А знаешь, всё ещё будет

Имя Евгений, конечно же, было полной формой имени Женя. Однако никто в семье Чо никогда не называл Евгения — Женей. Евгения это абсолютно устраивало, потому что именно к этой форме его имени невозможно было придумать обидных рифм. И если Жека оказывался жиром от чебурека, а Жендос – языком на морозе к столбу фонарному прирос, то Евгений мог быть только непризнанным гением. И это для Евгения Мефодьевича Чо было самым страшным кошмаром. А вот с фамилией повезло меньше. За свои школьные годы он наслушался всякого: от безобидных «ниЧо» до самых витиеватых «через плеЧо». Сначала это его очень сильно обижало, настолько, что вплоть до седьмого класса он готов был жить вообще без фамилии. А потом повзрослел и понял, что — — Ту энергию, которую они вкладывают во всякие обзывания, да направить на учебу, правда, Евгеша? — спокойным размеренным голосом говорил брат Сергей. — И это они еще не знают, что наша фамилия — фамилия императорской семьи! Да и зачем им? Не рассказывай. Не надо. А то не дай бог, у них голова лопнет. В новой школе в городке Н. все оказалось по-новому. — Чем занимался, братишка? — Сергей улыбчиво подрагивал на экране монитора. Все утро субботы Евгений провел в ожидании. Убирался на не ведущем хаоса столе, поправлял идеально ровные стопки книг, протирал кристально чистый монитор и несколько раз включал и выключал исправно работающий компьютер, чтобы убедиться, что все действительно было готово к созвону со старшим братом. — Читал уголовный кодекс. Немного осталось. Брат удивленно уставился на него, а потом завис. Всё-таки связь с Кореей была не совсем стабильная. Во всех ее проявлениях. — Кодекс? Евгеша, что-то случилось? — Да нет, ничего особенного, — Евгений на секунду замялся, но тут же взял себя в руки. — Нужно для обществознания. Реакция Сергея через экран была минимальной, но Евгений почувствовал, что брат насторожился. Сергей прекрасно знал, что Евгений никогда не делал ничего просто так. И расстояние абсолютно не помешало ему это уловить. — Уже такой большой, а врать все не научился. Рассказывай… Евгений улыбнулся про себя и набрал в легкие воздуха. – Директор пообещал благодарственное письмо и грамоту, Сережа, - объяснял папа Чо через какое-то время, сменяя Евгения перед монитором. Папу Чо звали Мефодием, по отчеству он был Минджунович, однако в последнее время почему-то решил представляться всем как папа Чо. Возраст, говорил он, дело такое, уже и волосы седеют и язык заплетается имя свое выговаривать каждый раз. Никто с ним конечно же не спорил, потому что знал, что спорить с папой Чо не имеет смысла. – А ты знаешь, как это важно для портфолио, Сережа. Ты и сам когда-то через все это проходил. Мы поэтому за эту возможность и держимся. В любом случае этот год уж доучимся, не будем больше Евгения мучить. А на следующий другую школу поищем. А то в этой все слишком, - папа Чо замолк, подбирая нужное прилагательное, - несерьезно. Сергей, иногда подрагивая и подергиваясь от нестабильного интернет соединения, кивал. Евгений, сидящий рядом с отцом, кивал тоже. Евгению не очень нравилась идея давать частные уроки для этого кудрявого долговязого Шилова. Хотя бы потому, что тот служил негласным напоминаем о тех хулиганах, которые не смогли принять ни его этническую принадлежность, ни его внешность в прошлой школе. Они караулили его на улице только чтобы исковеркать его фамилию, топили его вещи в школьном туалете, щурили при его появлении глаза. Евгений терпел долго. И мог бы терпеть еще, если бы не тот урок химии, на котором ему пришлось объяснять, что таблица Менделееву и правда снилась, но только потому, что профессор работал над ней двадцать лет. А не потому, что во сне у него случилось озарение. – А тебе небось кони снятся, Чо, - прыснул один из этих. – Нет, мне снится твоя мать. Прилетевшая ему в лицо деревянная сидушка от стула чудом не сломала нос, но погнула очки и рассекла губу. Папа Чо явился в школу по первому звонку. Он не кричал и ничего никому не доказывал, а просто молча написал заявление на вынужденное отчисление. Шилов ничего такого пока не делал, но Евгению не особо хотелось проверять его и себя на прочность. Папа Чо, однако, видел в этом выгоду. Петр Анатольевич тоже. Осталось понять, что в этом видит сам Шилов. Хотя Евгений почему-то был уверен, что Шилову на это абсолютно наплевать. *** Карандаш застыл в нескольких сантиметрах от холста. Но рука Алисии Шиловой не дрогнула. Даже когда она убедилась, что в глубине квартиры кто-то закричал. Даже когда она услышала топот ног в сторону комнаты, где она спокойно сидела на кровати, делая наброски. И даже когда — — Что это еще за прикольчик?! брат яростно потряс кулаком, в котором были зажаты ярко розовые носки. — Зачем ты их снял? Они еще не высохли. Она знала, что ничто так не раздражает Жору, как спокойствие. Именно тогда его лицо приобретало тот самый фиолетовый оттенок, которым можно было писать многогранное закатное небо. — Лиса, что это ещё за прикольчик, я спрашиваю? Где ты их взяла? — Сама сделала. Эй! Носки приземлились прямо Лисе на колени. — Мне плевать, как ты от них избавишься. Но если я ещё хоть раз их увижу, сам сожгу. Ты поняла? С грохотом захлопнулась дверь. Алисия прекрасно знала, что последние события не очень благотворно влияли на эмоциональное состояние Жоры, но ничего (абсолютно точно ничего) не могла поделать с недавним приливом вдохновения, явившим на свет то произведение искусства, которым в нее запустил брат. Да, конечно же она могла не вешать носки на балконе, зная, что Жора наверняка окажется там после того, как уйдет мама. Да, она могла прикрепить их прищепками, чтобы, когда почти двухметровый Жора заденет веревку головой, они не упали ему под ноги. Да, она несомненно могла, но хотела ли, вот это уже другой вопрос. Носки двумя розовыми кляксами все еще лежали у нее на коленях. Пляшущими неоново-зелеными стежками на них было вышито «ЖОРА ДУРАК». — Вот же псих, - пробормотала Лиса, мысленно отметив, что обязательно наденет их когда-нибудь в школу. Жоре хотелось курить. Эта мысль дольше остальных задержалась у него в голове, пока он сидел за кухонным столом и слушал размеренное тиканье настенных часов. Тик-так. «Не стоило докуривать всю пачку сегодня». Тик-так. «Надо было хотя бы одну или две сигаретки на выходные оставить». Тик-так. «Выходные». Тик-так. Выходные, которые ему суждено было провести под домашним арестом из-за маминого хахаля. Выходные, полные досады и разочарования. Выходные! — Шилов, вот дурак! — он хлопнул себя по лбу и, стремительно поднявшись, стал наворачивать круги по небольшой кухоньке. Гениальные мысли посещали Жору Шилова достаточно часто, чуть реже, конечно, чем вдохновение — его младшую сестру Алисию. Сегодняшняя мысль, однако, была особенной хотя бы потому, что сам Жора даже и представить себе не мог, что она вот так вот просто появится у него в голове. Она крутилась и крутилась вместе с ним по кухне, пережидала, пока он заваривал себе чай, исчезала и появлялась, смотря с ним вместе в окно. У него было целых два дня на то, чтобы все исправить. Начать жизнь с чистого листа. Доказать маме, ее хахалю и директору, что все те совершенные им поступки были ошибкой. Да, сбежал. Да, не отвечал на звонки. Да, вернулся поздно и всех заставил изрядно поволноваться. Но то были выходки глупенького дурачка Жоры. Теперь-то он все осознал и принял к сведению. Да, именно так он и будет себя вести. И тогда они точно от него отстанут. Тогда этот зануда новенький со странной фамилией из двух букв не станет его импровизированным репетитором. Мысль вильнула, напоминая, что теперь нужно срочно избавиться от пустой пачки сигарет и получше спрятать баллончик с краской. Последовав за ней, Жора вприпрыжку выбежал из кухни. Тик-так. Брат появился на пороге их комнаты так внезапно, что Алисия невольно дернулась, промахнувшись со штрихом. Она не очень понимала, что заставило Жору так быстро поменять настроение, но готова была поклясться, что заметила отблеск безумия в его оливковых глазах, когда он прошел мимо нее, скрываясь за шкафом в своей части комнаты. Она не видела, что он делает, однако отчетливо слышала, как брат копошится на столе, открывает и закрывает ящики, что-то при этом напевая. Кряхтит, будто сгибаясь в три погибели, заглядывает под кровать, чем-то шуршит, напевая при этом чуть громче, снова шуршит, но уже немного по-другому, кряхтит сильнее, разгибаясь, и в завершение всего этого смачно чихает. — Будь здоров! - сказала она. — Иван Петров, - ответил брат, выглядывая из-за шкафа, лицо его озаряла довольная ухмылка. — У тебя все в порядке? — Лучше некуда! С этими словами он скрылся из виду. — Носки шикарные, кстати. Не выбрасывай, - через какое-то время подал он голос и снова затих. Лиса задумчиво взглянула в глаза мальчика, который вырисовывался на холсте. Потом перевела взгляд на лежавшие рядом розовые носки. Что-то было не так. Но она пока не могла осознать, что именно. *** Trust, you said Who put the words in your head? Oh, how wrong we were to think that immortality meant never dying Качели неприятно поскрипывали, но Андрей слышал лишь хриплый голос солиста, надрывающийся у него в наушниках. Плеер в кармане был сегодня его личным диджеем. Как в принципе и всегда. Забыть его дома означало увеличить шансы на общение с посторонними людьми на улице или в школе. Абсолютная катастрофа, по-другому и не скажешь. Музыка проживала жизнь вместе с ним. Ну или скорее это он проживал жизнь с музыкой. Пластинки, кассеты, диски, плееры: Андрей прикоснулся ко всему. Вкусы Андрея менялись с возрастом, мелодичность уступила место хаотичности с привкусом бунтовства. Слова стали звучать драматичнее и громче, убеждая, наставляя, забирая с собой. А вот качели в парке меняться, казалось, не планировали — неуклюже громоздкие, металлические с затертым до блеска деревянным сиденьем. Раньше, правда, они были разноцветные, сейчас краска облупилась и неприятно саднила, прилипала к рукам, оставляя на ладонях затейливые узоры из точек. Но, несмотря на все эти нелицеприятные моменты, функцию свою качели выполняли отлично. Тетя Лида осталась на выходные. И что-то подсказывало Андрею — то был не очень хороший знак. Скорее всего это значило, что что-то случилось у мамы. Последний раз, когда приезжала тетя, Андрею предсказывали сложности: — Сложно Андрею будет, Олечка, — вздыхала тетя Лида. — И не смотри так на меня. Чувствительный он у тебя вырос. Творческий. Мальчикам не надо это… Что мальчикам надо, тетя Лида так и не рассказала, сколько бы Андрей не прикладывал кружку к стене, чтобы лучше слышать их с мамой разговор. Скорее всего, она вряд ли знала, так как мальчиком никогда не была. Но Андрей действительно много чего чувствовал, в этом тетя была права как никогда. В последнее время атмосфера в доме будто собралась в огромный бесформенный черный клубок и зависла в углу коридора. Паук, да, это определенно напоминало ему паука. Он тянул свои когтистые лапы в разные стороны, а по ночам у него светились глаза. В одну из таких ночей, перебежками пробираясь до ванной комнаты, чтобы не попасться пауку на глаза, Андрей впервые услышал, как мама плачет, сидя на кухне в полной темноте. На нее это похоже не было. И уж точно никак не складывалось у Андрея в голове ассоциаций со словом — — Измена, - пророчила в этот раз тетя Лида. Но больше ничего подслушивающая кружка ему не сообщила. Качели были спасением. Не панацеей от всего, что его беспокоило, но хотя бы временной передышкой. Здесь на свежем воздухе в тени деревьев ему удавалось следить за мыслями как за сменяющими друг друга картинками. Вперед — плачущая на кухне мама, назад — убегающий от него Жора. Вперед, назад. Вперед. Назад. С Жорой что-то происходило, и Андрей никак не мог понять, что именно и откуда это взялось. В эти выходные Жора был под домашним арестом, и поговорить они могли только сообщениями. На которые друг отвечал часами. В ладони впились кусочки краски, и Андрей ослабил хватку, поморщившись от металлического запаха. Вперед — граффити. Назад — паук. Вперед… «Послушай, если ты будешь обо всех думать — ты сойдешь с ума», негромко произнес здравый смысл. «Если Андрей не будет обо всех думать, он никому не будет нужен», пискнул страх. «А кто подумает о нем»? Спросила тревога. Музыка вдруг затихла, обнажая окружающие его звуки. С каждым движением надрывались скрипом качели. Андрей вытащил из ушей наушники и убедившись, что плеер все-таки разрядился, смотал их и убрал все в карман. Прыжком освободив качели, он медленно зашагал в сторону дома. Телефон завибрировал, когда он переходил дорогу по стершейся от времени зебре. Пропущенный пару часов назад от мамы и одно новое сообщение. «Светлов, ты умеешь хранить секреты»?