал увидеть полный аншлаг. Кафе было оккупировано студентами, сидящими на всех доступных поверхностях, но место Игоря было заботливо зарезервировано — Анвар всегда держал особый столик у окна пустым. Пакистанец тут же обернулся на высокую фигуру, улыбаясь этой своей восточной улыбкой, за которой скрывалась или искренняя доброта, или самое черное зло. — Jeg begynte å tro at du ikke ville komme | Я уже было думал, что ты не придешь, — протирая пиалу, прокричал мужчина через гомон молодежи. Многие обернулись на Игоря, приветливо улыбаясь, и вернулись к конспектам. Старшекурсники криминалистического факультета знали о нем как о постоянном, особом посетителе, и давно привыкли к его молчаливому присутствию, иногда перебрасываясь с Громом незатейливыми беседами. Мужчина в такие моменты чувствовал себя морально устаревшим для нового поколения, хотя ему только недавно стукнуло двадцать семь. А темная закрытая одежда и небольшая щетина вкупе с уставшим помятым еблом прибавляли ему и возраста, и солидности, отчего он казался в два раза старше своих одногодок. — Jeg forsov meg | Проспал, — скупо ответил он, занимая свое почетное место в низком кресле под восточный стиль. Рядом появились кружка и кофейник с фильтром, а Анвар ловко вытянул из-за пазухи сверток с жаманом, передавая мужчине. Хмурое лицо озарила легкая улыбка, и пакистанец залихватски подмигнул, удаляясь за стойку. Миниатюрная, очень бледная Беата — староста и покровительница всех криминалистов с первого по шестой курсы, прокрутив копну водянистых волос через карандаш, приветливо помахала с соседнего столика, и Игорь, улыбнувшись набитым сладостями ртом, помахал в ответ. Гром не понял, как успел перезнакомиться со всеми учениками и получить особое расположение у факультета криминалистики и судмедэкспертизы, но вот уже четвертый год он неизменно помогает студентам в написании проектов и курсовых прямо в этой кофейне. Многие начали травить байки первокурсникам про некоего мужчину по прозвищу Хайт, обитающем в пакистанской кофейне за углом от учебного корпуса. Пустили слух, якобы если принести Игорю в качестве подношения русские конфеты, то можно заручиться его покровительством и удачей на весь семестр. Игорь смеялся про себя, принимая "Москвичку", и каждый раз строил очень сложное, нечитаемое лицо. Подходящие к его столу запуганные первогодки просто не понимали, что оно значит, и судорожно откладывали жертвенный кулек на край столешницы под громкий смех сокурсников. Из кожаной сумки Игорь достал ноутбук и потрепанный ежедневник с картриджной перьевой ручкой в шлевке ремешка. Ее подарила Хельга на восемнадцатилетие, зная, как он слаб к элитной канцелярии. Особенностью этой ручки был золотой фидер, от которого черные чернила приобретали бронзовый благородный отлив. Это всегда пробуждало детскую веру в волшебство, которая все еще жила в почерствевшем мужчине. Игорь вырос на жестоких, но не менее чарующих сказках севера, которые мудрая женщина, вовсе не похожая на других бабушек оттого, что была еще молода и современна, читала ему перед сном. Воспоминания приятным бархатом старых фотоальбомов осели в душе. Кофе горчил, расставлял по порядку хаотичные клубы мыслей, даруя покой и умиротворение посреди шумного мегаполиса. Блаженственный момент — наблюдать за людским муравейником, самому ничем не занимаясь. Ощущать себя не на своем месте: хочется подорваться и, под влиянием массы, заняться чем-то общественно важным, но Гром, расслабленно растекшийся в кресле, был официально безработным и к графику непривязанным. Чудно знать свою уникальность от социального шаблона. Тем не менее, работа у него была: специфическая, для многих ничего не значимая, но знали бы циники, сколько он заработал за прошлый роман, совсем недавно признанный бестселлером. Позавчера его банковский агент звонил сообщить, что сумма роялти повысила сорок тысяч крон, и советовал перевести эти деньги в евро по пока что приятному курсу. Игорь и сам не предполагал, что книга так выстрелит, но вот уже шестой раз приходилось отклонять запрос на интервью — досужие журналисты прекрасно знали, что он не согласится, но все равно засоряли почту — а в новостной сводке гугла мелькала знакомая обложка с пестрящим заголовком: "Книга переведена уже на пятьдесят языков!" Не так давно навязчивая журналистка из "Афтенпостен", после грубого посыла на все четыре стороны, пыталась разнести в пух и прах Игорево детище. Но она не учла положительной оценки большинства критиков, которые на самом деле снова не нашли к чему прицепиться, и ее извращенная статья, высосанная из пальца, сейчас перемывалась всеми желтушниками, лелея самолюбие писателя. Девушка, конечно, наверняка потеряла место в крупнейшей норвежской газете, но это вина ее очень хрупкого эго. Мужчина вообще обожал всячески досаждать газетам, журналам и издательствам, чем успел прославиться уже в начале своего писательского пути. Но самое приятное, что отказаться работать с одним из перспективнейших писателей Скандинавии, восходящей звездой детективное жанра, как назвала его беата, никто просто не мог, продолжая терпеть выходки Грома. "Аскехауг" — издательство, с которым Игорю работать оказалось выгоднее всего — громко скрипело зубами, печатая новые произведения. Отличительной чертой мужчины была привычка отказываться от крупного аванса, который ему каждый раз навязывал пиздливый главный редактор, пытаясь установить тем самым жесткие сроки. Гром тогда мягко посылал Ульва к чертовой матери и ставил витиеватую подпись в договоре о роялти. Таким образом третье крупнейшее норвежское издательство балансировало на острие ножа и одновременно подсасывало: им нужен был Гром, но он не хотел играть по их капиталистическим правилам. Этакий фрилансер-приколист, имеющий всю литературную политику без мыла. Игорь улыбнулся в кружку от своих ехидных мечтаний, в которых он приходит в офис к Ульву через несколько месяцев с новым психологическим триллером и любуется вмиг почерневшим лицом. Еще одной особенностью Грома как писателя был сложный слог. В силу русской натуры, он мог выворачивать просто ебанутые по своей структуре предложения, которые вызывали муки и адскую головную боль не только у читателей, но и у переводчиков. Дверь за спиной задребезжала, возвращая мужчину в реальность, и на пороге гулкого криминалистического пристанища оказался незнакомец. Игорь не особо любил разглядывать чужих, но этот заблудший в их обитель мужчина, даже скорее парень, так или иначе привлекал внимание своим появлением не только у равнодушного Грома, но и у остальных. Неожиданно вечно занятая Беата помахала пришедшему, что натолкнуло на определенное умозаключение. Новенький. Было странно: парень абсолютно точно был старше первого и даже третьего курса, — это читалось в черных с раздраженной усталостью глазах. Игорь глупо посмотрел в свою кружку, сравнивая цвет кофе с цветом радужки, и не прогадал — одинаковые. По росту он был невысок, ну, относительно шестифутового Анвара, потому что для двухметрового Грома невысокими были все. Золотые выгоревшие волосы заколоты крабиком, весьма неаккуратно, отчего крупные пряди падали на лоб. Пришедший говорил с акцентом, выдавая в себе приезжего, но он не резал слух, а наоборот, дарил какую-то изюминку говорящему. Игорь не мог точно сказать, из какой именно части страны он приехал, и норвежец ли он вовсе, но точно слышал в сиплом теноре английское проглатывание. Каждый раз удивляло: норвежцы из разных коммун могли не понять друг друга, говоря на одном языке. Многообразие обособленных диалектов отсылало Грома к избитым мифам о жестокой северной стране нелюдимых викингов. Гость заказал латте и запоздало понял, что сесть в зале некуда, бегая взволнованным взглядом по занятым столикам. Никто не спешил принимать его в свою компанию, определенно специально игнорируя. За дальним столом зашептался Трульс — редкостная тварь с уголовного — со своим дружком, посматривая на новенького. Они с Игорем внезапно пересеклись взглядами, и Гром скосил глаза на фигуру в целом, стараясь не вызвать недопониманий. Из бежевой куртки-анорака выглядывала пачка зарубежных сигарет, но на этом моменте рассматривания Игорь отвернулся к экрану макбука, оставив в покое студента. Дотошный ворд показывал ровно четыре тысячи слов, что совсем не нравилось мужчине, но идеи исчерпались еще на третьей. Игорь дописывал по инерции, совершенно не предполагая, как развивать сюжет дальше. Он бездумно открыл и закрыл ежедневник. Погруженный в грустные мысли о конце своего писательского гения, мужчина дернулся от неожиданного скрежета отодвинутого стула. — Kan jeg sitte her en stund? | Не против, если я посижу тут немного? — спрашивает черноглазый, еще секунду назад растерянно простаивающий у стойки. Безразлично пожав плечами, Игорь вернулся к тексту. Но сосредоточиться не получилось: непривычно видеть перед собой чужую макушку за столом; даже студенты странно покосились на занявшего незанимаемое место. Мужчина неуместно начал думать о своей асоциальности и нетактильности, взволнованный такой странной реакцией на чужое присутствие. Обычно ему по барабану, когда вокруг люди: в общественном транспорте, очередях, — а сейчас Игорь странно для себя пожимал длинные ноги, стараясь ненароком не столкнуться с внезапным соседом. Ситуация для него оказалась интимнее очередей, и Гром иронично посмеивался, ведь чтобы изменить контекст, ему понадобился стол. Похуистичная уверенность с надменным безразличием под ручку пожелали растерянному Игорю удачи и оставили наедине с парнем. Пришедший не стеснялся косых взглядов, снял куртку и кинул ее на спинку кресла; на стол упали ключи со смешной зажигалкой. На ней было что-то написано, но вверх ногами было сложно разобрать. Игорь теперь точно был уверен в иностранном происхождении гостя: буквы, нацарапанные на пластике, были далеки от норвежского. Классическая трель айфона на секунду пискнула и прекратилась — на звонок торопливо ответили. — Привет, мам. Да, добрался, нет не поел, все хорошо. Нет, я снял квартиру недалеко от какого-то парка. Да, документы уже оформили. Все в порядке. Передай отцу спасибо, — парень раздраженно, скупо и быстро рапортовал на все материнские вопросы, крутя зажигалку в тонких пальцах. Этот разговор сложно было назвать теплым. Скорее дежурным и далеким от идеалов семейных взаимоотношений. — Мам… мы это уже обсуждали, — он зло выдохнул сквозь зубы, — нет, я не вернусь в Россию. Мам, прекрати пожалуйста, ты прекрасно знаешь почему, и я не хочу снова слышать твои оправдания, — незнакомец начал исходить на праведный гнев, но старался не грубить матери, как бы ему ни хотелось. Пальцы крепко сжали зажигалку, и Грому показалось, что он услышал ее треск. Но Игорь заслушался, не стесняясь неудобной атмосферы: чистую живую русскую речь он не слышал очень давно. Все русские эмигранты первого поколения, с которыми Грому приходилось разговаривать, растеряли резкость и грубость речи, переняв мягкую "о" и "ë", отчего рот при их произношении походил на мем с кашляющим котом. Парень перешел на повышенные тона, почти рычал, и у Игоря от этих словесных оборотов ползли мурашки, комкуясь в груди. Разговор закончился, скорее оборвался; студент тяжело вздохнул, посмотрев в кружку. — Sorry for that, — сменив язык на более привычный для себя английский, извинился сосед. Во взгляде напротив ничего не осталось от холодного раздражения, вызванного маминым волнением, только опустошение и затаившаяся злоба. Гром уже подозревал семейные трудности, гадая о причине появления этого неожиданно русского парня посреди Осло. Обычно соотечественники селились близ границы или в том же Тронхейме, оккупировали деревеньки и малые города. Мало кому приглядывалась тучная столица со своими разношерстными районами и префектурами. — Ничего. Приятно услышать родную речь, — он выдержал паузу, — хоть и такую экспрессивную, — ответил Игорь на родном, любуясь ахуевше-вытянутым лицом перед собой. Он грустно заметил у себя такой же искаженный говор, пока язык запутанно корчился, пытаясь вспомнить, как правильно выточить русскую "р". На секунду ему даже стало стыдно от акцента. — Er alt i orden? | Все в порядке? — поинтересовался прозорливый Анвар. Он слышал русский от Игоря, только когда тот терял самообладание, исходя на трехэтажные маты в моменты творческого простоя, что в последнее время было не редкостью. А сейчас, заинтересованный внезапным и к тому же раздраженным соседом своего нелюдимого друга, он жаждал хлеба и зрелищ. — Anvar, — Игорь нарочито выделил его имя рычащей согласной на конце, — noen ganger snakker jeg russisk ikke bare med trusler og forbannelser | иногда я говорю по-русски не только с угрозой и матами, — язвительно заметил мужчина, выбивая смешки у студентов с середины зала. Те уже заинтересованно притихли, вслушиваясь в непонятную им беседу. — Как Вас зовут? — тут же переключая все внимание на собеседника, поинтересовался Игорь. Парень выпустил многострадальную зажигалку, и Гром смог наконец разглядеть что там было написано. Красным маркером криво, наверняка в дороге, выведено: "счастье в твоих руках, криворукий". — Петя, — все еще удивленно и растерянно ответил парень, неверяще пялясь на собеседника. У Пети забавная привычка наклонять голову по-птичьи вправо. Челка спадает при таком угле на глаза, но не мешает наблюдать, а скорее прячет проницательный взор. От рассматривания чужой прически Гром перешел к носу. Тот был кривоват — стопудово ломали несколько раз — оттого в голосе появилась легкая сиплость. — Игорь. Очень приятно, — он старался улыбнуться не криво и не зло, но судя по отражению в витрине, улыбка получилась вымученно-грустной. — Какими судьбами в Осло? — Гром переходил сразу к сути от неудержимого любопытства. Сосед отпил из классической икеевской кружки. Лицо с нахмуренными бровями разгладилось, превращая Петю в пацана восемнадцати-девятнадцати лет. Но язык тела выдавал в хозяине гораздо больший возраст, и Гром даже восхитился этой природной обманчивостью. — Иммигрировал, как не сложно догадаться. Сейчас доучиваюсь по обмену, однако с завтрашнего дня начинаю работать в местной полиции, — буднично рассказывал Петя, как будто они давние знакомые, встретившиеся после долгой разлуки, — дома я почти окончил судебно-криминалистический факультет МВД, но соскочил со второго года специалитета и смылся сюда. Наверное это чувство потерянности и объединяет соотечественников в чужой стране, мельком подумалось Грому, слушающему увлеченный щебет. В детстве он романтично мечтал о таких знакомствах. Что вот сейчас к тебе кто-то обязательно подсядет на улице или в той же кафешке, и вы заведете разговор, никого ни к чему не обязывая, поговорите до вечера и разойдетесь с приятным осадком внутри. Петя неожиданно стал закрытым гештальтом детских сумбурных желаний. Он пил кофе и разговаривал с давно забывшим свой язык Игорем, пробуждая в похолодавшем сердце новые волнительные эмоции. Радость неожиданности, очень редкая для размеренной жизни ударила по голове, пугая, и казалась надуманно преувеличенной. Обычный житейский момент, а Игорь так по-детски удивляется. Видно он и правда окончательно превратился в аскета. Или ебнулся от одиночества — он потом выберет более подходящий вариант. — Я прихожу в это заведение пятый год и впервые встречаю русского эмигранта-студента-криминалиста, — положив подбородок на ладони в замке, прощупывает Гром, — видимо была очень веская причина переезда? Очень хотелось узнать подробнее историю, которую мужчина невольно подслушал. Он не выказывал особого чувства такта в разговоре, о чем ему множество раз говорили знакомые, но судя по все еще открытому и расслабленному лицу Пети, тот не шибко смутился. Наоборот, он был рад, встретив скорее всего первого земляка после переезда. — На родине сложно, запарно и дешево работать баллистиком, а здесь, как я слышал, очень любят стрелять, особенно в людей, — с немного маниакальным оскалом подметил Петя. Он явно фанат своего дела, если убийства рождают такую извращенную радость на лице. Хотя было бы странно, кабы у криминалиста труп не вызывал чего-то положительного: большинство ребят идут в профессию как раз за методичным копанием во внутренностях, лелея внутреннего маньяка. Сегодняшний Игорев собеседник — потенциальный стрелок, вовремя перенявший сторону закона. Что ж, день начат замечательно. — Спешу огорчить, но в этом городе этой страны слишком любят наркотики во всем их многообразии, — со знанием подметил Игорь. Будучи подростком, когда правительство не стремилось искоренять наркотрафик, получая с него немалый доход, Игорь застал столицу в ее величайшем наркотическом угаре, часто видел на улицах прямо в центре или у вокзала искореженные химическим экстазом тела. Не раз замечал сбыт в узких арках бегущих проспектов. Только после новой социальной реформы в далеких две тысячи десятых криминальное многообразие сутенеров, барыг и владельцев подпольных кинотеатров с запрещенным порно постепенно смывалось на окраины, в иммигрантские районы, или вовсе исчезало in real, прячась в интернете. — Nevertheless, — поставив зажигалку на ребро, бойко возразил Петя, — я подстраховался и стал многопрофильным специалистом. А там где наркотики, may be и убийства, — он лукаво улыбнулся. Не согласиться с ним было сложно, часто так и оказывалось — криминалисты становились судмедэкспертами, а те превращались со временем в симбиоз схожих профессий. Рамки и различия между ними размывались и скатывались в однообразную остопиздевшую рутину исследовательской работы. — Почему именно Норвегия? — спросил Игорь. Он начал свой допрос, покончив с прелюдией, — в тех же Штатах заработать баллистиком легче. — Не знаю, если честно, — растерянно выдал парень, — мне просто нужно было убежать подальше от родины, но не настолько, чтобы не смочь в нее вернуться. Ну и работа, конечно, — он побалтывал ополовиненную кружку, — сокурсники, вернувщиеся с практики, подпездывали, что тут не заскучаешь. Бегающий взгляд сообщал о напряженном мыслительном процессе, и у Игоря сложилось впечатление, будто его вопрос только что заставил Петю остановиться и подумать, а что он вообще блять делает? Легкая нервозность проскакивала в каждом его действии, и хоть они казались уверенными, Игорь ставит сотку крон, это всего лишь напускное, пыль в глаза. За маской спокойствия — глубокая потерянность, но Петя сам до конца еще ее не осознал, думая, что все в порядке. — Хорошо, а почему не Тронхейм или Драммен, а Осло? — он продолжал задавать наводящие вопросы. Большинство приезжих выбирали Тронхейм, как прогрессивный, но небольшой городок неподалеку от столицы, боясь крупного многогранного города. — Привык жить в центре, — тут долго думать Петя не стал, — коренной москвич не выживет без своей суеты. Что Игорь знал о Москве? Только бабушкины рассказы и фотографии из интернета, не более. Столица родины казалась большой и далекой, и, представляя ее облик, Гром все равно вспоминал размытый и разломанный желтый Петербург девяностых. — То есть, ты сбежал из дома, как я предполагаю, — подытоживает их смолток Игорь, — в удачно подвернувшуюся Скандинавию, будучи ни в чем не уверенным, кроме своей специальности? — Бегу вслед за мечтой. Нет времени думать об остальном. "No retreat, baby, no surrender", — Петя шутит, но тут же сникает, задумавшись об Игоревых словах. Его собеседник оказался до жути проницательным. — Я просто не хотел идти по отцовским стопам. Прекрасно, блять, видел, как он вынашивал эгоистичный план сделать из меня свою лучшую копию мудака, наплевав на меня самого. Спасибо, что разрешил поступить куда мне хотелось. И повезло, что тоже МВД, про любые другие институты он даже слушать не стал, — визави уходил в воспоминания, и глаза, упертые в одну точку, остекленели, как шарик марблс. Теперь мужчина понимал и холодный разговор, и ожесточенное лицо со взрослыми, очень серьезными глазами, скупые четкие движения. Это продукт деспотичного воспитания, освободившись от которого, молодой человек потерялся в многообразии выбора. — А потом пошли разговоры как выгоднее пропихнуть меня в опера, а дальше по колее и блату пробиваться вверх, — продолжал Петя как заведенная старая шарманка, — найти хорошую партию в виде генеральской шмары, опять забыть про мое мнение, — он выплевывал эти слова с такой желчью, скопившейся явно не за один год, — короче я психанул и забрал документы, какие-то деньги, спасибо шенген и так был, и, ни слова не сказав, улетел первым же рейсом сюда, пришел в посольство и оформил гражданство под предлогом дальнейшего обучения. Так что ты прав — я совершенно не знаю что я тут делаю, но зато я ахуеть как свободен, — Петя расслабленно и даже грустно улыбнулся, а затем допил кружку одним большим глотком. Его "свободен" скорее звучало как приятное обстоятельство в абсолютно мудоблядской, патовой ситуации. Кажется, спонтанная исповедь помогла ему что-то переосмыслить, и Игорь был от этого рад. Несмотря на внешнюю холодность, Грому многие изливали душу, говорили, что у него располагающий вид, но ему от этих выговоров в никуда обычно не горячо не холодно, а тут, поглядите, радуется за незнакомца. Игорю сложно в человеческие взаимоотношения, его друзья — это книги, которые занимали все время в детстве. Учить два языка сразу сложно, а дети не грезили играть с хмурым немым мальчиком выше их в два раза. — В любом случае у тебя есть работа мечты, верно? — он не знал, как нужно поддерживать людей, и быть капитаном очевидностью ему казалось самой верной тактикой, — этого хватит, чтобы начать заново… я думаю, — последнее предложение получилось не ахти уверенным, но Петя засмеялся и кивнул, как неваляшка, отчего висящий крабик упал Игорю на клавиатуру. — Прости, — смущенно и расторопно пискнул парень, ухватившись за всклоченные волосы. Игорь скорее на автомате, чем осознавая, поднял заколку, повертел в руках. Пластиковая, но с красивыми переливами цветов. Рисунок напоминал камень — мрамор с блестками. Он отдал ее хозяину, который держал одной рукой заново собранные пряди. Они не были чересчур длинными, но и короткими тоже, — что-то среднее между очень высоким женским пикси и просто запущенной прической. Пете шло, на вкус Игоря. Сам он никогда не задавался вопросом длины своих волос, по обыкновению сбривая все нахуй под ноль в каком нибудь маниакальном порыве деятельности бессонной ночью. Ловко перекручивая пряди в жгут, Петя заколол их гулькой на затылке. И в каждом его движении, когда он не был напряжен или озлоблен, прослеживалась какая-то грациозность, но напополам с неуклюжестью от вечной спешки. На тонкой руке завибрировали часы. Циферблат был повернут вниз и надет на правую руку. Так делали стрелки спецназа, чтобы стекло не отсвечивало, выдавая местоположение бойца. Очевидно, Петя перенял эту особенность просто из разнообразия к внешнему виду. Он оторвал руку от головы и дергано, снова будто по-птичьи, поднес ее ладонью к лицу на уровень глаз, посмотрел на время, после чего сдавленно фыркнул. Кажется, Петя опаздывал. Судя по поднимающимся студентам окончился перерыв между парами, и они тоже суетливо собирали тетрадки и книжки. Парень просто сдернул куртку, в спешке вытащил из нее — Игорь увидел белую, точно импортную пачку, потому что она не была говеного болотного цвета, в какой перекрашивают все сигаретные пачки после очередной социальной реформы — упаковку джарума, надел куртку, забрал сигареты, и попрощался с Игорем, невесомо пожав руку. Гром еще несколько минут смотрел в панорамное окно за неосторожно перебегающим улицу Петей, который спешил поджечь сигарету на ходу. Анвар незаметно подплыл сзади. — Likte du han? | Понравился? — иезуитски поинтересовался пакистанец. — Han er morsom. Og masete | Он смешной. И суетливый, — совсем просто и честно ответил Игорь.

____

Норвежское метро показалось иным, отдельным миром привыкшему к монументальным подземкам Москвы Пете, хоть на родине он пользовался им редко. Для каменной, все еще советской громадной столицы был привычен гранит и барельефы из мозаики. В быстром и легком Осло метро выглядело музеем современных искусств. Разбуженный в пять утра, вызванный из-за происшествия за городом, очень заебанный прошлым днем Петя сильно тупил. Выйдя, он мог быстро спуститься от своего Тронхеймсвейен 15B до Грёнланнской станции, но в сумерках он не разобрал дороги и, свернув не туда, поперся через ботанический сад, а затем и через Тойенский к совершенно другой остановке, потеряв двадцать минут. Потом спящий мозг очнулся и вспомнил, что ему нужно в отдел, а не на место вызова непосредственно, и от Тойена гораздо быстрее добраться до Крипоса, что Пете было очень на руку. Уже на месте Хазин натянул теплую черную куртку с емким “politi” на спине и спокойно выдохнул — пытка общественным транспортом позади. Здание Крипоса тоже было достаточно современным и хорошо оснащенным. Хазин жмурился от вкусного кофе, которое ему налила из кофемашины в комнате отдыха Катрина — его начальница, — видя клюющего носом Петю. Она была очень обстоятельной и серьезной женщиной, держащей свою следственную группу, в которую теперь входил Хазин как самый юный, но перспективный криминалист среди целого отдела, в котором он проработал чуть больше недели. Петя гордо считал себя самым ловко устроившимся приезжим: в рекордные сроки сняв квартиру, перевелся по учебе и нашел работу за какие-то три с хвостиком недели. Конечно, без связей не обошлось, да и скопленные деньги тоже позволяли жить на европейском уровне, сразу вбиваясь в местный быт, но это условности. Катрина воспринимала его с неприсущим ей материнским покровительством, отчего к новенькому, да еще и иностранцу, не относились предвзято или неуважительно, побаиваясь майоршу, и сразу приняли в свои ряды, но все же противно подпездывая за спиной. После короткого брифинга Петя забрал из шкафчика в лаборатории свой кейс с пакетиками, бумажками и прочей лабудой и направился к черному фургону на парковку. Странно — у них все было черное: когда и полицейская форма, и техника имели специальную разметку, они ходили словно вестники смерти. В какой-то степени так это и было. Тем утром из криминалистов ехали только он и Фригг — трасолог, тоже новенькая, но пришедшая чуть раньше Пети. Катрина брала на такие ранние и, по ее мнению, пустяковые выезды только новеньких, натаскивая в работе, пока старики в лице Бьëрна и Оскара досыпали положенные часы. Они, естественно, изводились на говно, думая, что желторотые студенты накуралесят пуще дежурных, приезжающих первыми на место преступления и по неаккуратности растаптывающих его. Обычно так и было с остальными новичками, но Петя и Фригг не относились к касте убогих и прекрасно справлялись, надменно наблюдая со стороны, как Бьëрн в очередной раз орет дурниной на свежих выпускников, проходивших практику на бумаге. Фригг вальяжно раскинулась на сиденье и жевала кислых червяков. Справедливости ради Петя своровал у нее пару, но девушка была не против, увлеченная очередной статьей про песчаные покровы и способы их выявления. Они ехали по пустынным утренним улицам в сторону Согнсваннет — озеру зеленой полосы к северу от Осло. На дальней прогулочной дорожке мужчина, вышедший на пробежку, обнаружил труп с несколькими пулевыми. Личность уже опознали постовые — Исак Йохансен, тридцать семь лет, несколько судимостей, в том числе и крупный сбыт героина. За свое недолгое пребывание в стране Петя понял две вещи: здесь очень холодно и любят хмурого. Парень поплотнее закутался в куртку и уперся головой в спинку переднего кресла, надеясь чуток подремать. В постоянно забитую голову уже не лезли мысли, но одна, очень навязчивая, все-таки пробивалась сквозь гвалт напоминалок и задач на день. Петя возвращался к разговору недельной давности с тем мужчиной — Игорем. Кто он? Как оказался в Норвегии? Чем здесь занимается? Вопросы, которые Петя не успел задать, донимали его теперь. Он даже ходил к Беате в другой учебный корпус спросить, как часто Игорь бывает в кофейне. Это походило на сталкинг, но Беата равнодушно, не отрываясь от документов, сообщила, что Хайт, — все знакомые с Игорем студенты называли его только так, — приходил в "Desert rose" ближе к вечеру, но определенных дней посещения у него нет. Он может как ходить каждый день, так и не приходить целый месяц. По сложному разочарованному лицу Пети после своих слов Беата подтвердила собственную догадку и сжалилась, рассказав, что владелец кафе дружит с Игорем, и у него можно попросить номер, если он так приглянулся Хазину. А когда она еще и ободряюще подмигнула, парень вовсе смутился, — девушка вовсе не так его поняла. В тот же день после пар он забежал в кафешку на несколько минут, надеясь на невесть что, но в заведении, конечно, никого не было, кроме хозяина и пустого стола у окна. Анвар радушно его приветствовал, его дежурная улыбка для посетителей явно изменилась, от широко растянутых уголков сухих губ стала более живой и хитрой, как это бывает у людей восточной внешности. Петя не стал спрашивать почему так, просто купил свой латте и вышел, надеясь, что на лице не было явно выраженного разочарования побитой собаки. После этого, попеременно заебанному работой и очно-заочной учебой, у него не нашлось времени зайти снова. Машина, тормозя, заполосила по гальке, голова вжалась в спинку, а Фригг пихнула его локтем, советуя быстрее просыпаться. Она бодро подорвалась с соседнего места и дернула дверь, которая противно зашумела, выдвигаясь наружу. В салон дунул холодный озерный воздух и Петя стал мерно покрываться мурашками, высовываясь с нагретого места. Фургон остановили у входа в парк, и дальше пришлось переться добрые два километра пешком. — Твою мать, — он уперся руками в колени, откидывая кейсы за лямки за спину, — ну нахуя ты так далеко бегаешь, спортик ебаный, — шипел парень на нашедшего утренний сюрприз мужика на родном матерном, пока весь отряд косился на него, примерно догадываясь о содержании монолога. Их маленькая прогулка по лесным красотам длилась уже тридцатую минуту, и Петя честно мог не ныть, если бы не тащил кейс еще и за Фригг, строя из себя джентльмена. — Most Norwegians run a lot and very often stumble upon corpses. You'll have to get used to it | Большинство норвежцев много бегают и очень часто натыкаются на трупы. Придется привыкнуть, — пояснила на английском Катрина, идущая рядом, и потрепала согнувшегося Петю по волосам. Хазин очень вымученно простонал, чем вызвал у нее хриплый рокочущий смех. На небольшой поляне для кемпинга с прекрасным видом на Согнсваннет раскинулся четырехдневный вздувшийся мужик с тремя внушительными пулевыми, которые уже облепила куча насекомых, устроивших поминальную пирушку по случаю. Природная идиллия — еще пару месяцев, и от тела бы остались лишь неприметные куски, которые и то быстро растащат животные, запасаясь на зиму. Хазин думал о белочках и ежиках, жующих хрящики пальцев ног и рук, и придурошно улыбался. — For et mareritt | Какой кошмар, — с притворным разочарованием вздохнула Фригг, — min eneste hobby venn har allerede blitt gal | мой единственный друг по интересам уже двинулся кукушечкой. — Она сидела напротив ног и соскабливала землю с подошвы, стараясь не смотреть на тело, пока Петя оценивающе наклонился над ним, прикидывая — насколько это возможно в раздутом трупе — угол и расстояние выстрела. Делать это на глаз было тупостью, но Хазин пытался отсрочить момент, когда придется взаимодействовать непосредственно с окочуренным, занимая себя около-полезной хуйней. Он не слышал стеб девушки из-за бодренько долбящей в айрподсах “I Wear My Skin”, но остальные прыснули со смеху, посмотрев на хмуро думающего Хазина, склонившегося аки березка, и продолжили заниматься делом. Как показал беглый осмотр, — либо стрелок ебейше косой, либо мишень хорошо сопротивлялась, отчего одной дырки не хватило для ее умерщвления. От оставшегося травматического отека, который фиксировал снаряд в теле и теперь вздулся, пули обманчиво выглядывали, разве что не вываливаясь из ран. Петя ловко и очень осторожно выцепил одну пальцами в качестве подопытного образца. Из раны тут же полился гной, и Хазин благодарил человечество за создание оксолина, который был жирно намазан под ноздрями во избежание заражения и компенсировал половину запахов. Но пределом мечтаний для бедного криминалиста была бабушкина "Красная Москва", уж точно перебившая бы замечательнейший аромат. В пустом желудке бодренько завозились кислые червячки. Патрон, лежащий на ладони в черной латексной перчатке, оказался девятнадцатимиллиметровым парабеллумом, на фланце гильзы была любезно напечатана девяточка. Петя, если хорошо поднапрячься, мог назвать сто тринадцать видов пистолетов, использующих этот унитарный снаряд, но если отмести двадцатку русских и еще горстку польских, двое "Узи", пять "Глоков", ебанутый ЦРУшный "Дир Ган", пятерку пистолетов-пулеметов, то останется где-то восьмерка немцев, очень популярных в последнее время у местных. Стоило бы ставить на неизменную классику – "Глок-17", "Смит Вессон" или "Беретту", но пока было целое нихуя из данных и вообще-то с ходу определить модель оружия без самого оружия нереально, Хазин просто опять страдал хуйней. Единственное что Петя пока видел — отсутствие нарезов на гильзе, а значит была пневматика. Ах, прекрасная незаконная пороховая пневматика. Человек извернулся, модифицируя ее до огнестрела, вместо того, чтобы купить сам огнестрел, а Пете теперь ебаться, гадая в какой же ствол мамкин инженер засунул пороховую пулю, экономя на сжатых баллонах. И конечно же баллистические маркеры идут нахуй, какой уважающий себя убийца будет стрелять из зарегистрированного ствола. Он заботливо упаковал малышку в промасленную бумагу и положил сверток в зиплок. Когда одна подруга уже куковала в кейсе, Петя собирал остатки пороха, надеясь, что он вообще остался в том месиве из тканей и жидкостей. Катрина разговаривала с бегуном неподалеку от их с Фригг провинциального отдыха на природе. — Flytt den tynne ræva di, monsieur ballistisk, du tråkker på min vakre jord | Cдвинь свою тощую задницу, месье баллистик, ты топчешь мой прекрасный грунт, — вырвав наушник из чужого уха, рычала трасолог. Она уже закончила с подошвами поношенных конверсов и переключилась на окружающую местность. Петя оперативно собрал все что мог, отфотографировал тело и смылся курить подальше от места происшествия, смазывая защитной маской мазь под носом. На экспериментальном отстреле в подземном тире Крипоса Петя снова мысленно вернулся к Игорю. Фокусируясь на мушке, он вспоминал цвет чужих глаз и, вообще-то, это казалось абсолютно ебнутой хуйней — думать о человеке в момент стрельбы. Пока пуля летит в кевлар и падает на специальное покрытие, сохраняя на себе только след от орудия, стрелка заботит не ее состояние, а хриплый баритон с чарующим норвежским акцентом, который тот хотел бы услышать снова. Хазин отстрелял уже шесть видов пистолетов и просмотрел под микроскопом больше пяти различных образцов, отчего голова пухла и гудела. Надежда, что швейцарский “sig sauer P220” окажется тем самым, теплилась слабым огоньком, и через два с половиной часа посвежевший от радости Петя несся с отчетом к начальнице. Пока она бегло читала вымученные шесть страниц, Хазин пиздил мелкие леденцы из вазы на кофейном столике в ее кабинете, развалившись на диване. Рядом уже лежала подшитая папка с отчетом от Фригг, и Петя даже немного расстроился, что со своей задачей он справился чуть позже, чем подруга. С другой стороны, он не песочек из одной пробирки в другую пересыпает, так что можно себя похвалить, своровав еще одну конфету. Катрина хлопнула по рукам его же отчетом и продолжила читать с другого листка. И вот, после радушного "godt gjort, Petya", Хазин пулей вылетел в опенспейс, быстренько собрался домой, надеясь на отсутствие толкучки в подземке, попрощался отдельно с Фригг и бегло кинул "бай" отделу, наконец открыл стеклянную дверь здания, вдыхая холодный октябрьский воздух, и полетел к метро.

____

На своей станции Петя вышел на улицу в гулкий Грёнланн. Правда вместо того чтоб свернуть к Акерсельве и дойти вверх до дома через Лаккегата, он вывернул на Сломотганген вниз по аллее. Улочка кишела лавками всех мастей, от бытовых и продуктовых до интим-бутиков и винтажников. Пройдя до самого конца к скоростной трассе, Хазин уверенно дернул дверь кофейни, не давая себе времени передумать и уйти. В теплом зале, вмиг отрезавшем его от реальности и уличного шума, тихо ныло “Come As You Are”. Для шести часов вечера тут было достаточно пусто. — Hei igjen, vi ble ikke godt kjent med hverandre | Ну, привет еще раз, с тобой мы так и не познакомились нормально, — пакистанец оживился и привстал с высокого барного стула, идя навстречу Пете. Они обменялись рукопожатиями, и Анвар, не уточняя, сварил латте, интересуясь с собой ли Петя его берет или пьет здесь. Хазин потерянно оглянулся, уточнил время на висящих у входа часах и кинул расплывчатое “her”, попросив еще тортик с витрины. Воровать еду у любезно подкармливающей его Катрины было конечно классно, но мало. Фригг, завидуя блатному положению друга, называла его ненасытным кукушонком. Петя был с ней согласен, жрать хотелось ужасно. Керамический стакан с кофе обжигал пальцы. Петя, недолго думая, занял свое прошлое место у окна — оно было ближе и обособленнее. Кобейн пел о старой дружбе, разрушенной обстоятельствами, тянул свое “memoria”, и Петя в чем-то был с ним согласен. В голову лез последний не самый теплый разговор с Хазиным-старшим, травя душу парню, который мазохистски вспоминал все брошенные в его адрес унижения. Он еще ни разу не пожалел о своем побеге, чем был очень горд. Песня сменилась, вынуждая достать потрепанный кейс наушников: местный поп Хазин на дух не выносил. Как говорила Фригг, "I can mute people in real life, its called airpods", этим Петя сейчас планировал воспользоваться. Он бездумно смотрел в окно на огромную вышку отеля с другой стороны Акерсельвы, игнорируя жгучий взгляд в затылок, и медленно ковырял тортик. Анвар явно догадывался, что именно Петя тут забыл. Два дня назад Игорь заходил по пути спросить про новости и скукурузил очень сложное лицо после того, как пакистанец между делом кинул о "смешном и суетливом" студенте, с которым он общался несколько дней ранее. Сказал, что тот заходил и ушел очень разочарованным, явно от того, что не застал Грома на своем излюбленном месте. Понять реакцию своего друга Анвар не смог, но, как подсказывала долгая мучительная дружба, Игорь опять думал. На непредвзятый взгляд мужчины делает он это слишком часто и порой необоснованно. Тогда Гром закончил их дежурный разговор без очередного стеба, что натолкнуло на рассуждения. Анвар знал мало людей, действительно зацепивших Игоря, — тот обычно не блистал дружеским многообразием и человеколюбием. И приглянувшийся ему парень абсолютно точно не вписывался в его узкий круг общения. Обычно там располагались он — Анвар — верный друг уже тринадцатый год и лучший информатор городских сплетен и Ракель — бессменный Игорев личный редактор, с недавних пор провозгласившая сама себя его менеджером по связям с общественностью. А теперь похоже и Петя — потерявшийся студент-криминалист, не пойми как залезший под панцирь Грому, отчего тот теперь наверняка грузился и размышлял, стоит ли пускать его дальше. Беззастенчиво пялясь на светлую макушку за чужим столом, Анвар пропустил звук открывшейся двери. Вешать на нее колокольчик было избито и вовсе не нужно — она противно дребезжала стеклом как только ее толкали. — Hvordan er været? | Как погодка? — сучливо поинтересовался Игорь, видя как мужчина прожигал Петю взглядом. Сам он посветлел, узнав знакомую заколку в волосах. За окном накрапывал противный дождь. Пакистанец встрепенулся от неожиданности. — Ha-ha, drittsekk | Ха-ха, засранец, — застанный врасплох Анвар стукнул улыбающегося Игоря по плечу, — som alltid er det kaldt og ekkelt | как всегда — холодно и мерзко, — он отвернулся щелкнуть электрический чайник, — Игорь пил только фильтр. — Jeg ser at du har fullført virksomheten din på forlaget. Og etter ansiktet ditt å dømme, er du ikke fornøyd med det | Вижу, ты уже закончил свои дела в издательстве. И судя по роже, тебе это не по нраву, — начал смолток Анвар. Уставший длинный выдох послужил ему подтверждением. — Ulv vil at jeg skal være ferdig med utkastet til nyttår, og jeg vil sende det til helvete til bunnen av Kongsfjorden | Ульв хочет чтоб я закончил черновик к новому году, а я хочу послать его на дно Конгс-фьорда к чертовой бабушке, — Игорь ворчал, уперевшись локтями на стойку, — han har blitt veldig frekk i det siste. Jeg vurderer å gå til Silva for å anmelde trakasseringen | в последнее время он сильно оборзел. Думаю сходить к Сильве и настучать про харассмент, — он уже вынашивал свой гениальный план мести за ущемленную творческую свободу. Редактор не нравился ему с самого начала, и он готов ухватиться за любой мимолетный шанс выставить его идиотом. — Ikke glem å fortelle Raquel om det | Не забудь сообщить об этом Ракели, — стебался Анвар, смеясь со вмиг посеревшего лица, — din mor vil ikke være fornøyd med slike vitser | твоя мамочка будет очень против таких приколов. Потом поставил кофейник и кружку на столешницу и сообщил: — Plassen din er tatt | Твое место заняли, — он кивнул головой в сторону Пети. Он думал, что мужчина просто проигнорирует гостя и сядет за другой стол, избегая общения, но Игорь спокойно взял свои кофе с кружкой и направился к окну. — Kan jeg sitte her en stund? — улыбаясь и ставя кофейник, спросил он у Пети, который только вынул наушник, увидев, что к нему обращаются. — Привет, — слегка потрясенно ответил Хазин. Он чуть не уснул, пригревшись в удобном кресле. А встретить Игоря, пришедшего на свое законное место, он и вовсе не надеялся. — Привет, — снимая пальто, кивнул Гром, — как день? — Говененько, если честно, — Петя хрустит затекшей шеей и опускает взгляд в кружку. Кофе давно кончился. — У меня тоже не супер, — признается Игорь, — давай ныть друг другу какие вокруг все мудаки под противный дождь? — он мельком смотрит в окно, окончательно убедившись в хуевой погоде. Петя начал заливисто смеяться, и Игорь всмотрелся в лучистые морщинки в уголках глаз. Они тонкие и едва заметные, в отличие от его собственных. Он так и не узнал петин возраст, но учитывая, что тот был на специалитете, ему было предположительно двадцать пять-двадцать шесть лет. — Давай, — согласился Петя, — ты первый. — Поудобнее подобравшись в кресле, он обратил все свое внимание на Грома, внимательно рассматривая. В прошлый раз разглядеть мужчину подробнее не получилось, но сейчас у него было достаточное количество времени и располагающая обстановка. — Что ж, — Игорь выждал паузу, наливая кофе себе и соседу; тот благодарно улыбнулся, — сегодня один оборзевший редактор решил, что может ставить мне временные рамки сдачи материала, чем очень меня взбесил, и я решил опозорить его на все издательство, — он отпил и продолжил, — мразота Ульв уже давно путает берега, — в темно-голубых, почти синих глазах засела ядовитая злоба. Игорь, до этого казавшийся дружелюбным, сейчас походил на притаившегося хищника, чем пугал и изумлял одновременно. — Ты что, журналист? — уточнил Петя, так и не догадавшись о роде деятельности собеседника. Хазин думал, что этот крупный и явно тренированный мужчина занимается как минимум подвижной работой, а как максимум является силовиком. Увы, реальность как всегда не сходилась с очевидными инсайтами и удивляла. — Ну, почти, — Игорь уклончиво отвечает, не исключая, но и не подтверждая Петину догадку. Так или иначе он иногда прикладывал руку к статьям Ракели, за что получал по шее. Но по итогу они заходили ее придирчивому начальству, и Игорь победно издевался над подругой, прекрасно зная, что ее шеф обожает его книги, но даже не подозревает о Игоревых правках в тексте. Срабатывает подсознание: замечает знакомые речевые обороты и, сопоставляя с памятью, подтверждает их годность. — Ну, а у меня нарисовался труп в пять-тридцать, и я проторчал все утро на Согнсваннет, морозя жопу, — меланхолично поделился Петя, — а потом еще полдня отстреливал пули и смотрел их в лаборатории, хотя можно было отправить запрос в пулегильзотеку и сидеть бить баклуши, но ебись конем стрелок, который модифицировал пневматику. — Звучит увлекательнее моих просиживаний в редакции, — откидываясь на спинку, заключил Игорь. Любуясь — именно это слово он подобрал для себя сейчас — усталым, но довольным встречей Петей, Игорь сравнивал его с тем хаотичным парнем в их первое знакомство. От сумбурной оторопи ничего не осталось: Хазин стал тихим, глаза перестали метаться от объекта к объекту, тело расслабилось, теперь двигаясь действительно плавно, по-кошачьи тягуче. Он был красивым, — это скорее факт, чем комплимент. Петя не вписывался в стандарты нордической внешности, и возможно от этого казался более привлекательным примелькавшемуся к местным взгляду. Его черные глаза впивались, затапливали глубиной, не давали оторваться от себя, в отличие от почти серых, водянисто-голубых глаз большинства тех же норвежцев, взгляд которых смотрел скорее сквозь собеседника, чем на него. Петя обернулся на проходящую мимо собаку за окном, и в свете ламп по-другому заиграли его острые скулы. Иногда они могли сделать лицо старше и жестче, иногда превращали в смазливого подростка, и это тоже Игоря завораживало. Они молча наслаждались компанией, тайком следя друг за другом, кормив пошлое любопытство. Конечно они прекрасно знали, что другой смотрит точно также, но понятливо умалчивали. Походило на немой разговор, Анвар перестал следить за ними, когда осознал это. Он, в отличие от пожирающего взглядом Игоря, прекрасно разбирался в человеческих взаимоотношениях, и тяжело вздыхал, зная, что Гром еще даже не догадывается о контексте, который Петя скорее всего уже вкладывал в их случайные встречи. Хотя, глядя на парня, пакистанец не был шибко уверен в своих догадках. Может быть Петя привязался к Грому, как привязываются дети к тем, кто впервые был к ним неравнодушен, и засим стараются занять все внимание собой. Беата, разбирающаяся в психологии, называла это тревожным типом взаимоотношений, Анвар — одиночеством. — Почему ты переехал в Норвегию? — внезапно поинтересовался Хазин. Рано или поздно он бы задал этот вопрос, но Игорь не знал как отвечать — на отьебись или нормально? Что вообще значит их разговор? Это простая любезность, ситуативная дружба или начало дружбы действительной? — Не то чтобы у меня был выбор, — Игорь заострил взгляд на худой коленке в черной джинсе, — отец погиб на каком-то задании, был, как тогда говорили, милиционером, а матери я не помню лет с пяти, она ушла к другому, не вытерпев отцовской работы. И я ее понимаю, он был женат на ней, от нее и погиб, — Гром помрачнел, вспоминая холодные одинокие вечера в темной квартире; заплесневевшая обида на отца все еще паразитировала на нем, — я остался один посреди криминального Петербурга девяностых, и единственной моей родственницей оказалась двоюродная бабушка по маминой линии, с которой я всего два раза встречался. Как только она узнала о моем мгновенном сиротстве, тут же забрала меня сюда, в Осло. Мне тогда было двенадцать, по-моему, — рука сжала подлокотник, но Игорь постарался не углубляться в свое одинокое жестокое детство, — от нее же я узнал и про смерть матери. Сторчалась, — он посмотрел на замершего Петю. Тот поджал ноги под себя, оставив ботинки на полу. — Пиздец, — емко и лаконично выдал парень после минуты гробового молчания; Игорь был согласен, — и… ты никогда не хотел вернуться в Россию? — продолжил парень. Он обхватил колени руками и положил на них подбородок, становясь еще меньше и худее. Игорю все чаще стало казаться, что Петя намного больший антипат в общении, чем он сам. Или он путает с наглым любопытством, за которое и сам грешен. — Не видел смысла. Большую часть жизни я прожил в Норвегии, и она стала моей духовной родиной. С Россией меня связывает только отметка в паспорте о месте рождения, — он вылил оставшуюся гущу себе в стакан и посмотрел на нее как гадалка, в душе не ебя, что значит горочка бурды на дне. Петя ничего не стал отвечать или спрашивать, он удовлетворил свой неуемный интерес, дальше, — как говорила мама, когда мальчик интересовался почему она болтает по телефону с каким-то дяденькой, — не твоего ума дело. Дождь набирал силу, и оба теперь думали, как пойдут домой без зонтов. В заведение начали набиваться мокрые и шумные люди, разрушая момент единения. Петя раздраженно следил за ними, выказывая взглядом все свое недовольство и Игорь прыснул в кулак от этого воробьиного гнева. Поймать переход от кошачьей грации к птичьей неуклюжести у мужчины так и не получалось. Смех быстро смылся детским страхом, потому что на пороге появилась рыжеволосая девушка и, очень гневно стуча тонкой шпилькой по плитке, надвигалась на Игоря. — Igor Grom, hvis du ignorerer samtalene mine igjen, vil jeg legge inn en artikkel om hva et røvhull du er i Aftenposten | Игорь Гром, если еще раз ты будешь игнорировать мои звонки, я выкачу в Афтенпостен статью о том, какой ты мудак, — гневно кричала девушка, не обращая внимания на заинтересованных зевак. Анвар тоже не отставал от них, ехидно смеялся у кассы неподалеку. Ему открывался лучший вид на еженедельную рубрику заведения: "за что же сегодня Ракель надает по шапке Грому", — название пока рабочее, но Анвар занимается этим. С крупных кудрей падали редкие капли, а с зонта и вовсе лилось, чем девушка воспользовалась, махнув им на Игоря. Гром виновато посмотрел на нее и в собачьей манере отряхнулся от капель. — Dette er ingen nyheter, kjære | Это не новость, дорогая, — смазывая ладонью воду с щеки, ответил он на ее угрозу. Ракель уничижительно посмотрела ему в глаза и отбила любые попытки пререкаться с ней. — Tilgi meg. Telefonen er død | Прости. Мобильник сдох, — пристыженно оправдывался мужчина, надеясь, что это сгладит праведный гнев подруги. Теперь она смотрела на него как на идиота, но, всполошившись, перевела взгляд на Петю, который немного охуел от такого перфоманса. Он даже ноги спустил, прижимая диванную подушку к животу. Взгляд Ракели смягчился, и она мило улыбнулась, как обычно улыбаются детям или бабушкам. Петя, кажется, струхнул еще сильнее, и Игорь его понимал: перед этой женщиной ты можешь чувствовать себя только как нашкодивший пятиклассник. Гром встал, ретируясь за стулом для девушки, мысленно прося у друга прощения за трусливый побег. — Jeg må ha skremt deg | Я, наверное, испугала тебя, — голос Ракели смягчился, превращаясь почти в елейный, — jeg heter Raquel, jeg er en venn av denne uheldige | меня зовут Ракель, я подруга этого горемычного, — объяснила она, протягивая ладонь для рукопожатия. Петя очень осторожно пожал ее, не вставая с места и вообще боясь двигаться чуть резче, чем черепаха. Девушка еще раз посмотрела на него и улыбнулась уже виновато. Петя пока не понял почему. Гром придвинул подруге стул, забирая и вешая ее куртку рядом со своим пальто и Петиной полицейской спецовкой. — Jeg beklager at jeg ødela daten din, men Igor savnet mine tjue samtaler, og dette er veldig presserende | Прости, что порчу вам свидание, но Игорь пропустил мои двадцать входящих, а это очень срочно, — Ракель, игнорируя Игоря, извинилась перед Петей, одернув юбку, и села третьей за двухместный стол. Теперь стал понятен этот снисходительный вид, который она приняла, увидев кого-то еще за столом, мгновенно скидывая шкуру фурии. Ошибочные слова о свидании добили и так неудобно себя чувствующего Хазина, и он смутился, пытаясь скрыть румянец, сам от себя не ожидая такой реакции, за кружкой, которая давно опустела. Игорь сел рядом, зло оглядываясь на ржущего Анвара, и спас положение: — Это не свидание, Ракель, Петя мой друг, с которым мы случайно встретились. — Хорошо, — согласилась девушка, — но почему мы разговариваем на русском? — она вопросительно покосилась на Грома. В ее голосе акцент проглядывался намного ярче, чем у Игоря, но практика за рубежом практически сгладили его, как маленький шрам на щиколотке от бритвы. — Здрасте? — смущенно поздоровался парень. Ракель понимающе кивнула: — Здрасте. — Далее девушка обошлась без уточнений. Они все немного выдохнули и успокоились, взяв перерыв. Подошедший пакистанец поприветствовал девушку, ставя заварник с фруктовый чаем. — Ракель — это Петя. Петя — это Ракель, — скорее дежурно познакомил их Игорь и продолжил, — за что в этот раз ты на меня орешь? — поинтересовался он, сев полубоком к подруге. — Как будто мне нужен повод на тебя орать, — она отхлебнула с громким звуком горячий чай, — ежегодная премия Браги, которая пройдет в двадцатых числах следующего месяца, будет размещена в главном конференц-зале оперного театра, и ты, — она многозначительно ткнула длинным ногтем Игорю в лоб, оставив на нем красную точку, — приглашен туда как лауреат документальной прозы. Вообще, я не должна тебе об этом говорить, — шепотом добавила Ракель, но потом вспомнила, что никто кроме Пети их не понимает. — Ага. И все? — мужчина наивно смотрел на Ракель, как ребенок смотрит на взволнованную его неопрятным видом мать, действительно не понимая, что вызвало такой ажиотаж у подруги. Грома часто награждали или поощряли, упоминая на всевозможных банкетах-конференциях, на которые тот конечно же никогда не ходил. И узнавал об этом он от вездесущей подруги-журналистки. Петя тоже смотрел на Ракель, но скорее испуганно и с опаской, попеременно перемещая взгляд с нее на Грома. — Гром, ты идиот? — девушка тяжело вздохнула, — тебе присваивают одну из престижнейших норвежских книжных премий! Какая-то реакция будет, нет? — окончательно убеждаясь в полной Игоревой оторванности от мира, Ракель откинулась на спинку стула с разочарованно-сокрушенным лицом. Надежды на разум в коротко стриженной голове напротив снова не оправдались. — Петр, — она обратилась к Хазину как к единственному вменяемому, на ее взгляд, собеседнику за этим столом, — наш с тобой друг — апогей дикости и кретинизма, — она салютнула ему чашкой и одним глотком осушила ее, имитируя печальный тост за умершего. Гром закатил глаза. — Ты отлично в курсе, насколько я ненавижу подобные крысиные пиршества, — Игорь сложил руки на груди, — по любому туда снова припрется главред "Верденс Ганг" и будет доебывать меня в своей излюбленной манере, — он скорчился от воспоминаний прошлого такого фуршета. Гром замолчал, выказывая все свое недовольство закрытой насупленной позой. Ракель поправила волосы и уставились на Игоря, как сова, не моргая. Приклеившийся к креслу Петя наблюдал их дуэль, выступая молчаливым секундантом. — Ну неет, Игореш, — взгляд девушки стал безумным, Хазин вспомнил козодоя, над фотками которого они недавно ржали с Фригг, — ты пойдешь туда. Пойдешь и наденешь тот дорогущий смокинг, который тебе подарила Хельга, иначе я затащу тебя силой, и поверь, тебе это не понравится, — девушка привстала, опираясь ладонями на стол, и нависла над Громом. Игорь все еще прожигал ее недовольным взглядом, но теперь снизу вверх. Слабо верилось, что эта хрупкая девушка, едва ли достающая Игорю до плеч, сможет заставить его пойти на конференцию, но кто знает, какие у нее рычаги давления. Если Гром превращался рядом с ней в восьмилетнего мальчика, которого прилюдно застыдили за плохое поведение, то Петя уже ее боялся. Он сидел между двух огней, с затаившимся дыханием ожидая, что ответит непреклонной Ракели поставленный перед фактом Игорь, но он вдруг обольстительно улыбнулся и внезапно обратился к Хазину: — Петь, пошли покурим, а? Парень шустро закивал, соглашаясь, пока друг не передумал, и, застегнув ботинки, подорвался к вешалке. Ракель проводила его ахеревшем взглядом. — Игорь, ты… — она не успела договорить, мужчина перебил ее, поднимаясь с кресла. — Ракель, — большие ладони надавили на узкие плечи, вынуждая сесть девушку обратно на стул, — я тебя услышал, а теперь, пожалуйста, — протянул он умоляюще, выпрашивая пощады, — отпусти меня покурить? — Ты ужасен, — журналистка вытащила телефон, наигранно обижаясь на друга. — Я ужасен, — подтвердил Игорь, — и я тебя не заслуживаю, — ласково добавил мужчина и поцеловал ее в макушку. — Не заслуживаешь, — согласилась Ракель, уткнувшись в экран мобильника. Игорь обошел ее стул и забрал свое пальто, не надевая, а только накидывая на плечи. Петя уже ждал его у входа, облокотившись на дверной косяк, но Игорь жестом поманил его за стойку пакистанца к черному входу. За курение в общественном месте после закона две тысячи тринадцатого года можно получить недорогой, но неприятный штраф. Поэтому Анвар любезно позволял прятаться на заднем промышленном дворе. Они вышли под карниз. Нудный октябрьский дождь долбил по шиферу, и Петя облегченно выдохнул. — Ну и дамочка, — он поджег сигарету и сладко втянул ядовитый дым. Хазин смотрелся эстетически идеально в сером облаке, пахнущем ванилью на фоне пасмурной погоды, стоящий на промышленном крыльце среди деревянных паллет и коробок в черной полицейской бесформенной куртке. Тонкое запястье, утонувшее в дутом рукаве, красиво изогнулось, а изящные пальцы придерживали дымящийся кретек почти по-женски нежно. Игорь засмотрелся и совершенно забыл про свою Палл Малл Аляску, тоже импортную, окольными путями выкупленную целым блоком почти за бесценок, по сравнению с ценой одной пачки в обычном супермаркете. В голове зародилась шальная, ребяческая идея и, пока Петя еще не понял ее, стоя достаточно близко из-за узкой крыши, Игорь перехватил его руку с сигаретой и затянулся. Своя огромная ладонь обхватила запястье полностью, большой палец лег чуть выше пульса, заползая на центр чужой прохладной ладони. Было приятно трогать нежную белую кожу, руку отпускать совсем не хотелось. Пораженный таким финтом, Петя изумленно смотрел на согнувшегося к его запястью Грома, на его ладонь, на то как он, закрыв глаза, затянулся на долгие десять секунд, почти ополовинив сигарету. — Сладко, — выдыхая облако дыма, констатировал мужчина. Руку запоздало отпустил и достал свою пачку. — Дашь прикурить? Зажигалка сдохла, — просит Игорь, ловко щелкая зубами кнопки на фильтре. Это была наглая ложь, его зиппо прекрасно работала, но наивный Петя уже протянул ему свою исписанную биковскую кремневку. — Я тоже хочу попробовать, — сообщил Петя и тут же вытянул сижку из чужих губ. Ментоловый дым морозил горло, заставляя закашляться, но парень стоически терпел. — Пиздец холодина, — он отдал Игорю его Аляску и тут же перебил убийственный мороз своей ванилью, споро затягиваясь. Игорь жантильно хмыкнул и вернул сигарету в губы. Фильтр теперь отдавал сладостью кретека, мешаясь со вкусом кнопок. — Вижу, Ракель тебя поразила, — насмешливо резюмировал знакомство мужчина, опираясь спиной на перила. — Не то слово… она всегда такой ураган? — Петя тоже облокотился на железку, с короткого карниза капнуло на свободно висящую руку. — В ее деле без характера никуда. Там половина работы вывозится только на наглости, неуемном пиздеже и напоре, — объяснил он, — и, предвещая твой вопрос, — русский она выучила на международке для должности в посольстве. Потом ее заебала работа атташе, и она ушла в журналистику, — Игорь затянулся, удивляясь своему словооходству, но продолжил рассказывать, — мы с ней очень глупо познакомились как раз на одной из вечерних встреч, я матерился на русском сквозь зубы от раздражения, и на мое очередное "блять" она неожиданно ответила "согласна", — он улыбался от воскрешенных воспоминаний. Игорь, каким его описывали те же студенты, когда Петя спрашивал о нем, вовсе не казался холодным, нелюдимым и закрытым ни в первую встречу, ни сейчас, стоя на крыльце. Он был грубоват, да, но это походило на медвежью неуклюжесть, чем на действительный откровенный цинизм. Мысль о том, что такое отношение у мужчины только к Хазину, горячим угольком трещала внизу живота, но Петя не давал ей разгореться, зная опасность желаемого, принятого за действительное. — А ты, получается, писатель, — вообще в другую сторону резюмировал Петя. — Получается так. Сам, если честно, в ахуе, — он отщелкнул бычок в обрезанную пятилитровую бутылку, где уже плавали другие рыжие останки от самокруток Анвара. Курить самоделки в стране победившего социализма и ЗОЖ было все же дешевле. Из ополовиненной пачки Игорь достал еще одну, и Петя без слов щелкнул огоньком у носа. — Она тебе нравится? — снова поменяв тему, спросил он после недолгого молчания. Петя не хотел знать так ли это, но что-то черное, пока непонятное, сидело внутри и подмывало против воли и здравомыслия выяснить. Как будто сам в себя втыкаешь иглу, прекрасно зная, что будет больно. Но эмпирическое знание не удовлетворяет в полной мере извращенный мозг, пока тот не чувствует боль настоящую. — Только как подруга, — уверенно отрезает гром, — она мне как сестра, старшая, — интересоваться природой вопроса он не стал, впервые, кажется, уважая чужие границы. Многие думали о Ракели как о его девушке, в этом не было ничего необычного: при взгляде на них действительно казалось, что они как минимум встречаются несколько лет, а как максимум женаты. Обманчивое суждение разрушалось фактом долгой дружбы и Ракелевым синдромом мамочки к каждому сирому и убогому. Игорь слишком любил свободу, чтобы вступать в заведомо конченные отношения с чересчур опекающей его девушкой. Но выяснил он это только после их спонтанного секса, спонсированного бутылкой Джима Бима. Они поклялись никогда больше это не обсуждать. И не пить виски вдвоем. Петя отправил окурыш к остальным пловцам и схватился за телефон. На экране высветилось "crime mommy", и увидевший это Игорь прыснул со смеху. Не у него одного оказывается есть сильная независимая женщина в ближнем окружении. — Ja? — Петя напрягся, внимательно вслушиваясь. Из динамика быстро тараторили на смеси английского и норвежского нечто про убийство, выстрелы, назвали какой-то адрес и сказали немедленно появиться по нему. Он без уточнений попросил скинуть геометку и, не сбрасывая звонок, извинился перед Игорем, уже дергая дверь в заведение. — Вызвали? — Игорь пропустил его вперед по узкому коридору и проводил до главного выхода. — Ага, — растерянно выдал спешащий Хазин, ища на картах нужное здание. Он резко остановился, отчего Гром впечатался ему в спину и, разворачиваясь, приобнял. — Спасибо за вечер, — протараторил парень и скрылся за дверью, снова прикладывая телефон к уху. Игорь даже не успел среагировать, оставшись стоять ступором у входа. На спине остались фантомные прикосновения. — Он ушел? — взволнованно поинтересовалась Ракель у вернувшегося к столу Игоря. — Вызвали по работе, — Гром нагло забрал ее стакан и отпил чай; теплый напиток успокаивал заледеневшую от ментола глотку. Сигареты и правда напоминали табачный вариант "Холса", но тем они мужчине и нравились. Ракель подозрительно смотрела на вмиг погрустневшего друга. — Игорь, я правда испортила вам свидание? — не унималась девушка. Игорь очень устало на нее посмотрел. Да, Ракель часто заставала друга за ничего не значащими встречами, которые продолжались от силы несколько недель, пока человек окончательно не разочаровываться в Игоре, ведущим себя, как деревянное бревно. Петю он видел только второй раз, и формат их посиделок едва ли вмещал в себя дружеский, о каких свиданиях говорила эта женщина… — Ракель, — голос приобрел учительский манер, которым пассивно-агрессивно объясняли в сотый раз простую тему, — это не было свиданием, это была случайная дружеская встреча. — Я знаю всех твоих друзей, дорогой, и, мало того, что я вижу этого парня впервые, даже если ты говоришь правду, еще ни на одного своего друга ты не смотрел такими влюбленными глазами, — она забрала свою кружку, пока Игорь переваривал сказанное, скрипя шестеренками осознания. — Я не… Вздор, — Гром начал уходить в полное отрицание, не ожидая такого от подруги, — мы знакомы всего ничего, — оправдывался Игорь. Девушка вздохнула: сейчас он оправдывался только для себя, не веря в такую очевидность, подмеченную подругой. Ее друг был гениальнейшим кретином, читающих прохожих людей, как открытую книгу, но совершенно ничего не замечая не то что перед своим носом, — в своей собственной голове. Видит бог, она послана ему мозговой клеткой, раз свои так и не развились. — Иногда этого достаточно, — философски заключила Ракель, всматриваясь в окно. Люди всё куда-то спешили, рассекая по глубоким лужам, и неизбежно сталкивались зонтами.