ГОСТ Свободы

Мы варимся в странном компоте Где лгут за глаза и в глаза, Где каждый в отдельности против, А вместе — решительно за.

Толпа гудит, радостно кричит, словно горн взывает к пасмурным небесам Петербурга, но они безмолвны, им нет дела до людских дел. Облака куполом накрывают город — сегодня будет дождь. Ангелы Казанского смотрят выше снующих людей, их пустой взгляд устремлен вперед, далеко за Зимний дворец. Толпа у подножья храма разношерстна, пройдешь против — сметут: студенты, слушательницы высших курсов, случайно забредшие души. В воздухе кроме мартовской сырости летает что-то неуловимо-торжественное. Они кипят, как вода на похлебку, вот-вот выйдут из берегов. Молодая кровь бьет в мозг. Они галдят наперебой о власти, несправедливости, кричат до хрипоты о свободе. Их будоражат собственные голоса до глупой и горделивой улыбки. Звучат правильные слова, но все это сливается в единый рев и теряется в привычном гвалте Невского. Стаду всегда нужен вожак. Идейный, готовый сгореть на костре, как Жанна Д’арк, лишь бы не отказаться от своих идеалов: от себя. За таким пойдут. С вилами напролом, грудью на штыки. Студенты уважают только таких. И Коля идеально подходит. Сибиряков скандирует громко и четко, он взобрался на одну платформу к застывшему на веке в чугуне Кутузову, стоит по правую сторону от Казанского. Подобно скульптуре полководца он ведет за собой маленьких людей внизу на Бородино. Громко и с фанфарами. Костя стоит поодаль, на самом краю площади, и не слышит речи. Уралов щурится, всматриваясь, и его берет какая-то необъяснимая гордость — так, что сердце бьется сильнее обычного. Блеск голубых глаз режет, до пьяного чувства, что перед ним все плывет. Коля как всегда… Аж мурашки бегут. Будоражит и бодрит не хуже сигары с кофе. Стоило бы послушать, поучиться ораторскому искусству, ведь сам Костя в этом плох. Он человек действия. И пока Коля разглагольствует на всю площадь, кто-то должен обеспечить самые кричащие заголовки завтрашним газетам. Уралов находит несколько особо любопытных журналистов-сплетников и диктует им их условия. А они довольно просты и лаконичны: отменить «Временные правила» и освободить 183 студента из Киева от принудительной воинской службы. Через час об этом узнает весь Петербург и даже Николай за золотыми стенами Зимнего Дворца услышит и послушает. А завтра об этом узнают и в Москве, и в Киеве, и в Екатеринодаре, и даже в Омске. Все услышат их! Недавняя внезапная кончина министра образования позволила вдохнуть без железных тисков и организовать огромную демонстрацию во всеуслышание. Другие города потянутся за ними и они присоединятся к забастовкам. Такой шанс упускать нельзя. Идею много месяцев смаковали в совете, взвешивали, пока в одно из заседаний Сибиряков не высказал все прямо — раз этим трусам не хватает духа, Коля с удовольствием поделится с ними. Тогда он заработал колоссальный авторитет среди всех фракций. Его начали боготворить, его заметили и Костя тогда салютовал стоя, как и все в том зале. Либо сейчас, либо никогда — вот что осознали все. И как раз подвернулось подходящее время. Теперь на площади оказалось около двух тысяч протестующих, не готовых тихо ждать кончины своей свободы. Они заявят о себе. Их услышат. Даже в Москве еще не собиралось такой демонстрации, что не могло не тешить эго юных петербуржцев. Казанская площадь теперь принадлежит только студентам — это их страна. И Коля единственный, кто направляет ее, и сейчас он был единоличным правителем. Пришлось свергнуть предыдущего — Енисейского, но тот сам виноват: под Русланом давно шатались непрочные леса, и как его только избрали главой студсовета? Вечно сварливый и острый на язык — что не всегда является плюсом. Этот «красаве’ц» пытался усидеть на всех стульях сразу, лишь бы не потерять сторонников. Пытался угождать всем и каждому — бесхребетный, и все знали об этом. В первые недели после назначения Коли, ходил, как дранная кошка — шипел, выпускал когти на всех, чуть ли не шерсть дыбом. Обвинял во всем Колю, хотя сам был виноват, но эго Руслана не позволяло даже в мыслях признать вину. Жалкий трус, что лишь за свою голову печется — в страхе, что ее снесут. Когда понял, что крохи оставшейся власти ускользают из рук, как песок, принялся ошиваться вокруг Сибирякова, обхаживая. И даже сейчас крутится, чуть ли не об ноги ему ластится и мурлычет, тапочки разве что не приносит. Как же это раздражает Костю. Не надо было Коле заводить такие знакомства, тот не понимает всю сучью натуру этого урода, улыбается ему, подбадривает, а Енисенский ушки поджимает и строит из себя белого и пушистого. Это так раздражает. Костя отрывает придирчивый взгляд от красной макушки, снующей в толпе у подножья памятника, и обращает его к толпе студентов. Потом разберется с ним. Дорога перекрыта, а с Невского глазеют зеваки и те зажиточные, что пытались протиснуться своими толстыми каретами меж толпы студентов; главная артерия Петербурга замерла в ожидании. Обитатели столицы смотрят с восхищением, злобой и отвращением, но Костя, вглядываясь в эти лица, может сказать с точностью — они боятся. Но нет, не студентов — боятся лейб-гвардейцев, что оцепили площадь. Трясутся над тем, как бы не потерять свою дорогущую шляпу от стремительного порыва северного ветра. Они трусы. Бесхребетные трусы. Студенчество же не такое. Оно не запирается за тяжелыми замками в своих квартирах за толстыми стенами, из-за которых не слышно даже пения птиц весной. А сейчас они особенно громко поют — воспитывают героев. И этим героем будет Коля. На площади появляется градоначальник — Костя понимает это по перешептываниям, и тому, как толпа с подозрением притихла. Посмотрите, кто только явился с собственной персоной, неужто так быстро сдались? Сам господин Волжский, аж лоб саднить начал от биения челом. Костя рассчитывал, что еще пару часов они поломаются и приползут, как миленькие — оно же лучше, можно будет отправиться домой даже засветло, может, и под дождь не попадут. И после воздания почестей Коле, Костя потащит его на огромную попойку в честь их победы — это самая любимая Ураловым часть. Волжский начинает что-то скандировать громогласно, но разобрать получается с трудом. Кажется, он обращается к Коле, призывает разойтись, угрожает, за что не получает даже возможности договорить — гвалт поднимается такой, что трещат окна на Невском. В градоначальника летят шапки, мусор и даже башмаки. Он вынужден быстро ретироваться с импровизированной сцены, оцепление уже не справляется с напирающими студентами и Григорию остается только скрыться среди петербуржцев — прочь от площади. И толпа ликует. Выстрел ружья. В мгновение вся радость приходит в оцепеняющий животный ужас, хватающий всех за горло. Люди вокруг Кости пригибаются, будто пряча головы в песок. Чье это ружье — не знает никто, но сердце замирает. Это не сулит им ничего хорошего. Костя забывает как дышать, оглядывается, чувствуя, как звон в ушах от непривычной тишины проникает во все тело, пуская корни глубоко между ребер. Как на кладбище. Крик и страх стремглав пронизывает иглой затылок, Костя резко оборачивается. Воздух застревает в легких ледяным комом. И торжество на площади превращается в склеп, душный и безвыходный. Собственный город начинает тянуть вниз, на песочное дно. И в глазах Кости картиной застывает отражение скачущих казаков и обнаженных шашек, поднятых как знамена, дикое ржание коней и такие же яростные лица. Как великий потоп, они несутся на отвергнутых и неугодных богу. Воздух со свистом разрезает нагайка, конь рысью бросается вперед — это последнее, что видит и слышит та несчастная под копытами. Ее предсмертный крик, отпечатывается на памяти у всех на той площади. Дрожь бьет по набережной банковского моста и сердце колотится загнанно, пытаясь обогнать их набат или вырваться из груди, облегчив страдания сразу. Еще выстрел, как милостиво добивают раненное животное, это приводит в чувство. — Твою мать… Он пятится назад, люди начинают давить, волной накрывая следующих, падая, цепляясь за юбки, брюки, друг за друга. Паника как чума заражает каждого, распространяясь по площади. Бегут и толкают друг друга, приближая к смерти. Их, казалось бы, слаженный механизм начинает пожирать сам себя, устраивая каннибализм. Уралов пытается оттолкнуть людей, пройти хоть на шаг вперед — давка такая, что не вдохнуть. Море на площади волнуется, выходя из берегов, оно воет, кричит, молит небеса, тянет к ним свои дрожащие руки, но те безмолвны. Уши закладывает, пробивая дрожью тело. Костя машет, кричит Коле, срывает голос на его имени сквозь глухой гул. Уходить. Он пытается выбраться из зыбучих песков, что утягивают его в свои смертоносные объятия. Без толку, Коля не слышит и не видит. В такой суматохе Костя — просто букашка под ногами. — Да чтоб тебя! Коля. Коля точно стал второй статуей, маленькой, лишь по пояс Кутузову. Застыл каменным изваянием, с глазами полными растерянности, как у Адама с запретным яблоком в руке у самых врат рая. Сердце пропускает глухой удар. Уроды… Если лейб-гвардия не могла применять столько силы, то казаки могли махать шашками, снимая головы с плеч, а правительство бы просто пожало плечами, мол, они и не причем. Вышли бы сухими из воды. Решили закопать их всех в братской могиле и креста не поставить? По глазам Костя видит — тот тоже понимает, и оттого замер в страхе. Кажется, на Колю надежды нет, но Костя не готов выпустить последние поводья в этой бешеной колеснице, даже если кони уже скачут без нее и их наездник повис безвольной куклой. — Чтоб вас… — нужно найти градоначальника, или хотя бы лейб-гвардейца, Костя разворачивается — за Казанским наверняка есть хоть кто-нибудь. Туда. Потому что пробираться через толпу к Невскому — не вариант. Он найдет и сможет договориться о прекращении этого безумия. Костя продирается против течения, выхватывая каждый сантиметр земли нечеловеческими усилиями, он сталкивается со всеми плечами: люди кричат, просят бежать, но куда? Они тянут его за собой в могилу. Их взяли буквально в капкан, в самое логово зверя, и они сами же в него пришли. Вся лейб-гвардия Петербурга была здесь, оцепила Казанскую площадь. Как скот закрыли в клетке на убой. Как Костя этого не видел? Наконец, он высвобождается от давления толпы и оказывается на том же месте. Нужно прекратить это безумие. Казацкий свист тоже здесь. Костя стискивает зубы. Казанский бьет в колокола. И кони налетают на людей, не разбирая, в глазах закона и господа они все виновны. Задорный клич казаков смешивается с звоном, объявляя судный час. Час расплаты. Крики, хруст костей, все это отдается громом в ушах, вбивается в самые уголки сознания. Как на войне. Неравной, несправедливой, кровожадной — войне. Кто-то из студентов начинает напирать на лейб-гвардейцев, до ушей доносятся крики уже со стороны Невского. Начинается полнейший хаос. Он бесконтрольно начинает бушевать. Костя понимает, что ситуация хуже некуда, удача или бог — все равно, веры не было ни в то, ни в другое, — отвернулись от них. Или от него. Костя оказывается в самом эпицентре, мечется, пытаясь не попасть под горячую руку. Головы слетают так легко, как перо от легкого дыхания. Кровь окропляет остатки мартовского снега в алый. Девушке в нежно-розовом платье рубят руку на глазах у Кости, та теперь висит безвольной веточкой, а девушка бьется в бешеной агонии, падая в ноги Уралову, как святому отцу на покаяние. — Вставай! — поднимает он ее коротким движением, у той ноги подкашиваются, ее трясет — приводя в чувства, он бьет по щекам. В нос бьет стойкий запах крови, но он привык. Ее под руку ловит еще один молодой человек со светлыми волосами и ровной челкой — это все, что успевает отметить Костя, но он безумно благодарен ему. Вроде сумела устоять. Хоть одну душу он спасет. Перед глазами сверкает лезвие — Костя уворачивается, и разрезается только воздух, тело движется быстро назад. Он отталкивает девушку, вверяя ее в руки того парня, сам же теряет равновесие и падает навзничь на каменную плитку. Из легких выбивает воздух и затылок пронзает тупой болью. Конь поднимается на дыбы, как под Петром l, норовя раздавить, как жалкую змею. Уралов в ужасе перекатывается рывком с того места, куда тут же со звоном приземляются копыта. Гудящий пульс бьет по щекам, пробуждая инстинкт — бежать. Спасаться. Он, шатаясь, поднимается и, спотыкаясь, раздирая руки в кровь, подрывается с места. Бежит, не разбирая дороги, несется на узкую улицу, чувствует, как тот казак устремляется за ним. Людские крики расшатывают доминошные здания, Костя бежит по узкой, ходящей ходуном улочке, задыхается, врезается, дрожащими руками оставляя отпечатки крови на стенах, его, или той бедняги — разобрать не может. В суматохе запинается и летит вниз, сдирая колени в кровь, падает неудачно, что ногу пронизывает колющей болью. Проклятье! Легкие обжигает. Он тут же пытается встать, но от малейшего движения простреливает. Поднимает взгляд — еще и тупик. Двор-колодец — вот он и станет для него могилой, как для утопленного щенка. От параллели криво хмыкает. Похоже, что бог решил ему еще дьявола подослать: для надежности. В глазах мутнеет, плывет, сливаясь в кривое отражение на луже, все ее без труда перешагивают, а он барахтается за бортом, жадно хватая последний воздух. Он не хочет умирать. Встает на четвереньки, стискивая зубы. Мутит и воротит, шатает, так будто он оказался на корабле с самой ужасной формой морской болезни… Цокот копыт заставляет обернуться и посмотреть прямо в глаза безымянному казаку. Тот сидит на коне, гордо задрав подбородок. Нашел, чем гордиться: загнал в угол, как охотник на хромого зайца. Наездник оглядывается: свидетелей нет. Должно быть, перережет ему глотку и все, бросит его труп гнить в этом пустом дворе. И помирать ему здесь в одиночестве… От таких мыслей сердце боязливо колотится в груди, желая выбраться из ловушки, и хоть на стену лезть, спастись бы, главное — спастись. Костя загнанно смотрит на казака: тот молод, если бы не густые усы, то можно было бы принять его за ровесника. Ровню. Но они смотрят друг на друга по-другому — высокомерно с обеих сторон. И как ему самому не противно идти на поводу у власти, по локоть запятнанной в крови, хотя его одежда такая же: они стоят друг друга. Наверняка его сейчас распирает от мнимой гордости. Предатель. Предал, продав их будущее каким-то толстосумам в накрахмаленных рубашках, что не застегиваются уже на них от выпирающих животов!.. Костя стискивает зубы, чувствуя, как те стучат. На ногу не встать, он спешно отползает на руках, раздирая ладони еще больше. — Пошел вон, царская псина! — нащупывает камень рядом с собой и швыряет его со всей силы озябшими от страха руками. Попадает он только под копыта лошади, что недовольно фыркает на жалкую попытку. — Тише, Дон, — успокаивает своего скакуна казак, нежно, даже любовно поглаживая густую гриву. А конь этот похож на цербера, что охраняет ад; Костя любил лошадей, но у этой твари глаза кровью налиты. — Идиот, сначала выслушал бы, а уж потом камнями и оскорблениями швырялся. Казак еще раз проходит рукой по гриве, успокаивая, и недовольно смотря на студента, точно он у него кошель украл. — Все вы, студенты, такие, — бормочет ласково в лошадиный затылок. — А не пошел бы ты нахер?! — в такой же мягкой манере отвечает Уралов. Казак тяжело вздыхает, как с маленьким ребенком. Даже хуже. Похоже, подавить желание достать пистолет стоит ему нечеловеческих усилий, рука явно дергается в его сторону. Он быстро спешивается, звеня шашкой на поясе. И у Кости внутри все холодеет, он сглатывает ком в горле. Зачем-то распрямляет плечи, рвано отползая назад, задирает подбородок, а у самого губы трясутся. — Не подходи! Нащупывает еще камень и кидает в казака, промахиваясь. Черт! Криво дышит и скорее отползает, как бревно, несущееся по течению к обрыву — борется против судьбы. Казак уже напирает, может дотянуться до него — стоит лишь ему захотеть. Студент чувствует, как нечто ледяное и острое тянется к его шее, перекрывая бешеный пульс у висков. — Ты, скотина, не понял?! А он и не думает останавливаться, оглядывается по сторонам и ускоряет шаг, сжимая кулаки. Это «нечто» хватает Костю, заботливо обнимая со спины, и стискивает, начиная душить. Это смерть. Он не готов умирать! Уралов судорожно цепляется за каждый дорожный камень, смешивая кровь с грязью. Его всего трясет, все что он может сделать — это смотреть бешеными глазами, рыская в поисках еще одного камня. Он не хочет умирать. Нет! Только не так! Так по-скотски. А его смерть лишь увеличивает шаг и грузно приближается, отсчитывая последние секунды жизни. Оружия нет, если только этот казак достанет, то Костя попытается отобрать его. Он не готов так быстро сдаваться. — Вставай, давай, — но тот лишь поднимает его одним резким движением, хватая за локоть. Костя смотрит округлившими в секунду глазами и даже одергивает руку. — Ты че делаешь? — недоумении выдает Уралов, словно разочаровавшаяся особа, когда ее отдают замуж за мужчину в несколько раз старше ее самой, вместо прекрасного принца на белом коне. — Безоружных и инвалидов не убиваю. А ты, судя по всему, все вместе. Вали уже! — отмахивается от него казак, хватая под руку и заталкивая в арку — выход из этого склепа. Костя почти влетает в стену и оборачивается. Замирает, сейчас все книжные полки, что так старательно он ставил, рухнули. Враг, которого он успел возненавидеть всего за минуту, помог ему, спас жизнь. Может, это уловка? Очередной грязный обман? — Почему? — совсем растерянно спрашивает. — Потому что я не зверь, чтоб людей как скот забивать, — казак замирает: его зеленые глаза становятся стеклянными, а лицо — молодое, накладывает на себя неисправимую тень печали и сожаления. — Я… — слова вертятся на языке, и Косте становится его даже жаль. Похоже, он здесь вовсе не от жажды крови и ему бойня — пир, которым упивались другие его товарищи, — не по душе. — Вали, я сказал! — резко выходит из оцепенения и приказным тоном указывает на подворотню. Костя недоверчиво делает пару шагов, сильно прихрамывая, не встретив никакого сопротивления со стороны казака, — лишь криво сжатые губы и нахмуренные брови, — он отворачивается и спешит к выходу. Хватается за последний лоскут жизни, боязливо оглядывается, вдруг это глупая шутка. На выходе из злосчастного двора останавливается, замирая — тонко натянутая нить не пускала. Что-то не давало так просто уйти. — Как хоть тебя зовут? — вполоборота спрашивает Уралов. — Леша, — просто, как нечто, само собою разумеющееся. Просто Леша. — Леш, как мне тебя отблагодарить? Все-таки ошибся он на его счет. Кажется, все оказалось в точности до наоборот. Даже что-то кольнуло в районе ребра. — Женя Дунайский, он тут у вас где-то ошивается… По тяжелому вздоху становится все ясно. — Я понял. Женя Дунайский. Костя благодарно кивает своему ангелу-хранителю, мысленно извиняясь, и скрывается за углом. Почему он помог ему? Из-за этого Жени? Может он поддерживает их — студентов, да смелости не хватает присоединиться. Наверное, он никогда не узнает мотив. Костя спешит домой, хромая среди тишины нелепым пятном, воцарившейся на улицах Петербурга. С площади не слышно больше ни криков, ни голосов, а звон колоколов стих в скорбном молчании. Костя идет путанными дворами, петляет между домами, гонит пугающие мысли, как голубей из-под ног. Все уже не важно. Ни студенчество, ни Волжский — будь он трижды проклят, — ни завтрашние свежие заголовки. Лишь бы Коля додумался не идти сейчас к себе, а к нему — домой к Уралову. Лишь бы он был там.

Мне жаль небосвод этот синий, Жаль землю и неба осколки Мне страшно, что сытые свиньи Страшней, чем голодные волки.