PATRON 9×19 "PARABELLUM"

Наглядная картина попытки мультикультурализма и европейской интеграции на деле оборачивалась подобным ужасом, который Петя сейчас наблюдал в небольшой затхлой квартире в районе Нордстранд. Тело девочки в разорванной футболке с неестественно вывернутыми назад руками лежало на полу в узком полуразрушенном зале, набитом криминалистами. Бьёрн, фырча в рыжие усы, уже сидел между ее ног. Ей на вид было десять-одиннадцать лет, в плече зиял свежий прострел, — буро-кровавый, разорванный и обгоревший от пороховых газов; в белой нежной коже с бледными веснушками затесались капельки оружейной смолы, а то, что было ниже живота, Петя даже разглядывать, блять, не хотел. Тошнота подошла к горлу резко и неожиданно, отдавая вкусом недопереваренного тортика, и он согнулся у стенки в коридоре. Серый коврик "welcome", заляпанный в засохшей грязи, было даже жалко. От увиденных на нем пары красных капель Хазина вывернуло еще раз. Вхолостую, потому что блевать было больше нечем. — Spar hjernen din, gutt | Побереги мозги, дите, — посоветовал старший криминалист, сидящий в три погибели у тела, — du bør gå till soverommet og kutte spor av veggen | лучше иди спиливай след со стенки в спальне, — он отослал его подальше, видя, как хуевит Петю, неготового к такой рутине. Не он один ходил бледный как смерть: остальные уже просто пообвыкли к пиздецу посреди квартиры, запрещая себе упоминать в разговоре слово "изнасиловали" и заменяя на обобщающее "убили". Их, предположительно несовершеннолетних лиц, совершивших взлом с целью наживы, было несколько: опыт Бьëрна при осмотре полученных телесных повреждений подтверждал причастность нескольких человек. Они изнасиловали до летального исхода несовершеннолетнюю Изабеллу Далл, находившуюся в квартире в момент проникновения, мать которой уже не плакала, — она апатично сидела на лестничной клетке, не реагируя на вопросы Катрины. Старший инспектор давно смирилась, стараясь не переживать и не сочувствовать в подобных кейсах. За свои три десятка так и не остепенившейся, ей было сложно понять чувства одинокой матери, потерявшей единственный луч света в этой сраной кромешной тьме под названием “жизнь”. Возможно, Катрина просто окончательно зачерствела на такой неблагодарной работе. Бьëрн, закончив осмотр, разогнул спину и мельком посмотрел в приоткрытую входную дверь. На лице Катрины, обрамленном каштановыми коротко стриженными волосами, с такими же блеклыми как у девочки веснушками, были усталость и полное опустошение. Вопросы, которые она задавала на автомате, отскакивали у нее от зубов. Где были, что делали, когда вышли, когда пришли, можете ли назвать примерно подходящих под профиль и прочие типичные вопросы, большинство из которых не получат ответа. Опрос свидетелей или потерпевших не приносит следствию, как правило, и десяти процентов реальной пользы, кроме размытой картины из скомканных данных. Такие происшествия — не новость и далеко не единичный случай в подобных районах, из которых бегут норвежцы, когда узнают, что их ребенок оказывается единственным коренным жителем страны в школьном классе; когда сосед — скрывающийся от ливийских властей преступник, затерявшийся среди добрых скандинавов; когда ты — один человек на четыре дома в округе с пропиской "Осло" в месте рождения или вовсе единственный с документами. Такие районы, как Нордстранд, плодят банды подростков, мародерствующих в поиске наживы. Последующую детскую проституцию, — если повезло не попасться под скальпель и после проснуться в ванне со льдом; бедность и наркоманию, воспалившуюся раковой опухолью на теле города. Власти разводят руками, сыпля обещаниями о новых реформах и социальных законах, тут же забывая их, отходя от глашатаев трибун. Осло — город опаснее Нью-Йорка, в котором происходит девяносто преступлений на тысячу человек в год, и это — устоявшийся с две тысячи восьмого факт, с которым полиция пытается бороться до сих пор. В наушниках орал "Perfect Illusion", но Петя практически не слышал песни, спиливая болгаркой квадрат метр на метр от гипсовой стены с косым следом пули. Он мало что соображал, погрузившись в себя, почти механически выполняя отточенную за короткий срок до автоматизма работу. В голове строчками бежал старый конспект с начальных курсов: "при осмотре предметов-преград выявляются следы применения огнестрельного оружия, определяется входное и выходное отверстия…". Это помогало не думать о раскуроченном маленьком теле в зале, о том, что скоро ему придется, как Бьёрну, склониться над ним и вытащить собственной рукой пулю из худого вывернутого плеча, прекрасно осознавая, что не она ее убила. После в отчете будет сухо написано: “огнестрельное одиночное пулевое сквозное ранение плеча с разрушением анатомической шейки, плечевого сустава и акромиона”. Он не чувствовал отвращения, нет, — трупы быстро стали данностью, — но когда это был ребенок, внутри кипела неутолимая животная злоба, разъедающая внутренности. Хазин пообещал себе сделать все, чтобы найти этих блядей. Пистолет обнаружили за диваном и тут же передали Пете. Придурки даже не позаботились о чертовом стволе, выкинув его куда попало. "Глок-26" — субкомпактная модель для скрытого ношения. Хазин аккуратно держал его за рифленые части стволом вверх в черных латексных перчатках, контрастом играющими с белым комбинезоном. Казалось, что оружее еще теплое, но это было ошибкой сознания, судорожно ищущем любую зацепку. Петя прекрасно понимал свою бесполезность вне лаборатории, и все, что ему оставалось — это разрядить пистолет, вставить в него прокладку и собрать порох, по возможности найти еще пару гильз, — в магазине не доставало еще двух, не считая той, что в плече. Думать о чем-то приятном в такой ситуации не хотелось, вопреки вездесущим советам. Потом все кошечки и собачки, которых вы вспоминали и представляли на месте преступления, понижая градус стресса, будут впоследствии ассоциироваться у вас только с расчлененкой, трупами и плачущими родственниками, или что вы там еще успели увидеть, мечтая погладить кисоньку. На месте работы нужно думать о самой работе, какой бы говеной она ни была. Поэтому Петя всячески отметал свежие воспоминания об Игоре, напоминая себе про труп в двух метрах от себя. Перед глазами как в замедленной съемке всплывали кадры с курящим от его руки мужчиной, и Хазин, матеря все, на чем стоит свет, почти кубарем полетел с лестницы и вышел на перекур, прихватив Фригг. Свой сладкий Джарум больше не успокаивал, и очень хотелось той ментоловой дряни с кнопками. Петя снова одернул себя и запретил себе думать даже о составляющих Игоря Грома, вроде его сигарет и древесного одеколона с легкой ноткой бергамота, который он жадно неосознанно вдохнул, прижимаясь к широкой груди в беглом объятии. Парень вымученно застонал, скатываясь по стеночке вниз. — Ikke vær så dramatisk | Не драматизируй, — думая, что друг сокрушается по работе, ворчала стоящая рядом Фригг, выпуская жирное облако пара из одноразки. Девушка была поистине хладнокровной. По Петиному мнению, скорее отбитой, как в принципе и все, кто спокойно жрет мармеладки, стоя у недельного трупа. Но и сам он, собственно, исключением не был. — Kjenner du en forfatter som heter Igor Grom? | Ты знаешь писателя по имени Игорь Гром? — разбавляя тяжелую тишину, приглушенно спрашивает парень, спрятав голову в согнутых на коленях локтях. Вставать от грязной холодной стены совсем не хотелось. Забытая сигарета тлела в пальцах, все еще обтянутых медицинским латексом. — Hvem kjenner ham ikke? | Да кто о нем не знает? — фыркнула подруга, — Han er en av de beste detektivforfatterne i vår tid, min yngre søster er gal etter hans krimbøker | Это один из лучших детективных писателей современности, моя младшая сестренка сходит с ума от его романов, — Фригг оперлась о стенку, нависнув над Петей, и начала шутливо пинать его мыском ботинка, пытаясь растормошить былого веселого приятеля, но пока на его месте она видела угрюмую тучу. От воспоминаний о детях Петю снова замутило, и он ловко перехватил ее ногу, сжимая в болевой точке, отчего девушка зашипела, брыкаясь. Отпустив Фригг, Хазин пробормотал что-то нечленораздельное на русском, но уже отстрелявшаяся трасолог, обидевшись, ушла к машине, показательно занимая чужое место своим рабочим ящиком.

____

Ремонтом в квартире на Йенс Бьелкес-гате 43А занималась естественно Хельга — та самая родственница, с которой Игорь прожил в Норвегии остаток своего детства. Она, конечно, предлагала свое жилище в центре, когда Игорю пришло время сепарироваться, но ее названный сын из уважения и желания обрести что-то свое отказался от огромной монументальной квартиры, больше похожей на английский салон поэтов-декадантов девятнадцатого века. Она расположилась в одном из лучших районов — Грюнерлокке — в историческом здании, но мужчина купил эту — не менее большую, но более современную студию в Тойене, предоставив матери обустраивать в ней подобие обжитой квартиры в качестве альтернативы. Она как всегда перестаралась, и теперь, сидя за барной стойкой в темной, отделанной камнем кухне, Игорь глушил Хеннесси, катая бокал по ногатовой столешнице. Ему даже нравилось то, во что Хельга превратила обычный лофт, сделав его почти что готически-гротескным. Приглушенный свет лился из разномастных настенных светильников и пары торшеров, создавая далеко не романтичную, но точно мрачную атмосферу, в какой Игорь привык видеть свое пристанище. Тяжелый лофт более чем его устраивал минимальным количеством отделки, напоминая старые заводы все того же Грюнерлокка, по развалинам которых Игорь слонялся маленьким мальчиком, и которые теперь превратились в арт-пространства района, ставшего самым модным во всем Осло. И тем не менее просторная квартира оставалась таковой только на проектировочном плане. В действительности вся ее площадь была забита книгами, лежащими на полках, в стопках на полу и кофейном столике. Парочку Игорь, забывшись, положил на торшер, от чего каркас шляпы покосился. Различные вырезки, скинутая с кресел одежда, несколько дорогих шахматных досок, небрежно разложенных на все том же полу со скинутыми фигурами из камней или темного дерева — все это заполняло Игореву берлогу, не оставляя места для него самого. Ночной спонтанный акт алкоголизма происходил сразу по двум случаям: полный творческий кризис и роковая фраза Ракели про влюбленность. Очередной бычок отправился в стеклянную забитую до верха пепельницу, а бледный экран макбука, стоящего рядом, только нервировал уставшего мужчину, высвечивая все то же количество слов в строке статистики. Игорь откинулся на высоком стуле, остервенело захлопнул крышку и поджег еще одну, уже пятую сигарету за последние два часа. В голове было до пугающего пусто. Как продолжать писать, если уже давно остыл, если не цепляет, и все не то. Если беспокоишься совсем о другом. Он все сопротивлялся, судорожно пытаясь найти доказательства неправоты Ракели, и получалось хуево. Всегда честный с собой Игорь мерно загонялся в лживую ловушку самообмана, продолжая считать себя холодным и апатичным куском дерьма, способным только на свои книги. Это было просто, понятно и удобно, заново перекраивать систему жизни из-за одного маленького сбоя в виде случайно повстречавшегося криминалиста было, по авторитетному Игореву мнению, тупо. Но как показывала правдивая реальность, он уже битые полтора часа вспоминал Петины ладони на своей спине, его волосы, пахнущие сраной ванилью с легким флером пороха и скулил от тоски хуже соседского датского дога. К Пете тянуло вопреки Игоревым привычкам: ко всем своим пассиям тот остывал спустя какую-то неделю-две. Парень зацепил еще в первый раз, во второй и вовсе приковал танкерным якорем на дно черных глаз. Гром боялся знать, что он испытает в их третью встречу, но жаждал ее, противореча себе, также сильно, как и прошлые, тогда еще не осознавая этого влечения. Ополовиненная бутылка была бесполезной, Игорь на свою дурную голову очень плохо пьянел, когда нужно было специально забыться, и очень хорошо нажирался, когда делать этого совсем не стоило. Нестерпимо хотелось поговорить с кем-нибудь, но будить полночным звонком Ракель — значит признать поражение, чего Игорь, опустошенный, злой, но все еще гордый, делать не собирался даже под дулом пистолета. Интересно, а как выглядит Петя когда стреляет? Что ощущает? Только отдачу или азарт, эйфорию? Игорь громко застонал и ебнул стаканом об стол, чуть не расколов горный хрусталь. В голову снова лезли не те мысли, походя на манию. Поговорить было нужно, но не с Ракелью и не с Анваром так уж точно, следовательно, оставался только один человек, знающий Игоря как облупленного — Хельга, мудрейшая женщина, его названная мать, воспитавшая все самое хорошее, что еще оставалось в забитом ребенке. Должна же она как ни как объяснить, какого хуя творится, иначе Игорь свесит грушу и вздернется на ее крюке. Или застрелится, чтобы Петя потом склонился над его простреленной башкой и разочарованно вздохнул. Да блять… В балконную дверь настойчиво поскреблись. Пришлось пересилить себя, подняться и открыть. Большой серый кот, недовольно тряся задними лапами, переступил порог с пожарной лестницы в квартиру и, полностью игнорируя хозяина, продефилировал в кухню. Это чудовище совершенно ни во что его не ставило. Гром улыбнулся, наблюдая за серой задницей. Если и было что-то живое, что он действительно любил, кроме Хельги — это огромный комок самодовольства, прописавшийся в квартире четыре года назад. Они оба были с гонором, оставленные суровыми обстоятельствами за бортом социума, и приняли решение делить жилплощадь, получая друг от друга необходимое внимание и заботу. Игорь чувствовал себя кому–то нужным. В миску насыпали дорогущий канадский корм, который очень упорно втирала консультантка из зоомагазина через дорогу. Кот благодарно помурчал для проформы, остервенело вгрызаясь в еду. Гром сел обратно за стойку, спрятав спиртное — пить при вечно осуждающем взгляде рыжих глазищ такое себе удовольствие. Курить в квартире он тоже перестал, из уважения к кожаному дивану, который уже давно успел провонять, ибо Игорь грешил ленью выходить на лоджию, но он, стараясь искупить вину перед дорогой мебелью, недавно вызывал клининг. Он уже проебался, разведя очередной срач, хотя стоило поддерживать чистоту хотя бы квартиры, если уж он собрался превращать свой организм в помойку из кофе, алкоголя, Палл Малла и несбывшихся надежд. Вытряхнув в мусорный пакет окурки и отнеся чистую, одну из многих, распиханных по квартире, пепельницу на улицу, Игорь снова закурил, любуясь ночным двором с высоты третьего этажа. Он сел, несмотря на холод и свой чрезмерно легкий прикид в виде одних серых спортивок, и свесил длинные ноги сквозь решетчатые перила. Однажды, подобным, но зимним вечером, Игорь наблюдал северное сияние — достаточно редкое для Осло явление даже в сезон. Но тот год был удачен на хорошую погоду и количество погибших при сходе лавин туристов. Меланхолично рассуждая о концепции духовного очищения через мирские страдания, Игорь смолил свою, как он себе обещал, последнюю сигарету за день. Вернувшись в затхлую квартиру, он потупил взгляд в попавшуюся под ноги пешку и, потакая упертости, снова открыл макбук. Ничего нового в нем не появилось, поэтому Гром создал другой документ и начал спонтанно строчить неосознанные мысли и образы, засевшие в мозгу. Рандомная фраза, сказанная совсем недавно и теперь вспыхнувшая в сознании, запустив цепочку ассоциаций, перебила поток самокопания, и Игорь не мог не воспользоваться этим шансом. Кот, выжрав из миски все до последнего кусочка, успел обсохнуть, вымочив в мелких лужах только лапы, и вальяжно запрыгнул на стол, ложась рядом. Он игрался с выпавшим окурком, пока Игорь машинально почесывал засранца за ухом, не отняв руки, даже когда ее начали грызть. Озарение огорошило его как всегда неожиданно и очень вовремя, ободряя вконец помрачневшего мужчину. В четыре часа утра под "Devil In I" Игорь осатанело въебывал по уже несколько раз успевшей упасть груше. В новом черновике криминалистического романа на пока что четыре тысячи двести двадцать восемь слов был расписан книжный вариант Пети. Его образ начал отзываться уже и в подсознании, до этого оккупировав атрофированное сердце. Соседи уже накатали двадцать гневных сообщений в общий чатик по поводу громких стуков и музыки из седьмой квартиры, которые Игорь считал по звуку виндоусовской ошибки, стоящей уведомлением в телефоне. А кот, разлегшись на спинке дивана, смотрел на хозяина как на ебанутого, надменно вылизывая лапы от налипшей пыли.

____

Бледный размытый блин луны пробивался через городской смог, но ночь все равно была темной, промозглой и ебейше холодной. Иней, словно плесень в подвалах, начал поджирать концы тонких веток, а хрупкий лед корочкой покрывал неглубокие лужи. Зима, наплевав на осень, наползала все ближе. “Full Nelson” тихонечко шумел в ушах, не давая заснуть. Петя эксцентрично подпевал Фреду Дерсту, соглашаясь с каждой строчкой о несправедливом осуждении. Он старался больше не ассоциировать себя с депрессивным плейлистом, составленным еще в мятежные девятнадцать, но каждая песня отсылала на семейные проблемы и личные загоны, а если раньше это помогало сбросить злость, то сейчас веселило, ободряя. — You'll get knocked the fuck o-o-out! — отражаясь от белых стен пустой лаборатории, вторил наигранно писклявый голос Хазина. Петя не спал уже больше суток, постепенно превращаясь в неконтролируемого подростка в пубертате, и держался на адреналине естественном и том, что плескался на дне второй ополовиненной банки одноменного энергетика. Фригг, вовремя заметив, уже вытаскивала опасно перевесившегося проветриться друга из окна, который решил подымить, не тратя время на поход до курилки. Петю жутко несло, как под спидами, это был защитный механизм от стресса и недосыпа. Он зачем-то вспоминал скучную лекцию про синтез норадреналина, происходящий в задней части гипоталамуса, благодаря которому он еще держится на ногах. От воспоминаний строения человеческого мозга у него неприятно зачесался его собственный из-за сработавшей психосоматики. С вызова к дому в Нордстранде, куда Хазин прибыл в восемь вечера, прошло пять с половиной часов, за которые баллистик снял отпечатки со ствола, пробил пальцы по базе данных, опознал и подтвердил все пули, внес их в реестр, заебал отдел криво переведенными шутками, с которых он сам же и ржал, и настрочил отчет. Теперь он убирал лабораторию с чувством выполненного долга и глубочайшей заебанности и мечтал поскорее оказаться дома в небольшой уютной квартирке у парка. Он почти дособирал злоебучий книжный шкаф для своей обширной коллекции рабочей литературы и прочего чтива от анатомических атласов и технических энциклопедией до основ профилирования, Хокинса, Мураками и Толкина в перемешку. Заглянувшая к нему Фригг с двумя коробками еще горячего вока, надеявшаяся успокоить бесоеба едой, отсрочила уход еще на двадцать минут в угоду жрачки, к тому же и за чужой счет. Бьёрн, такой же жутко уставший, зашел чуть позже за реактивами и картинно покрутил у виска, лицезрев крутящегося на офисном кресле Петю. Он старался не улыбаться, строя из себя серьезного наставника, но трасолог тут же побледнела, увидев старшего криминалиста и испуганно пискнула — за нарушение техники безопасности им может нехило влететь. Хазин, переживающий новый приход гиперактивности, все-таки доигрался и ебнулся на плитку задницей, отвлекшись на рыжую макушку Бьёрна в дверном проеме. Красная короткая стрелочка на циферблате с лесным мотивом, больше напоминающим болото или топь, переползла на второй час ночи. Затем, словно им тут всем медом намазано, в третью лабораторию, под табличкой которой висел стикер с цирковым шатром, наклеенный вторым старшим криминалистом — Оскаром, зашла Катрина, о чем сильно пожалела и переглянулась с Бьëрном одинаково заебанными взглядами. Убивая все надежды и мечты, женщина сообщила: — Pausen er over, vi har et bankran | Тихий час окончен, у нас ограбление банка. После ее слов Фригг беззвучной акапеллой заорала вместе с еще не вставшим с пола Хазиным. Старшие только сочувственно посмотрели на них. Последний раз они спали два дня назад и, окончательно вымотанные кейсом Изабеллы, в рот ебали несостоявшегося грабителя, решившего прострелить круглосуточный банкомат. Но не менее уставшая суровая Катрина ободряюще рявкнула на весь отдел, моментально пробуждая нездоровое желание жить. На быстрой планерке в темном конференц-зале в конце коридора, который все прозвали камерой пыток за постоянную духоту в помещении, им, как ясельной группе, рассаженной через стул, показали видео с камер наблюдения. Через черно-белую рябь маленькими точками-вспышками вырисовывалось десять выстрелов, но Петя не был уверен, что посчитал точно. Молодой, явно невменяемый, по мнению Катрины и Бьёрна, и просто ебанутый, по мнению прыг-скок команды из Пети и Фригг, человек в лыжной маске, зашедший в одно из круглосуточных банкоматных отделений "ДНБ", доставл нечто напоминающее пистолет и принялся расстреливать АТМник. Высадив обойму, он опомнился и споро смылся через панорамное окно-витрину, заслышав вой охранной системы. Прекрасный кинематограф в три часа ночи для полумертвого баллистика, освоившей дельфиний сон трасолога, просто статичного Бьёрна, мечтающего уехать на своем стареньком гольфе куда-нибудь в отпуск на Фьорды, и вымотанной скорбящей матерью Катрины, задачей которых было найти мужчину, скрывшегося с места преступления. Петя обозвал его цирковой ареной. — Stoppe | Останови, — неожиданно попросил Хазин. Видео замерло на моменте, где стрелок разворачивается боком, держа оружие в идеально просматриваемом угле. Баллистик долго вглядывался и даже подходил к белому полотну ближе, стараясь не закрыть проектор. — Да ну, блять, — Хазин не хотел верить увиденному, списывая ошибку на усталость. Но зная себя, как бы он ни заебался, свою работу он выполнит идеально в любом состоянии, — er det en jævla Tsjekkoslovakisk Skorpion vz.61?! Hvor fikk han det fra? | это ебанный чехословацкий скорпион vz. 61?! Где он его достал? — Петя от всей души охренел, признав автоматический пистолет для танкистов, который активно использовался в гражданских войнах маленьких, но очень кровожадных Югославии и Чечни, а также в горячих точках постсоветских пространств. В том виде, какой был в руках грабителя, — в их случае скорее мародера — пистолет уже давно не производился, замененный компанией CZUB на более современные прототипы, такие как “Laugo” две тысячи второго, которые теперь закупает министерство обороны Чехии, но уже под названием “EVO III” по определенным причинам. — Under Fløyelsskilsmissen fant mange flyktninger fra Sør-Slovakia tilflukt i Norge | Во времена Бархатной революции многие беженцы Южной Словакии нашли пристанище в Норвегии, — Бьёрн, сидевший на заднем ряду у проектора, открыл небольшой урок истории, — mange av dem hadde med seg suvenirer | многие из них привезли с собой сувениры, — он вспомнил, но не стал рассказывать, как девять или десять лет назад команде саперов пришлось изымать два ящика “М-69” и ”М-53”, тоже шестидесятых, обнаруженных в фургоне заброшенного на окраине грузовика. Живущие поблизости люди более тридцати лет проходили мимо машины, даже не подозревая о ее убийственном содержимом, пока одна пытливая девочка не влезла во внутрь, забрав себе как трофей серую грушу. Еще зеленый, только выпустившийся Бьёрн долго блевал неподалеку от разорванного на части маленького тела. — Med tanke på at han tømte hele magasinet, var det bare baken igjen av våpen | Учитывая, что он выстрелял весь магазин, из оружия у него остался только приклад, — Петя занял себя простой аналитической деятельностью, — jeg tror at disse kulene er fra "PM", de er av større kaliber | думаю, пули от “ПМ”, они больше по калибру, — он отлип от экрана и начал нервно расчесывать ладонь, огрубевшую от химии. Отмершая кожа отслаивалась мелкими чешуйками, которые Петя методично сдирал, задумавшись. Новые данные подстрекали постоянно анализировать, просчитывать и предполагать, делать все, чтобы сознание не останавливалось, а только еще сильнее разгонялось, вытесняя другие мысли. — Vi så på en tegneserie, og nå går vi en tur | Мультик посмотрели, а теперь гулять, — заметив Петин выпад из реальности, начальница потрепала его по голове, — la oss pakke sammen og dra | пакуемся и выезжаем. Соскребая себя со стульев, казавшихся сейчас не такими уж и грубыми, как обычно, они один за одним покидали камеру пыток, направляясь к раздевалкам. Петя, от греха подальше посаженный в фургоне вперед к Катрине, безостановочно орал "I Don't Wanna Be Me", получив доступ к магнитоле. Никто не жаловался: у него получалось хорошо, а басы кое-как поднимали сдохший боевой настрой, тухленько провонявший в салоне гнетущей атмосферой. Только баллистику одному весело и было, то ли от музыки, то ли от протекающего чердака. К тому времени, как они доехали, у банкомата образовалась людская каша из дежурных, оцепивших периметр, и немногочисленных жителей, взволнованных ночным шумом. Фригг бесслезно плакала по растоптанным и так жутко смазанным из-за прошедшего дождя потенциальным следам. Петя ее печали не разделял — ему собирать десять преферансов и, походу, отпиливать некоторые куски металла от раскуроченной машины. На свою синенькую "Макиту" Хазин уже успел наклеить пару стикеров с членами. В помещении всюду было разбросано стекло. Баллистик благодарил Хамингью, что этот клоун не стрелял в него, а просто разбил при побеге. В противном случае пришлось бы долго и кропотливо клеить осколочки на бумагу, как пазл для психов, собирая узор выстрела. Петя сразу пошуршал в белом скафандре с болгаркой наперевес к остаткам банкомата, уже приметив застрявших бронзовых мух. Его ждало методичное выпиливание квадратиков разной величины от основного корпуса и целой дверцы с торца, и он, найдя припрятанную розетку, обесточил банкомат. Пришлось вырывать ее с корнем — она была запломбирована на случай попытки незаконного обесточивания. Теперь уж, занявшись методичной работой, можно было проиграть внезапно напомнившему о себе рациональному сознанию, не связанному с работой, побежденно рассуждал Петя. Ситуация располагала, и можно было вдоволь думать и о Игоре, и о его глазах, и о голосе, и о росте, и о чем там еще думают влюбленные подростки. Хазин чуть не распилил себе ладонь, когда понял, что сейчас ляпнул у себя в голове. Болгарка была отложена нахуй подальше, а парень в позе мыслителя с очень сложным лицом отсел на пыльный пол, грызя дужку от защитных очков. Осознать влюбленность в четыре утра, распиливая АТМник — это уже новый виток сюрреализма в жизни Петра Юрьевича Хазина. И ладно бы это была Ракель. Там все понятно: виделись один раз, девушка яркая, бойкая, приворожила влюбчивого Петеньку, охочего до таких барышень, которым палец в рот не клади, — но Игорь? Дело даже не в поле, этим вопросом Петя себя не ебал с девятого класса. Чем так зацепило — вот таинственный грааль. Уход в отрицание в планах тоже не числился, в отношении себя он был честен, но все же не мог понять, почему так поздно выяснил такую как бы важную вещь? Что он знал об Игоре? Он приходит в одну и ту же кофейню уже седьмой год, живет в Норвегии вовсе семнадцать, если опираться на его скупые рассказы о себе. Имеет явно очень узкий круг общения, по словам однокурсников, и является писателем. Не ебись каким, между прочим, Хазин навел справки, Википедия не пиздела: Игорь Константинович Гром — норвежский писатель-публицист, прославившийся серией детективных романов, написавший также отдельные книги-триллеры "Spillet", "Gjenoppbygging" и "Stemme". Петя не помнил статью полностью, больше тогда разглядывая фотографию, чем текст. На ней совсем молодой, еще моложе Пети, Гром искристо улыбался, держа стеклянную статуэтку Букеровской премии за свой первый англоязычный роман "Pestilence", как значилось в аннотации под фоткой. Но в Википедии не говорилось о его мягком, надсадном, действительно похожим на далекий гром голосе, приятно рокочущем в ухо, отчего мурашки рассыпаются от лопаток до задницы. Не указали и про привычку чесать правое ухо, обворожительно хмуриться, про шрам на брови, про шкодливый характер. А нет, это добавили. Петя одновременно знал больше интернета и не знал ничего. Мучительно хотелось снова обнять его, на чуть подольше, покрепче, прижаться к широкой груди, едва доставая макушкой до щетинистого подбородка. Он наверное жутко колючий, если прислониться губами. Пете стало до удушливого жарко в белом легком комбинезоне в прохладном продуваемом с улицы помещении. Мысли бежали быстрее, чем он мог их догнать. Что там, блять, играло в наушниках? "Спрятавшись в убежище кабинки, какие представляешь ты картинки?" Абсолютно похуй, что песня про другое, — Хазин, распластавшись у разьебанного банкомата, представлял, как Игорь целует его, спускаясь на шею, и прижимает к себе своими огромными ладонями, залезая под ремень узких джинс. Он же запросто может взять две его руки в свою одну, и Петя станет совершенно беспомощен. Его раскатают на простыне, как бабочку энтомологической булавкой приколят. На губах, своих и чужих, обязательно ощущалась бы Аляска с ванилью. — Alt er bra? | Все ок? — поинтересовалась подошедшая Фригг, увидев друга, как прибитого пыльным мешком. Хотелось кричать от того, насколько все не ок, но баллистик, собрав себя по кусочкам, взял болгарку и привстал на корточки, надевая очки. Упираясь взглядом через желтые линзы, превращающие синий бок машины в зеленый, парень отсчитал от одного до пяти и обратно, надеясь, что эта мантра его спасет. Нахуй недосып, просто нахуй. — Jeg er i seriøst trøbbel, kjær, veldig seriøs. | Я в жопе, подружка. В полной. — Он тяжело вздохнул и врубил "Макиту", остервенело грызущую кусок за куском. Фригг продолжила считать, что его мысли поглощены работой, и ушла в другой конец зала, пожимая плечами. Выпытывать у Пети сейчас что-то было бесполезно, и пока он сам не сварится в котле переживаний, чтобы после прийти и заныть о гложащей его проблеме, девушка будет смиренно ждать. Птички, еще не перекочевавшие на зимовку из прилежащего маленького садика, вовсю щебетали в сумерках, приветствуя раннее утро пятницы. Эксперты только закончили вычищать банкомат снизу вверх — одна пуля отрикошетила в потолок и Пете пришлось лезть на стремянке и разбирать гипсокартонные пластины, чтоб пробраться к засевшему в железной балке снаряду. Его чуть не ебнуло током от вездесущей проводки, на похуях закрепленной дешевой ремонтной бригадой. Отмучившись, всей командой было принято решение курить — долго и обстоятельно, — и они вышли в ледяной сумрак из грязного раскуроченного помещения. Петя даже стрельнул у постового, оставшегося с начала вызова и уже давно спящего на ходу, похожую ментоловую дрянь, но не докурил половины. Дешевая симуляция Игорева импорта больше горчила, чем морозила. Он выкинул ее и разочарованно поджег свой кретек. Все мечтали поскорее увезти в отдел хлам, уважительно называемый уликами, и расползтись по норам спать как минимум четырнадцать часов. Но как бы сильно не хотелось домой, священный перекур был в данной ситуации выше по приоритету. В глухой переулок заехал "опель" — не гражданская машина, скорее рабочий автомобиль, — и, нарушив смертную тишину шести утра, рычал неисправным движком, планомерно двигаясь к фургону. Толпа ужасно злых криминалистов проводили машину полными ненависти и презрения взглядами, а после потеряли к ней всякий интерес. Как оказалось ненадолго: из тачки, неаккуратно поставленной боком на другой стороне узкой дороги, вылезли два паренька в галстучках и двинулись к ним, сонно зевая, чем только удвоили поток обращенной на них злости. Они уверенно подошли и сухо поздоровались с Катриной, которой было глубоко похуй кто они и откуда, и, прекрасно это улавливая, перешли сразу к делу, отводя в сторонку перетереть. Петя, Фригг и Бьёрн насторожились. Замерли в готовности отбивать начальницу, а заслышав ее возмущение, задумались куда прятать возможные трупы. Петина третья за раз сигарета дотлела до фильтра и обжигала пальцы, но околевшие руки этого не чувствовали, а он не обращал на нее внимания. Он слишком устал для боли и сопутствующих ей эмоций, но стоявшая рядом чуткая Фригг хлобыснула его, опять залипшего, по руке, чтоб он благополучно уронил бычок. Катрина на повышенных тонах обкашляла что-то с галстучками и вернулась. Да простит их всех бог, в которого они не верили, но лучше бы не возвращалась. — Disse jævlene | Вот эти ебланы, — она показала фак на манер указательного пальца в сторону недавних собеседников, — sa at vi ikke har rett til å beslaglegge bevis uten tillatelse fra banken | сказали, что мы не имеем права изымать улики без разрешения банка, — по ее лицу сложно было понять эмоциональную окраску новости. Женщина яростно размышляла, собирая на мозговую деятельность все оставшиеся силы, и ее глаза становились безжизненными, игрушечными. Бьёрн, давно знакомый и работающий с Катриной, возвел очи горе — закатил глаза, догадываясь, что будет дальше. — Jeg ber deg, ikke si det | Пожалуйста, не говори этого, — взмолился он. Ничего не значащий крик души никак не мог повлиять на складывающуюся ситуацию, но не испустить его мужчина не мог, дав слабину железной выдержке. — Og nå må vi vente på en offisiell representant | И теперь нам придется ждать официального представителя, — завершила свежую новость начальница, тяжело выдохнув облачко пара на мороз. Бесконечный день, полный конченных событий, все никак не хотел кончаться, удерживая команду Катрины в своих склизких ручонках. Как только они думали, что вот-вот выскользнут из них, пальцы сильнее сдавили уставшие тельца, зажатые в тисках положения. — Dra til helvete! | Пошли нахуй! — Фригг специально заорала на весь переулок, дабы ее недовольство услышали все и каждый. — De har ingen rett til å bremse etterforskningen | Это они не имеют права задерживать следствие, — в ее словах было рациональное зерно, которое удачно склевывали капиталистические коррупционные жирные вороны. Им действительно не позволялось изымать собственность самого крупного банка Норвегии без должного на то разрешения, только из-за того, что один из генеральных директоров был хроническим параноиком, имеющим определенные связи в полиции, которыми очень часто и необоснованно пользовался, помогая покрывать свои незаконные махинации. А так как на вызов приехал не отдел ограблений, уже знакомый с условиями, а убойный, просто потому что быстрее всех среагировал, у CEO поджалось очко. Ни Катрине, ни ее команде дела не было до офшоров и транзитов в Боливию и вряд ли они бы смогли доказать теневые транзакции по куску банкомата и горстке пыли, но хрен ты это объяснишь начальству. — Jeg forsto det ikke | Я не понял, — Петя проснулся и вклинился в обсуждение, — og hvem er det da? | а это тогда что за бакланы? — он выцепил часть про официального представителя и интересовался кем являются галстучки из "опеля". — De er avskum på ærend | Гонцы на подсосе, — пояснила начальница, — de er angivelig ikke kompetente i denne saken | они якобы не компетентны в данном вопросе, — галстучки скривились и противно закрысятничали в углу, поглядывая на группу. Петя немного задумался и взгляд его сменился с сонного и отрешенного на дикий. Криминалисты мгновенно напряглись, ожидая от баллистика очередного ебанутого выпада, и поплотнее встали кольцом вокруг него, но тот стремно улыбнулся и аллюзивно высказал: — Før i tiden fikk budbringere som brakte dårlige nyheter hodet kuttet av | Раньше гонцам, приносящим плохие новости, отрубали голову, — он полоумно покосился на ящик с "Макитой". Катрина уловила посыл и встала рядом с болгаркой, приперев крышку ногой, что послужило причиной разочарованного лица Хазина, и он опять сник, положив голову на плечо трасологу. Стоять бесполезно и энергозатратно в их положении. Все еще раз обматерили этих говнюков — Петя снова виртуозно выебнулся великим русским, вызвав растерянное непонимание у банкиров, — и заползли в фургон, распластавшись по креслам. Бьёрн на переднем лег на торпеду, подложив свою потертую кожаную сумку под голову, и переключил радио на тихую волну с джазом. Фригг развалилась на два сидения сзади, и Петя, завернувшись в две куртки, свою и запасную, упал ей на колени, моментально вырубаясь. Катрина завела машину и включила обогрев.

_____

Жгучая решимость и почти выкипевший из турки кофе — главные причины функционирования Игоря после бессонной ночи, проведенной в критических размышлениях. Он вдоволь отмутузил грушу, сбрасывая в песок злобу, и, закончив акт самокопания и ненависти, твердо решил ехать к Хельге за родительским советом, пока она не ушла на работу. Для этого стоило привести себя в божеский вид — мама не оценит сонное ебало с перегаром, заявившееся к ней с утра пораньше. Нотации женщина читать умела и любила, но Игорь не горел желанием выслушивать их, прекрасно осознавая свое детское поведение. Ледяной душ окончательно прочистил забитую голову. Настроение немного поднялось с отметки "беспросветный пиздец" до "можно вывезти". Он даже приоделся по случаю, неторопливо копаясь в гардеробной, — выгладил в порыве релаксации шерстяные брюки, чуть не спалив их, и накинул поверх бессменного черного, как говорила Хельга, "траурного" бадлона теплую рубашку. В коридорном зеркале на него смотрел выбритый молодой человек, двадцать минут назад бывший сорокалетним прожженным алкоголиком, и довольный проделанной над собой работой Гром, мысленно зачеркнув все пунктики в списке "вменяемый внешний вид", открыл коту окно и вышел на лестничную клетку, запахивая полы пальто. Хельга работала дизайнером в популярной сети норвежских бутиков, раскрутив его в девяностых буквально из ничего, чем заработала немалую популярность и известность среди акул моды. Она имела множество связей, входила в состав городской негласной элиты и одевала первых лиц государства, подтверждая слоган своего модного дома: "Мода правит миром". Именно от нее Гром научился навыку заводить полезные и крепкие доверительные связи, не обременяя себя ненужной дружбой. А еще Игорь, с детства приученный к чувству стиля и не имеющий предрассудков, так же ради разнообразия, и конечно же в очередном порыве устроить информационный шум, выступал по нередкой маминой просьбе моделью на парижских неделях моды, злорадствуя от завистливых взглядов остальных натурщиц и натурщиков, смотрящихся на его фоне цветным шумом. Инстаграм, который за Игоря вела тоже Хельга, взрывался от свежих фотографий, и половина населения Норвегии засоряла Грому личку всевозможными предложениями, вплоть до руки и сердца, отчего они с мамой, подвыпившие в отельном номере, ржали полвечера, разгребая директ. Мама бесслезно оплакивала упущенную возможность отдать сына в модельное, не разглядев в худоватом высоченном подростке такой потенциал, но уважала выбор Игоря. Ее студия естественно находилась так же в Грюнерлокке, буквально через дорогу от дома. Иногда квартира казалась вторым коммерческим помещением из-за мастерской на полплощади. Игорь завел свою "тойоту". Безмерно обожаемый “авалон”, перегнанный прямо с родного японского завода, который Гром смог позволить себе с премиальных денег. Он неспеша выплыл из узкого двора, словно акула, бороздящая свои просторы океанического космоса. По еще пустым улицам он доедет за пятнадцать минут и потому было принято решение забежать в Макдоналдс за креветками для матери. Он наверняка разбудит ее раньше будильника настырным трезвоном дверного звонка и придется откупаться едой. Осло просыпался, сбрасывая ночной морок, и одевался в затяжные свинцовые ноябрьские тучи, от которых никогда не ожидаешь, — пойдет дождь, снег или все вместе. День обещал быть тихим, если пиздливая чуйка не подводила его снова.

_____

Мучаясь на грани сна и реальности, Петя не успевал осознавать калейдоскопы мыслей, явлений, образов и фраз бесконечным конвейером подкидываемые уставшим возбужденным сознанием. В фургоне было душно. Пришлось встать. Беспокойство и зыбучий страх, из ниоткуда возникшие, не давали заснуть до конца. Он скинул куртки, как капустную шкурку, прилипшую к вспотевшему телу. Из магнитолы шипел Синатра, аккомпанируя храпу Бьёрна, а полудремавшая Катрина, заметив в зеркале заднего вида движение, спросила, куда Петя намылился. Он помахал пачкой и максимально тихо открыл сдвижную дверь, выходя курить. Холод мгновенно заполз под ворот свитера, морозя мокрую кожу, но это было Пете только на руку — так он не уснет снова. Галстучки, тоже спрятавшиеся в своем говененьком "опеле", подозрительно покосились — Петя многозначительно показал им средний палец и ушел в проулок неподалеку, скрываясь от тупой слежки. Кирпичная стена завода, затеганная неумелыми граффити, впивалась кладкой в лопатки, Петю это не волновало. Опираясь на нее, он все еще пытался различить реальность и мутный сон, прокручивал и отделял в преждевременной памяти события прошлого от вымышленных, спроецированных как каркас будущих кошмаров. Почти поджигая никотиновую палочку негнущимися пальцами, боковым зрением, отлично развитым при постоянной стрельбе и никогда не подводящим меткого Хазина, он уловил слева сумбурное движение, несмотря на едва разлепленные глаза, на уголках которых собрались капельки сонных слез. Из подвальной ямы выползал человек. В гребанные пол восьмого в пустом нежилом проулке. И хуй бы с ним, в городе полно нариков и просто ебнутых, — это Петя уже успел выучить на своём опыте, прогуливаясь выходными днями по центру. Но если бы не торчащий из под короткой замызганной куртки, найденной видимо в том же подвале, угол стального приклада, различимый на фоне кислотно-зеленого полиэстера, и кое-как запиханная в карман лыжная маска, Хазин на него даже внимания бы не обратил. Тело рефлекторно подорвалось, забив на недосып. Затуманенный рассудок оперативно протрезвел, и Петя двинулся за внезапно объявившимся клоуном, из-за которого они не спали и не жрали, собирая на гада компромат. Осознав, что эта недалекая тварь всю ночь просидела у них под носом, и Фригг наверняка смогла бы его найти, если б не чертовы зеваки и дождь, Петя приударил еще сильнее, вывозя на адском гневе. Парень дернулся, вовремя заметил преследование в отражение черной витрины на диаметральной стороне перекрестка и помчался, как с низкого старта, но Хазин был быстрее. Он снес его на ходу тараном так, что скорпион выпал из-за пазухи на тротуар, стуча железом, будто игрушечный. Грабитель забрыкался, как перевернутый таракан, пытаясь скинуть криминалиста с себя. У Пети ничего с собой не было кроме телефона, пачки кретека и зажигалки, которую тот сообразил зажать в кулаке, в попытке приумножить силу удара и эффективнее вырубить стрелка. Спойлер к жизни — это не сработало: парень удачно вмазал по челюсти, дезориентируя Петю на долгие пять с половиной секунд, и выполз из под легковесного баллистика, откидывая ногами на асфальт. Далеко убежать у него не получилось, криминалист быстро оклемался и, как гончая, погрызанная, заебанная, но от того еще более опасная, тут же вскочил на ноги и продолжил гнаться за повернувшим на другую улицу преступником. Он петлял по знакомым ему переулкам и дворам, заставляя Петю путаться в поворотах, и в конце концов ему удалась эта авантюра: Хазин повернул не туда, но продолжил бежать. Остановившись на мелкой аллее, Петя покрутил башкой во все возможные стороны, доставая телефон. Нужно было срочно звонить Катрине, просить оцеплять район, потому что Петя долбоеб, не пойми чем думавший, подрываясь за придурком. Он зашел за колонну ближайшего здания, серого и старого, опираясь на нее, чтобы отдышаться. Пальцы криво тыкали на плохо реагирующий от холода экран, вводя необходимые пять цифр, а легкие жгло огнем. Хазин дышал словно загнанная лошадь. К спине прилип дурацкий свитер с крупной вязкой, объемное горло которого начинало давить. — Denne kniven vil stikke deg i nyrene hvis du prøver å arrestere meg | Этот нож вонзится тебе в почку, если ты попробуешь задержать меня, — дрожащим голосом сообщили со спины. В бок ощутимо впилась заточка, ржавая, с ручкой из изоленты, а руку с телефоном вывернули и заломили. Петя опешил, выматерился и порывисто дернулся, но лезвие вспороло свитер, острием вонзаясь между вязаным узором, полося по коже. Пришлось быстро успокоиться. Давление ножа не уменьшалось, разрезая теперь ничем не прикрытый бок подвздошной кости. Он пока не чувствовал крови, потому что она была одной температуры с телом, но ощущал, как первые капли затекают под ремень. Парень, зажав его между собой и колонной, отобрал телефон, а после толкнул Петю коленом, намекая двигаться вперед. Они вышли из-под колоннады и двинулись к столбам велосипедной парковки. Бок начал пульсировать, порванный свитер мокнуть от редкой крови, а Петя судорожно думать. Как бы он ни извернулся, гаденыш вспорет ему живот, в плохом случае задев бедренную артерию, и Хазин просто напросто истечет кровью. Рука в жесткой хватке начала затекать. Птички продолжали петь, а маленькая улица с разваливающимся зданием оставалась мертвой. Только он, птички и мудак с заточкой у его почек. — Stå her | Стой здесь, — приказал стрелок, уперев баллистика лбом в столб дорожного знака. Петя не видел, что делает мразь за его спиной, но слышал звон ударяющегося провода об железные прутья велостоянки, который отражался на всю округу. Потом вокруг шеи и руки, до того заломленной, но теперь специально прижатой к яремной вене, обвился трос, одним кольцом за столб и другим под челюстью, и Петя услышал, как защелкивается замок прямо под его ухом. Нож исчез, и Хазин испуганно отскочил в сторону, больно ударяясь головой и хватая ртом воздух. Он понял, для чего ему подставили руку, и быстро вытащил пальцы из тугого кольца, забив на содранную кожу, освобождая место для сдавленного горла. Петя ранеными пальцами нервно выправлял ворот свитера, зажатый удавкой, но больше места от этого не образовалось — шнур все еще давил на кадык. Сзади послышались торопливые шаги перерастающие в бег. Сука приковал его к столбу и смылся с его телефоном, оставив в пустом безлюдном закутке. Из небольшой раны подтекало, не сильно, но неприятно — кожу уже стягивало запекшейся кровью. Этот день никогда, блять, не кончится.

_____

Игорь сбросил скорость и повернул в проулки, по которым можно было гораздо быстрее добраться до маминого дома, чем ехать по главной и собирать все светофоры. Навстречу бежал странный парень с зажатым в трясущихся ладонях телефоном в смешной дутой куртке. Она была пыльная и грязная, из кармана что-то выглядывало, Игорь не присматривался. Очередной нарик оклемался рано утром от холода и, собрав манатки, смывался из людного района до того, как он проснется. Центр все еще славился своими шнырями, выкурить которых не помогают даже постоянные рейды полиции. Поставив машину у старой колоннадной церкви, Гром вышел нервно подымить. На улицу начали выползать первые редкие жаворонки, спеша по очень важным им одним делам, а Игорь стоял и курил, никуда не торопясь, смаковал первую сигарету и отрешенно наблюдал улицу. Он обдумывал предстоящий диалог с Хельгой и слабовольно рассуждал смыться обратно домой, забыть все, как страшное видение, внезапно разыгравшееся либидо, и уснуть мертвым сном на неразложенном диване, подкладывая под голову завернутую в тряпку "Криминалистика сегодня". Может быть он действительно спутал очередной легкий интерес с какими-то более серьезными чувствами, каких наверное никогда не испытывал, и сейчас, переступив порог маминой квартиры, он в очередной раз осознает свой идиотизм, посмеется и, оправдывая ранний визит тоской по родственнице, позавтракает с ней какой нибудь веганской лабудой, на которую та подсела в последнее время, а затем проводит до работы и, может быть, посидит там пару часов за ресепшеном, как в детстве. Флешбеки с Петиным участием разбивали надежды и предположения в пух и прах. Засим внимание привлекла фигура с другой стороны церкви, неестественно скрючившаяся у столба. Она странно возилась, будто бы приклеенная к знаку. Можно было списать на очередного торчка, ловившего новый приход, но Игорь поймал блеск велосипедного металлического замка в отсвете небольшого худенького лучика на уровне шеи и решил подойти ближе. Затем заметил вспоротый бок, помятую белую пачку Джарума, почти выпавшую из заднего кармана джинс, услышал сдавленный русский мат и, сложив два и два, ускорил шаг. Вспомнишь солнце… Петя стоял на носках чтобы не удавиться замком и ощупывал рукой рану, шипя от боли. У Игоря от этой картины внутри что-то отмерло и заморозило внутренности, когда он увидел красное на белом худом боку. Он неслышно подошел со спины из за чего Петя испуганно дернулся. — Блять! — громко выкрикнул парень, когда почувствовал руку на затекшем плече. Она обхватила крепко, но не больно. На секунду ему показалось, что стрелок передумал и пришел его порешить. Но последующий взволнованный голос отбил мысли о гаде напрочь. — Ох, и как же тебя угораздило, маленький… — Игорь обошел его, оглядывая на предмет других ранений, но кроме испуганно-охуевающего взгляда и стесанной скулы ничего не нашел. Петя медленно осознавал стоящего перед собой мужчину. Один глаз был вовсе прикрыт — парень саданулся им об столб. Пришлось поднять голову выше, скорчившись от резкой боли из-за давящего на кадык железа. — Игорь?.. — Хазин неверяще уставился ему в лицо и начал щипать себя за уязвленный бок, думая, что ему мерещится от нехватки кислорода. Порез уже не чувствовался, вокруг него бегали холодные мурашки. Парень прищуренно вглядывался в голубые глаза, полные тревоги, скрытой в нахмуренных бровях. Если это и был кайф от асфиксии в виде интересных галюнов, Петя начинал понимать извращенцев. — Игорь, Игорь, — подтвердил мужчина, — успокойся, ты что творишь?! — он заметил, как Петя начал мазахистично ковырять бок. Пальцы по фалангу измазались в крови. — Я думал, ты мне померещился от удушья, — руку отняли, зажимая в теплой ладони, и Петя, выпав из адреналинового анабиоза, поняв, насколько замерз. — Как ты тут оказался? — поинтересовался он, пока Игорь осматривал бок, присев на корточки, и прикидывал, есть ли у него хотя бы перекись в машине. Вроде как он недавно покупал дорожную аптечку. Надежда на собственную вымершую рачительность была, но очень маленькой. — Такой же вопрос, Петь, какого черта ты прикован к столбу "стоянка запрещена" со распоротым боком в восемь утра в Грюнерлокке? — он испытующе уставился снизу вверх на расслабившегося Хазина, который уже немного плыл и глупо лыбился. Ощущение полной безопасности окутывало его побитую тушку, отчего он окончательно забыл и недавний смутный кошмар, и ебанько с заточной. — Будни, — смеясь, ответил он, — это долгая история про банкоматы, следы и чувака в дутой куртке, — изложив ключевые слова, Петя резко вспомнил и снова дернулся, — бля, бля, дядь, можно одолжить телефон? Мне пиздец срочно нужно позвонить начальнице, — Игорь без вопросов достал мобильник и, набрав продиктованный номер, передал трубку Пете, а сам ушел к машине за аптечкой. Последние две цифры рабочего номера Игорю были хорошо знакомы. Этот номер он скорее набрал по памяти, нежели слушая Петино шипение. Со сбитого рассказа, быстро вспомнился ошибочно принятый за нарика суетливый парень и очень захотелось догнать его, но полуобморочный Петя конечно же перевешивал чашу весов. Полная новенькая аптечка нашлась в багажнике. Спустя три гудка, — константа Катрины, если она не берет через три гудка — случилось что то очень страшное, — из динамика раздалось сонное женское ворчание, и Петя, не теряя ни секунды, затараторил: — Katrina, Katrina, Katrina, ring IT-folket raskt og be dem spore telefonen min før denne klovnen slår den ut | Катрина, Катрина, Катрина, срочно звони айтишникам и проси их отследить мой телефон, пока этот клоун его не вырубил. В трубке послышался недовольный бубнеж Бьёрна. Видимо звонок случайно поставили на громкую. — Petya, er det deg? | Петя, это ты? — начальница едва узнала своего баллистика, совсем забыв, что он недавно вышел, — Hva slags klovn? | Какой клоун? — она не понимала, о чем с пеной у рта говорил парень. — Den som skjøt minibanken, блять | Тот, который расстрелял АТМник, блять, — крича, объяснял Хазин. — Jeg så ham krype ut av kjelleren og jage ham, men han lenket meg til en stolpe og stjal telefonen min! | Я увидел, как он выполз из подвала, и погнался за ним, но он приковал меня к столбу и спер телефон! — Он пересказал недавние события и добавил: — Telefonen min er fortsatt med geolokalisering slått på, ikke vær dum! | Мой телефон пока что с включенной геолокацией, не тупи! — вернувшийся Игорь услышал половину рассказа. Он уже начал обрабатывать рану, сев на корточки, от чего Петя тихо шипел. — Forstått. Hvilken tilstand er du i? | Поняла. Что с тобой? — начальницу очень волновал момент про столб и шипение на фоне. — Alt er flott | Все заебись, — уверенно заявил баллистик, но тут же выругался уже от защипавшей раны, — men det ville være flott om du kunne sende noen med vinkelsliperen min | но было бы классно, если бы ты послала кого нибудь с моей болгаркой, — добавил Петя. Картина важно угукнула и скинула звонок. Петя быстро прислал смску со своей геолокацией. Он отдал телефон в протянутую руку, следя скошенными глазами за тем, как тот исчезает в заднем кармане брюк, и кое-как наклонился, посмотрев на Игоря у своих ног. Тот с очень серьезным внимательным взглядом вытирал кровь, размазанную по всему боку влажными салфетками. Теплые пальцы подлазили в порванный свитер, а потом его и вовсе додумались задрать, отчего стало очень холодно, и Петя весь сжался, чувствуя, как мурашки встают дыбом на пояснице. Ладони придерживали, ощущаясь раскаленным железом, одна полностью легла на ремень брюк, фиксируя. Петя, едва понимающий происходящее, притерся к руке ближе, слабо вильнул задом, но тут же дернулся и застонал — перекись не щадя выливали, по-второму кругу вымывая порез. Игорь старался не думать, не поднимать глаза. Он держал тонкую талию, постоянно выгинающюся в удобном угле из-за зажатой в тисках шеи, пытался ее не лапать, полностью заняв себя помощью ближнему. Получалось скрепя сердце, а непослушные пальцы поглаживали нежную кожу у кромки ремня. — Ну так расскажешь, что ты тут забыл? — вспомнил Петя. Нужно было отвлечься и разбавить странное молчание между ними. Он поджал одно колено, разминая затекшие ноги. — Решил заехать к родне, но тут нарисовались дела поважнее, — ни на кого не намекая, сообщил Игорь, наконец налепив большой квадратный пластырь на красную полоску. Он разогнулся, вздохнул, и снял пальто, накидывая на околевшего Петю, который мелко трясся. — Прости, — виновато под нос бурчал Хазин, плотнее закутываясь в теплую вещь. От ворота пахло сандалом, мгновенно выбивая почву из под ног. Можно считать за объятия. — Расслабься, — заверил мужчина, — расскажешь как тут завис, пока мы ждем твою болгарку? — Игорь облокотился с другой стороны знака и закурил. Петя нагло отобрал чужую сигарету, затягиваясь как в последний раз, наплевав на экономию кислорода. Спертую глотку покорябало никотиновым морозом, от чего Хазин словил очередной кайф, тихо простонав. Об этом мятном кошмаре он мечтал двое суток. Хазин может умереть, но с сигаретой в зубах смерть не кажется такой уж страшной. — Если я расслаблюсь, меня удушит нахуй, — бросил Петя, и Гром, заметив, как ему тяжело стоять, спохватился и придержал его за талию. Конечно же из благих побуждений, ни как не из желания эту талию снова облапать, пускай и через свое пальто. Хазин выпустил красивое колечко дыма, растянувшееся на ветру, и начал безумно интересный пересказ, последних пяти часов включительно, с огромным количеством нецензурщины. Бьёрн подошел спустя двадцать минут, гремя ящиком с "Макитой", и для Пети это был самый лучший звук в мире, о котором он мечтал полчаса. Высокий рыжий мужчина с первого взгляда издалека не мог разобрать пятно из тел, прилепленных к столбу, но когда ему помахали рукой из-под пальто с чужого плеча, он быстро сообразил, где Петя. Тот стоял, опираясь одновременно на столб и на мужчину, который о чем-то с ним живо болтал, удерживая в относительном сознании. Мужчина сразу ободрился, поздоровался с криминалистом, протягивая руку, и, отделяясь от Пети под недовольное мычание и протесты, уступил поле деятельности профессионалу. Бьёрн скупо кивнул, как оказалось, Игорю Грому, которого знал, так сказать, по долгу службы и жалобам полупьяной Катрины на некоторых остохуевших эгоистов-эгоцентриков. — Jeg trodde du tullet med polet | Я думал, ты пошутил про столб, — честно признался Бьёрн, отдавая прихваченную с собой Петину куртку. Игорь забрал свое пальто и помог надеть спецовку, от которой Хазин мерзляво поежился. Она была холодной и противно хрустела светоотражающими нашивками в черно-белую шашечку. Тонкокостный Петя утонул в дутой зимней спецовке. Специально брал на два размера больше. Он пригревался, грустя, что она пахнет только порохом, резиной и шампунем Фригг, а не Игоревыми древесными духами. Они напоминали ему тот густой изумрудный лес, который он лениво рассматривал через огромное окно поезда, пока пейзаж не сменился антропогенными кривыми елями, стоящими по боку от железнодорожной трассы вокзала. С недавних пор Хазин стал фетишистом в области запахов. Его прельщало в принципе все, что не пахло оружейным маслом, смазкой, железом и въевшимся в кожу кардитом. — Jævla bra spøk. Igor har allerede satt pris på. | Ахуенный пранк. Игорь уже оценил, — проворчал парень. Гром закатил глаза на этот комок брюзжания, чем заслужил слабый тычок в бок. Парень кое-как извернулся, шипя от боли, но Грома стукнул чисто из принципа. Глядя на непонятные пока Бьёрну отношения между его коллегой и, как он думал, случайно встреченным неравнодушным прохожим, мужчине все больше казалось, будто Игорь как минимум давний Петин друг. Гром знал каждую собаку в городе, не удивительно, что и их приезжий специалист не остался в незнакомцах, но Бьёрну в общем-то похуй кем кто и как приходился, сославшись на недостаток информации и безразличие к личной жизни неугомонного баллистика. Он проверил болгарку, выпилив пару полос на столбе. Провод рубили медленно, стараясь не задеть пострадавшего, естественно со стороны столба, но Петя постоянно ерзал, зависнув в неудобной позе, удваивая время освобождения. Он обоими руками уперся в железную палку и максимально близко прижался к ней шеей, выгибаясь чуть ли не блядской кошечкой: спина с щиплющей от каждого движения раной неизбежно затекала. Спустя четыре минуты и несчитанных гневных окликов от Бьёрна, рука которого чуть не соскочила и не распилила чей-то пустой череп, цепь лопнула, и Хазин как дикий зверь выпутался из нее, откинув на землю. На шее остался широкой полосой красный след, натертый от шерсти свитера и резиновой оболочки, который сильно щипал и чесался. Через несколько дней он наверняка превратится в синий, будет неприятно болеть, отчего голову хрен повернешь, но это все были такие мелочи после неудавшейся петли. Однокурсники оборжутся от шуток про сомнительные игры в постели, но лучше уж так. Петя им сам масла в огонь подольет, подпездывая, какой у него ахуенный партнер с голубыми глазами и очень горячими широкими ладонями. Еще грели фантомные прикосновения к пояснице. Он зло пнул железку, вкладывая в удар все оставшиеся силы и накопившееся негодование. Игорь облегченно смеялся неподалеку и подтрунивал забрать провод с собой, чтоб утопить в Акерсельве. Хазину идея понравилась, но сил на ее реализацию не осталось, и он лишь демонстративно скинул цепь в подвернувшийся решетчатый люк на пустой трассе. Бьёрну позвонили. Он поугукал в трубку, привычно почесывая усы, и скинул вызов, обращаясь к Пете. — Katrina rapporterte at telefonen ble funnet. De har allerede dratt for å arrestere skytteren, og vi kan reise hjem | Катрина передала, что телефон нашли. На задержание стрелка уже выехали, а мы можем уматывать домой, — пересказал криминалист, — ikke vent på telefonen før neste uke | телефон раньше следующей недели не жди. Петя грустно вздохнул и кивнул. Теперь его несчастный мобильник, в котором хранилось полжизни, затаскают по экспертизам, а потом и вовсе будут использовать как улику в суде. Но это мелочи, главное — при задержании не рассадили бы. Мало как этот гаденыш взбрыкнет. Он начал методично проверять немногочисленные вещи в карманах. Ключи от дома и от лаборатории, бумажник, наушники, карточки метро, жвачка, пять крон с дыркой, фантик от "Лависки" и еще от "Турбо" из автомата в продуктовом на углу. Вроде все, что он оставлял, осталось на месте и, еще раз похлопав по задним карманам джинс и переложив сигареты в куртку, он обратился к Игорю. — Спасибо большое, — все еще хрипло, но уверенно поблагодарил Петя. Он вложил в эти слова всю свою признательность и тепло, но, посмотрев на Игоря, тут же отшутился, смущаясь самого себя: — Ты меня спас от позорной смерти через повешение, — усталая улыбка заиграла на довольном лице. Игорь загляделся, опомнившись, только когда Петя собрался уходить с коллегой обратно к фургону. — Петь, давай я тебя подвезу, — тут же предложил Гром, — ты еле ходишь. Он уже продумывал линию защиты своего предложения, набрав целую охапку аргументов в сторону Петиной несостоятельности самому добраться до дома. Бьёрн отошел подальше и закурил, ожидая окончание непонятного для него разговора. Петя посмотрел на него, потом на Игоря. Ему следует отказаться, у Грома есть дела, планы, он не имеет права в них вписываться и так потревожив намеченную встречу с родственницей своим нелепым положением. Каков вообще был шанс, что именно Гром, мать твою, Игорь окажется в это время в этом месте? Да никакого, ноль целых и хуй десятых, а по итогу он, появившись из воздуха, как сраная фея крестная, спустя пять минут, еще тридцать стоял и трындел с ним, не забыв заботливо обработать уязвленный бок. Следил, чтобы Хазин ненароком не повис, как шарик на проводах. Можно было списать все на аффирмации в космос, симуляцию бытия, недавно уроненный на ногу нож, на масонов и мормонов, гадалку из "ТикТока", но суть останется той же — Игорь стоит перед ним и ждет ответа. — Давай, — отвечает Петя и бросает Бьёрну, что все в порядке, он доберется сам, а ему вверяет на сохранность свою малышку. Бьёрн салютует сигаретой им на прощание и уходит. Петя же не идиот отказываться от того, чтобы его подвез парень, от которого у него ноги подкашиваются, как у школьницы? — Ты хочешь за руль? — уточнил Игорь, когда Петя подошел к двери. — Вечно путаю. В России руль слева, — объяснился Хазин и обошел автомобиль с другой стороны. В Игоревой машине пахло салонной кожей, его одеколоном, сигаретами и немного креветками из Макдоналдса, которые ему отдали перекусить. Они уже успели остыть. Сзади валялись какие-то бумаги, пару дорожных подушек и прочий хлам. Петя все-таки идиот, наивный и влюбленный. Осознал он это как всегда поздновато. Неудобно, когда едва знающий тебя человек уже столько для тебя сделал, а ты не можешь ему ответить тем же сиюминутно. Таковы правила, вбитые с раннего детства: за все нужно платить, особенно за хорошее к себе отношение. Понятия, граничащие с тюремными, в унисон лили ему в уши отец и мать, вколачивая ржавыми гвоздями простую рабочую схему человеческой выгоды. Никто не будет бегать за тобой просто так. Никогда не оставайся в долгу и чужие долги не задерживай, никогда не проси, делай, думай без толка. И это работало, прозрачной пеленой оседало в любых взаимодействиях с окружающими. Бывшая девушка хотела от него статуса и денег, друзья — связей, родители — успехов в реализации их несбывшихся мечт. А чего хотел Игорь? Выживший в прогнившей Москве Петя не мог поверить в искреннее желание просто помочь. Ничего не бывает просто, окей? Сделал бы он тоже самое для Игоря? Да, но его ценой были чувства, симпатия, воплощать в жизнь которую окружающие тоже стремились через поступки, надеясь тем самым заработать взаимность. Подкупить хорошим, особым отношением к объекту интереса. Петя жевал креветки и испытывал ужасную вину пополам с неловкостью, недоверчиво косясь на водителя. Но голод был сильнее угрызений совести. Подмывало в лоб узнать, чего Гром добивается, чего хочет, но дерзкий, наглый Петр Хазин, высказывающий все сразу и без обиняков и не считающийся ни с чьим мнением, вдруг прикусил язык, присмирел. Как самый послушный мальчик пристегнулся и ножки ровно поставил, чтобы коврик не запачкать. Игорь спросил адрес. Две минуты назад. — Петь? — он коснулся чужого плеча и Хазин тут же отмер, дергаясь от руки как от огня. — А? Да. Тронхеймсвейн 15В. Извини, засыпаю, — отбрехался парень. Спать хотелось, но уже не так сильно, не настолько, чтобы игнорировать собеседника. Гром понятливо хмыкнул, завел машину и вырулил на дорогу. Он не использовал навигатор, прекрасно ориентируясь в родном для него городе. Знал его как свои пять пальцев, и это снова напоминало Пете о вопросе родины. Вот перед ним русский, уроженец Ленобласти, считай, коренной петербуржец, а на деле чистый норвежец с русскими корнями. Так наверное и получалось, если его родственница норвежка, скорее всего вышедшая замуж за приезжего ваньку. Хазин наблюдал за сосредоточенным Игорем, за его руками, испещренными полосами вен, уверенно выкручивающими руль и переключающими скорость. За цепким взглядом, за всем им, запоминая каждое движение, фиксируя в долговременной памяти, и думал, что таких почти аристократически красивых людей не бывает среди простых смертных. Они обязательно прячутся в каких-нибудь виллах, высоких башнях и больших квартирах в каком-нибудь Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Занимаются своими аристократичными делами, попивая непростительно дорогое вино как обычную воду. Игорь, наверное, таким и был, машина у него уж точно не среднего класса, одежда тоже не из H&M'а и духи не с массмаркета. Когда-то Петя тоже таким был — дорогим, элитным, живя на родительские деньги жизнью московского мажора, — а теперь он уставший криминалист из Осло, — не бедный, но уже не тот мальчик с ложечкой в заднице. На фоне Грома он выглядел, как потасканная собачонка рядом с лоснящимся ризеншнауцером, что конечно же било по самолюбию, но в большей степени заставляло очаровываться мужчиной еще сильнее. Игорь был знаменит, признан и уважаем. У Игоря были верные друзья, наверняка любимая женщина. Игорь стал талисманом их факультета просто потому что. Игорь, Игорь… как же, блять, он увяз в нем. Какие у него шансы? Да никаких, это и так понятно. Пете до сих пор не ясно, друг он или знакомый. Но после этого случая, наверное, друг? А хочет ли он вообще дружить с Игорем, или его волнует только его кошачья влюбленность? Да хочет, очень даже, Гром интересный сам по себе. Петя, страдающий от отсутствия интеллигентного окружения, не считая Фригг, с радостью бы обзавелся ходячей энциклопедией, с которой никогда не скучно разговаривать часами напролет. Вереница бесполезных размышлений продолжалась, забивая засыпающий разум. Сий катарсис был попыткой найти альтернативу невозможным отношениям, и он прекрасно это понимал, продолжая перечислять в голове плюсы будущей дружбы, если он конечно не загубит ее на корню своим помелом, что очень хорошо умел делать. Игорь не пиздливая Настенька и не жгучая Марина, с которыми можно было не следить за базаром, его не подкупишь деньгами, травкой, ему нет дела до элитных клубов и тачек, потому что он не продажная тварь, с какими Петя водился всю жизнь. Придется учиться общаться как человек, как уважающий другого и принимающий за равного друг. На какие жертвы он шел ради этого мужчины. Его двадцатидвухлетняя версия повесы, глядя на него, поржала, покрутила бы у виска и язвительно пошутила в папиной манере про подстилку, уходя дальше кутить. Они выехали на главную улицу и тут же встали в утреннюю пробку, кое-как вклиниваясь в тесный поток. Даже скоростные трассы не помогали разгрузить город в часы пик, нередко и сами забиваясь до отказа спешащими горожанами. В окне отражались красно-белые фары, и Петя, прислонившийся к нему лбом, закрыл уставшие глаза. Из радио лилась очень знакомая, как будто услышанная в детстве, музыка. Тихая, стучащая, немного мрачная. Певец нежно тянул мольбу своему ангелу, на котором давно помешался. Его любовь, которую он так жаждет, была порочной, демонической, сводящей всех мужчин с ума. Петя вторил за страдальцем бесконечное "love you" так же умоляюще, тихо, но Игорь все равно услышал, заинтересованно оборачиваясь к нему. Хазин не видел, но чувствовал, как его внимательно, как бы невзначай, разглядывают, но не открыл глаз и продолжал подпевать, пока слова не кончились. За окном снова полился противный мелкий дождь, озоновый запах пробрался в салон через климат контроль, а дворники лениво застучали по лобовому. А потом Петя уснул. Вырубился, как перепсиховавший грудничок и откинулся на спинку, удерживаемый ремнем. Игорь не сразу заметил чужую отключку. Только когда попытался завести смолток, дабы разогнать неловкое молчание, то понял, что ему не отвечают, и перевел взгляд на парня. Он хмурился во сне, волосы в беспорядке без крабика спадали на глаза. Крепко держал себя за предплечья в порыве спрятаться, сжаться в комок, удерживая рукава куртки в сжатых кулаках. Игорь не стал его будить, уже выслушав жалобное мяуканье про тяжелую бессонную ночь, мысленно вспоминая как сам страдал хуйней в потемках, и убавил громкость музыки на панели. Спать самому совсем не хотелось. Свернув на Сарсгате, он выбрался из пробки и спустя десять минут уже подъезжал к чужому двору через узкую тихую Лейкгате, минуя строительный мусор. Глушить машину он не счел обязательным. Теперь нужно вырывать из сновидений попутчика, который спрятал нос в вороте и посапывал, изредка мелко дергаясь во сне. Игоря заклинило. Он не мог сейчас взять растормошить Петю, выгнать в холод сонного, ничего не соображающего, и уехать. Любой другой на его месте поступил бы именно так, желая поскорее избавиться от проблемы, но у Игоря сердце разрывалось от каждого неровного слабого всхлипа. Малой же хрен дойдет в таком состоянии с больным боком. Игорь же не любой другой, правильно? Очнувшийся исходный инстинкт кричал защищать и заботиться, и Гром намеревался реализовать его, присмотрев за Петей. Не самым стандартным способом. Он на пробу провел рукой по мягким волосам, убирая их со лба. На прикосновение никак не отреагировали, полностью игнорируя поглаживающую руку на макушке, пальцы которой глубже зарывались в пшеничные пряди. Петя продолжал крепко спать. Игорь нагло пользовался положением, гладил по голове и впалым щекам, за ушами и под скулой, от чего парень неосознанно тянулся к руке спросонья. — Петь?.. — он на пробу позвал его, но тот ожидаемо не откликнулся. Даже ухом не повел. Глядя на него такого, беззащитного и вымотанного, неосознанно ластящегося к его руке, в Громе жило только два желания — убивать все, что причиняет вред, и прятать от чужих глаз в безопасном, лучшем месте. Кто-то сейчас осознал в себе собственника, чего не замечал никогда и ни с кем раньше, но особого потрясения у мужчины это не вызвало. Скорее утвердилось в мозгу, как данность, и тут же забылось, вытесняемое более важным фактом, сидящим на переднем пассажирском. На ум приходил только один пример собственника — Смауг, пиздивший в свое логово все, что блестело. Сейчас Игорь поступит ровно так же, ни секунды не думая, чего раньше тоже никогда не делал, просчитывая все до мелочей. Вообще-то мама не учила лазить по чужим карманам в поисках ключей от квартиры, и в гости без спроса ходить не разрешала, иначе злые скандинавские духи покарают его, выкинув нахрен из всех девяти миров во внешнюю пустоту, поэтому за неимением альтернатив, Игорь, неохотно отнимая руку от чужой бедовой головы и еще секунду всматриваясь в лицо спящего, убедился, что вымотанный парень в полном отрубе, сдал назад и выехал из переулка. Хазин спал как убитый. Обычно беспокойно дремлющий, подрывающийся по любому шороху и никогда не теряющий бдительности, он не чувствовал и не слышал ничего. Ни того, как противно ремень впился в плечо, ни того, как ныла шея и тело, синяки на котором уже успели налиться фиолетовым. Ни того, как Игорь звал его и поправлял ему волосы, нежно проводя рукой по голове, в слабой попытке разбудить, когда они подъехали к его дому. Он так резко вырубился, что даже не понял этого. Темнота накрыла неожиданно, забирая в свои теплые объятия и оставляя на произвол судьбы безвольное тело. Петя даже снов не видел, обычно мучимый кошмарами с участием недавно увиденных особо жестоких рабочих моментов или чего похуже. Сквозь морок прорывалось чужое тепло, к которому он тянулся, совершенно не зная, что происходит там, снаружи мягкого кокона, выползать из которого не было никакого желания. Ему еще никогда в жизни не было так спокойно. Принятое решение не казалось неправильным, не отторгалось рациональным естеством, замечательно развитым у Игоря. Он думал, что поступает истинно верно, как поступил бы на его месте очень хороший друг. Вот только хорошими друзьями с Петей они пока не были. Ехать до своего дома оказалось не так далеко, буквально через улицу по прямой. Родной квадратный двор встретил узкой аркой, из-за которой приходилось подгибать зеркала. Игорь занял давно застолбленный квадратик парковки у подъезда, с боем и книжкой административного кодекса отбитый у еще одного местного холостяка, и заглушил тачку, переводя взгляд на спящего пассажира. Начиналась сложная операция без четкого плана, в процессе и по окончанию которой Петя не должен был проснуться. Действовать Гром собрался по ситуации. Он вышел, аккуратно прихлопывая дверь, и перешел на другую сторону, открывая переднюю пассажирскую. Хазин сквозь сон нахмурился и сильнее закутался в куртку по самый нос, чувствуя противный мокрый холод с улицы, залетевший из открытой двери. Игорь снова завис. Ему предстояло отстегнуть ремень безопасности и аккуратно вытащить Петю на руках из салона, а затем донести до своей квартиры. Без его — не то что согласия — без его ведома в принципе. Он по факту сейчас воровал человека. Все ведь так делают, когда им кто-то нравится, верно? Но Игорь, блять, да, похоже делал, обосновывая все непреодолимым желанием позаботиться. Остатки рассудка намекали, что забота выглядит немного по-другому, но мужчина затыкал их, отметая подальше в уголки потекшей крыши. Перегнувшись через парня, он отстегнул и вытащил ремень, стараясь не сильно беспокоить завернутого во все складки куртки Петю. Звук выщелкнутого замка разделил момент на до и после, знаменуя неотвратимость совершающегося события. Лента затянулась на свое место у подголовника, и Игорь выдохнул: одна часть работы выполнена, теперь надо вытащить котенка. Называть его как-то еще у него язык не поворачивался, но главное делать это только про себя. В голове это казалось сложнее, однако, аккуратно придерживая за спину и под коленками, Гром спокойно поднял Хазина, как пушинку, и закрыл дверь ногой. Машина автоматически закрылась, мигнув на прощание фарами, а Игорь понес свою ценную ношу домой. Абонемент в зал и боксерская груша дома только что оправдали себя как нельзя лучше, позволяя Игорю без напряга поднимать мужчину среднего телосложения. Со стороны это выглядело как будто он нес ребенка или перепившего друга, но бдительных соседей, давно знающих про прогрессирующий аскетизм их мутного сожителя, не обманешь оправданиями про ночную попойку со знакомым, тем более когда на куртке большими буквами светится "полиция". Удивительно: в утро рабочего дня двор все еще был пуст, как нельзя кстати конспирируя их. Крыша съезжала уже настолько, что он продумывал и такие мелочи, как мнение прохожих, на которое обычно цинично плевал. Петя внезапно завозился, отчего Игорь замер на месте, переставая дышать. Тот всего лишь поудобнее перелег в руках, обнимая Грома за шею. Он подтянул его выше, и парень положил голову на плечо, спрятавшись в него лицом. Чужое дыхание грело, щекоча, а сухие губы утыкались в границу между воротом бадлона и кожи, заставляя бегать табуны мурашек. Игорь крепко держал Петю под бедра, не думая, где его руки сейчас лежали, и совершенно не чувствуя чужого веса. Настолько вихрастое чудище не доедало, пряча стройность за мешковатой одеждой. Навскидку он ощущался примерно на шестьдесят шесть — семьдесят три килограмма, в то время как вес Грома был около восьмидесяти восьми, хоть он и казался со стороны худее. Ноги обвились вокруг талии, довольно крепко сдавливая бока. Петя вовсе не был слабеньким мальчиком. Гром отлично осведомлен о нормативах полицейской академии, которые входили в план обучения и криминалистического факультета непосредственно. Так же догадывался и о тяжелой физподготовке еще в России. Хазин сильнее прижался к шее, чуть ли не душа в захвате, и подтянулся на руках. И он все еще спал, обнимая коалой Игоря. Закрывая дверь квартиры, Гром победно ликовал: донес, не разбудил, ну какой он молодец. Думать о том, чтобы было, если бы Петя проснулся у него на руках, совсем не хотелось. Вряд ли он смог бы внятно объяснить, что происходит, и скорее всего получил бы по шее за такое. И вероятно получит еще сильнее, когда Хазин проснется. Но уже хотя бы в постели и относительно выспавшийся. Осталось разуться, стянув кроссовки за пятки, и положить Петю, намертво вцепившегося в ворот пальто. На электронных часах встроенной духовки с кухни высвечивалось синеньким бликом девять-семнадцать утра. Квартира встретила многозначительным осуждающим молчанием и оставленным с ночи бардаком, но кота нигде не обнаружилось. Тот уже убежал по своим важным кошачьим делам. Игорь прошел через весь зал, не задевая ни одной стопки с хламом или неаккуратно положенной вещи, и приоткрыл темную дубовую дверь в спальню. Свет еле-еле пробивался через приоткрытые блэкаут шторы, с трудом освещая комнату. Почти черная из-за обилия угольных вещей, спальня была сконцентрированным мраком, скрывая своего хозяина от белого света. он нагнулся и аккуратно положил парня, не желающего отцепляться от теплого и большого нечто, на простыни, застеленные с позапрошлого утра, — Игорь не любил спать тут, чувствуя себя еще более одиноким. Мужчина навис над спящим, цепко обнимающим его за плечи. Чужое дыхание ощущалось на губах. Игорь смотрел в закрытые глаза, наблюдая за гуляющими из стороны в сторону белками — Пете что-то снилось. Безумно хотелось коснуться, сделать хоть что-то, только Гром мысленно бил себя по рукам, напоминая про бессознательное состояние его все-еще-друга, про то, что нет у него никакого права трогать, как бы ни манило. Наломал уже дров. Или, что вероятнее, пока-что-друга, поскольку навряд ли Петя станет общаться с ним, узнай, что Игорь учудил, не поставив его в известность и воспользовавшись его околообморочным положением. Восторжествовавшая вновь логическая часть разума орала на ухо, поминутно расписывая, что Игорь сделал через жопу и с какого момента. Он мог провернуть тоже самое, отнеся Петю в его квартиру, но в тот грязный момент своей мании, потакая эгоистичным желаниям, он счел этот вариант лучшим, отчего теперь мучал себя предположениями возможного исхода истории, каждое из которых заканчивалось Петиным испугом и отвращением к нему. Минуту спустя парень сам отпустил согнувшегося в три погибели над ним Игоря и улегся на большой подушке. Волосы разметались по черной ткани золотым контрастом, будто бы светясь. Игорь поправил их за уши, убирая пряди с лица, тихо встал и отошел повесить пальто, на котором остались мятые полосы от чужих рук. Загоняться из-за содеянного было поздновато, у истории нет сослагательного наклонения, но с каждой секундой он мрачнел все сильнее, заканчивая обдумывать очередную ветку последующих событий, имеющих большой шанс на существование. Игорь небрежно закинул вещь на крючок и тут же забыл. Он вернулся, приоткрыл окно, впустив свежий воздух, и задернул до конца шторы, а затем снова присел на край, снимая с Хазина куртку и ботинки. Дурак забыл надеть носки, стесав себе все стопы об грубую форменную обувь. Куртку и берцы он отложил на пол, а сам снова рассматривал утонувшего в пышной перине юношу. Петя, почувствовав свободу, потянулся, разминая затекшую спину, и тут же зашипел из-за потревоженного бока, сворачиваясь в калачик. Он нашел уголок покрывала и сразу подтянул его к себе, обхватывая руками и ногами. На огромной двуспальной кровати он не занимал и одной четвертой, укрываясь маленьким кусочком в клубочек, закрывая руками и подушкой голову в поисках защиты. Игорю нестерпимо хотелось обнять его, успокоить, но он только стащил с другой половины еще одну подушку и положил рядом, а под спину подоткнул одеяло, накрывая почти с головой Петю, который уже зажал поданную опору в тисках, уютно прижавшись к ней щекой. Гром прекрасно знал, что чувствуют люди, спящие в позе эмбриона, и от этого становилось ужасно больно. Видеть, как парень, даже крепко дремлющий, содрогается и подбирается, нервно сжимая и разжимая ткань в руках. У таких, как Петя, было тяжелое, гадкое детство, в котором приходится слишком быстро взрослеть, где даже под одеялом в своей комнате ты не чувствуешь себя в безопасности, когда обнимать случается только подушку, воображая себе теплые объятия любимого человека, которого ты обязательно найдешь когда-нибудь в далеком светлом будущем. Но Петя не казался слабым, нет. Он был надломленным, нервным и немного диким, но никак не слабым. Слабые люди не идут на такую работу, не могут хладнокровно смотреть на трупы чуть ли не каждый день, вытаскивать из них пули и искать по ним оружие, просчитывать с какого угла выгоднее стрелять в потенциальную жертву, стрелять самому по необходимости. Слабый человек не смог бы пойти наперекор деспотичному отцу, а Петя смог, выбил себе право на лучшую, желанную жизнь ценой ментального здоровья. Игорь тоже не самый вменяемый человек. Еще больший псих, если на то пошло. Он смотрел на Петю в своей кровати и проводил параллель между собой и описанными в своих книгах маньяками, находя слишком много совпадений. Нырнул так глубоко внутрь, что встретился лицом к лицу со своими самыми черными, грязными демонами. Ахуитительный пример профдеформации, обнаруженный совсем, блять, не вовремя. Вычитанные истории про писателей-убийц больше не казались фарсом. От себя стало тошно, и, забрав чужие вещи, Игорь позорно сбежал, прикрывая дверь и не решаясь снимать порванный свитер, зазря беспокоя улегшегося Петю. Будто еще секунда подле него, и тот почернеет от копоти.