А знаешь, всё ещё будет

Здание было давно заброшено. В девяностых его, как и многие другие такие же, постигла несправедливая участь. Остановка производства, закрытие филиалов, воровство и дальнейшее запустение превратили некогда пышущую жизнью фабрику в свалку под крышей. Так она и стояла на окраине города. Пустая, но полная мусора. Обнесённая забором, но никому не нужная. Но не сегодня. Сегодня в глазницах ее разбитых окон то и дело что-то мелькало. А две фигуры, освещающие себе путь единственным фонарем, торопливо спускались по тому, что осталось от некогда грандиозной лестницы советского модернизма. — Ты думаешь, кто-то реально вызвал ментов? — Не знаю, но лучше перестраховаться. Я тебе уже говорила, что у них тут завтра собрание. — Хорошо, что мы успели сегодня доделать. — И правда. Как знали. Добравшись до первого этажа, они на всякий случай выключили фонарик и стали осторожно продвигаться к выходу. — Слушай, может, все же через окно? Что-то я переживаю за главный вход. — Да, только давай найдём, где поменьше осколков. Не хочу пораниться. *** Младший сержант милиции Анатолий Щур настороженно замер. — Эй, слыхал? Его коллега с позывным «Шурик» остановился, прислушиваясь. Они наворачивали второй круг по территории и уже собирались уходить. — Неа, а что там? — Как будто кто-то по битому стеклу пробежал. — Да крысы, наверное. Или псы бродячие. — Думаешь? — Точно тебе говорю. Я удивлён, как тут еще за столько лет притон не организовали. Нет, хорошо, что они взялись за эту рухлядь. Сделают какой-нибудь модный торговый центр. Будет все красиво. Детишки будут бегать играть. Молодежь… — Вот! Опять! Слышал? — Да не слышу я ничего. Поздно уже, пора сворачиваться. Пойдём. — Ты иди, а я схожу проверю. Недолго. — Ой, ну и надо оно тебе? Ладно. Если что, я на связи. Жду в машине. — Так точно. Я мигом. *** Шурик оказался прав. Около западной стены действительно никого не было. А вот битое стекло обнаружилось в достатке. Окон на нижних этажах фабрики уже давно не существовало. Да и осколки, разбросанные вдоль стены, были по большей степени бутылочные. Они неприятно похрустывали под подошвами ботинок, пока Анатолий осматривал место, откуда, как ему показалось, доносился шум. Животные? Вряд ли. Слишком уж они легкие. Это было что-то тяжелее. Или кто-то? Не исключено. Что-то с приглушённым звуком отскочило от его ноги, прокатившись по асфальту. Анатолий присмотрелся. — Так, а это ещё что такое? *** Шурик еще раз осмотрел баллончик с краской, на котором белым маркером были выведены аккуратные печатные буквы. «Посмотри наверх». — Посмотри наверх, мать его! Клоуны! А я так и знал, что тут кто-то шарахается! Так и знал, черт его дери! А ты мне говоришь «крысы да собаки». Но я-то знаю! Я-то все видел своими собственными глазами! Анатолий хотел было возразить, но не успел даже сделать вдох. — Все-таки удрали! Одурачили нас и сбежали! Вот же гады малолетние! Так и знал, что они тут вместо того, чтобы домашнее задание делать и пятерки получать, рисульки на крышах рисуют, а! Все, Щур, снимаем отпечатки и ищем этих вандалов! *** В тот вечер, пока они шли до патрульной машины, Шурик все еще продолжал причитать, но младший сержант Анатолий Щур его уже не слушал. «Посмотри наверх», — думал он. Он сделал это сразу же после того, как обнаружил баллончик. И даже когда они уже отъехали, он все ещё смотрел. Там наверху, на выступе неплохо сохранившейся кирпичной крыши огромными разноцветными буквами было написано слово «ЗАЧЕМ». *** В нескольких километрах от заброшенной фабрики, сидя за письменным столом в своей комнате, Жора Шилов тоже не раз задавался этим вопросом. Он снова пробежался глазами по строчке. Эгс эпсха тNЬедN ангNчнсй щNзNдИващNN N ваьскленNR ресладNвwa. Ничего не изменилось. Буквы все так же прыгали, крутили сальто и жонглировали друг другом, изобретая новый язык. Он громко выдохнул и зажмурился. В комнате было тепло и тихо. Но свет от настольной лампы неприятно слепил даже через закрытые веки, отвлекая. «Ну же, идиот, сосредоточься!» Жора досчитал до трёх и открыл глаза. К его величайшему сожалению, учебник истории никуда не делся, а буквы продолжали назойливо скакать по страницам. Он негромко выругался, чтобы не разбудить спящую в другой половине комнаты сестру, и закрыл учебник, решив больше к нему сегодня не притрагиваться. А может, и не только сегодня. Зачем он вообще этим занялся? Знал же, что все на этом и закончится… Щелчок выключателя погрузил его в безмолвную темноту. Он спешно стянул с себя одежду и забрался под одеяло. Но вместо сна в глазах у Жоры Шилова полночи прыгали световые зайчики и неугомонные буквы. *** — Садись, Шилов. Три. — Это ещё почему?! Я же всё решил! — Думаешь долго… считаешь медленно. — А я в Пифагоры и не записывался. — Шилов, садись за парту. Урок ещё не закончился. Язвить дома будешь. Жора обвёл взглядом класс, подмигнул сидящим за первой партой одноклассникам и опустился на корточки. — Сижу, Софья Алексеевна. Довольны? — Это, по-твоему, парта, Шилов? — А это, по-вашему, честная оценка? Долго думаешь, медленно считаешь… вот это у вас, конечно, аргументы. Ничего не скажешь. — Так, Шилов! А ну быстро дневник мне на стол! Тук, тук-тук. Тук, тук, тук-тук, тук-тук, тук, тук, тук! Каждое слово Софья Алексеевна произносила под аккомпанемент резких и чётких ударов карандашом по столу. — Я бы с удовольствием, да вот он в барсетку мою не помещается. Я его и так и эдак… а он ни в какую. Пришлось дома оставить. — Вот, сами взгляните. Жора демонстративно перекрутил барсетку вперёд. Кто-то расхохотался, но тут же притих, поймав на себе грозный взгляд Софьи Алексеевны. По классу пробежала волна перешёптываний. — Шилов, ты начинаешь меня доводить. Давно у Петра Анатольевича не был? — Да был-был. Ничего нового. «Шилов, завтра в школу с родителями», «Шилов, тебя исключат». Скука смертная, если честно. — ШИЛОВ! Щепки от разломленного пополам карандаша разлетелись в разные стороны. — Ну, раз мы все обсудили, и если вы не против, я тогда пойду. А то у меня дела. Увидимся! Он аккуратно поднялся, чтобы не вписаться головой в лампу над доской, махнул рукой на прощанье и закрыл за собой дверь в кабинет. Софья Алексеевна хватилась было бежать за ним, но передумала и вместо этого лишь громко вздохнула: — Итак, класс, записываем новую тему… *** Дела у Жоры и правда были. Список их менялся, как переменные в интеграле, но одно оставалось константой. Жора выдохнул дым. Закашлялся. И затянулся ещё раз. Его темные, почти чёрные, кудряшки приплясывали от прохладного весеннего ветерка, пока он сам удобно устроился на подоконнике открытого настежь окна. В этот ранний час в туалете для мальчиков не было ни души, и Жора наслаждался этим моментом примерно минуту. Потом он вспомнил, что у него ещё очень много дел, что он был раздражён несправедливым поведением Софьи Алексеевны, что следующим уроком по расписанию была история, а он так и не смог прочитать параграф, а его наверняка спросят. Нет, точно спросят, так как Кощей его недолюбливал. А это опять тройка, а может, в худшем случае, и двойка. Но ему, на самом деле, было на это все равно. Хотя, если ему все равно, зачем он тогда об этом думает? Да, надо бы ещё успеть забежать в буфет. — Куришь прямо под знаком «не курить», между прочим. Чей-то голос вытянул его из паутины мыслей, заставив поднять взгляд. Перед ним стоял темноволосый узкоглазый паренёк. Щелчком отправив окурок в свободное падение, Жора сгруппировался. Не то, чтобы он знал всех людей, которые учились в этой школе. Но его уникальная (по его собственному мнению) память на лица почти никогда его не подводила. Этого паренька он видел в первый раз. В белой рубашке, чёрных брюках и начищенных до блеска ботинках тот очень странно выглядел на фоне обшарпанной плитки школьного туалета. Темно-синяя сумка с россыпью металлических значков оттягивала ему плечо и почти доставала до колен. — Ты ещё кто? Одним быстрым движением паренёк поправил очки и скрестил на груди руки. — Встречный вопрос. — Ну, вот и поговорили, — заключил Жора, спрыгивая с подоконника. Так получилось, что Жора Шилов смотрел на всех свысока. И не потому, что зазнался или считал себя выше остальных. А потому, что он действительно был очень высокий. Но его любимый спортивный костюм-двойка с фактурными белыми полосками на плечах и такими же элегантными лампасами на брюках нередко внушал людям обратное. Паренёк попятился, настороженно глядя на Жору снизу вверх. Схватился за ремень сумки, вжался всем телом в дверь кабинки и как-то странно побледнел. Но Жору это уже не беспокоило. — Если что, меня здесь не было, — бросил он и был таков. *** — Шилов, сми-и-и-ирно! Командный мужской голос эхом отозвался в пустом коридоре первого этажа. А сам Юрий Тимурович уже маршировал навстречу. До буфета Жора не дошёл всего несколько шагов. — Так, Шилов, ты почему не на уроке? — Меня Софья Алексеевна за мелом отправила. — А мел у нас теперь в буфете подают, да? — Я попить хотел… — Отставить попить! Раз уж ты тут бездельничаешь, пойдём-ка, поможешь мне деревяшки для изделий разгрузить. Юрий Тимурович был трудовиком не только по профессии, но и по призванию. Он нежно любил всякий хлам и был убежден, что каждая вещь обладает своей собственной энергетикой. Жора до сих пор вспоминал, как пару лет назад, когда у них ещё были уроки труда, у Юрия Тимуровича «поссорились» сделанные его учениками табуретки. Никто точно не мог сказать, как это проявлялось, «это нужно было просто почувствовать». Но Юрий Тимурович не был бы профессионалом своего дела, если бы оставил этот конфликт на произвол судьбы. — Как там ваши табуретки? Больше не воюют? — поинтересовался Жора, складывая доски вдоль стены. — Ты что! Полнейший штиль! Так сказать, идиллия, — гордо отозвался Юрий Тимурович. — Вот что значит, Шилов, разорвать негативную энергетическую связь! Когда с деревяшками было покончено, а Юрий Тимурович удалился в свой храм (по совместительству — кабинет труда) восстанавливать энергетический баланс, Жора поймал себя на мысли, что не слышал ни одного звонка. Настенные часы на первом этаже великодушно сообщили ему, что на урок истории он опаздывал на целых девять минут. *** Павел Валерьевич продолжил что-то писать на доске, не отрывая взгляд. Его абсолютно безэмоциональный голос растягивался по классу как пожёванная жвачка. — Ну, что стоишь, Шилов. Заходи, чувствуй себя как дома. Ах, ну что это я? Ты же уже — не стучишь, приходишь, когда захочешь, да? Он был высокий и худощавый. Настолько, что все костюмы, что он когда-либо носил, висели на нем бесформенным мешком. За длинные костлявые пальцы и острые черты лица ученики за глаза называли его Кощей. Но самое неприятное было даже не это, а его взгляд. Пронзительный и осуждающий из-под прямоугольных очков. Жора бросил торопливое «извинитепрастите» и поспешил на своё место. Кощей закончил работу с доской и опустился за свой идеально чистый учительский стол. Демонстративно открыл журнал, но даже не взглянув в него, произнёс: — Тема сегодняшнего урока на доске. Отвечать будет Шилов Георгий. Ну конечно, а кто же ещё? Жора поднялся. Буквы на доске назойливо запрыгали, насмехаясь. ЗедNхсе неЬеоедепNе пАЬслсЗ — Я… — начал он, — я думаю, что это было очень сложное время… ВеДихОЕ пЕреОленИе наРсДоЗ Буквы плясали на доске. А кто-то слева от него усердно тянул руку. — Людям приходилось покидать свои дома, оставлять земли… Кощей молчаливо наблюдал за ним, отбивая костлявыми пальцами по столу. И с каждым произнесенным Жорой словом, его улыбка становилась все шире и шире и шире и шире, пока не стала совсем отвратительной. — Ну что, Шилов, это неуд. ЗеЛиКсе НеьЕселеПNе nаЬсДоЗ Буквы подпрыгивали в нетерпении. — Павел Валерьевич, я не смог прочитать параграф. Буквы были причиной. Но никто никогда не узнает про буквы. — У меня вчера рыбка моя родная-родненькая сдохла. Мне мама ее на день рождения в три года подарила. Я так переживал. Полжизни ведь с ней прожил! Долго думал, почему, а главное — зачем все так жестоко устроено. Много плакал и уснул. Встал с больным горлом, подумал — аллергия… Удар кулаком по столу был такой звонкий, что проснулись даже те, кто спал с открытыми глазами. — Довольно! Сядь и не позорься, Шилов! Два. — Можно выйти? — Нет уж, посиди послушай, как отвечают твои одноклассники. И хоть разок в своей жизни поимей, наконец, уважение. Жора поежился и крепко сжал ладони в кулаки. Чья-то рука снова взмыла вверх. — Чо Евгений, да, слушаю. Чо? Кто? Темноволосый узкоглазый паренёк в белой рубашке, чёрных брюках и начищенных до блеска ботинках поднялся, аккуратно задвинув синюю сумку под парту. Поправил очки и размеренно произнёс: — Период с четвёртого по седьмой век нашей эры вошел в историю Европы как эпоха Великого переселения народов. А названа она так потому, что на эти четыре столетия приходится пик миграционных процессов, захвативших практически весь континент. Вышеупомянутые процессы изменили его этнический, культурный и политический облик. Это эпоха гибели античной цивилизации и зарождения феодализма… А дальше Жора уже не слушал.