ГОСТ Свободы

Сейчас Саша точно маленький ребенок, которого затащили родители на Новый год в библиотеку (хотя он был бы тому только рад). Зло пыхтит, в пятый раз пытаясь завязать шнурки, но те не поддаются. И дело было не в том, что Саша не умеет делать столь банальных вещей — он не может унять своей злости, да, и озябшие пальцы не помогают. Так как Московского придушить он не может, за него будут терпеть невинные коньки. Саша шнурует сильно, представляя шею начальника. Движения у него нервные и суетливые, не похожие на привычные. Он ведь даже кататься не умеет, и будет выглядеть просто глупо. Саша на коньки только встанет и сразу колени расшибет, придется его выносить с катка вперед ногами. Уже проходили. Не хочется говорить, что он не умеет кататься, вдруг это породит сомнения на его счет у коллег. Спокойно. Паранойя тут не поможет. Ведь этот гад специально подстроил «лотерею», чтобы лишний раз помахать красным платком перед носом Невского. И не отвертится ведь уже… Сглупил. И зачем он тогда только спорил с ним?! Понимал же, с кем играет. Теперь придется отдуваться… Саша ему это еще припомнит. — Шурик, ты сейчас шнурки порвешь, а то того гляди и кровь к ноге перекроешь и придется… — Юра показывает всем известный фокус с исчезновением большого пальца как бы в демонстрации предстоящей Невскому муке. Вот же клоун. Набухался уже, что-ли? Хотя алкоголь ему и не нужен. — Пау! И нет твоей ноги! — Татищев издает звук, похожий на бульканье рыбы, и подталкивает Вильгельма локтем, как бы тоже утягивая того в эту издевку. — Natürlich, natürlich. Du bist ein absoluter narr, — безразлично угукает Вильгельм, зная, что Юра из этих слов понимает только «конечно». Немец, в отличие от Александра, легко расправляется со шнуровкой на прокатных коньках и завязывает бант, похожий больше на тугой узел. Твангсте остается таким же холодным, как погода в столице, но Саша слышит эту нотку сарказма, хоть и решает сделать вид, что не понимает ни перевода, ни тона немца. Больно смешно наблюдать, как Твангсте тихо матерится на немецком в безуспешных попытках разобраться с русским языком в своих статьях. Интересное наблюдение — когда он пишет на совсем родном языке, — в Берлин — аж светится, и трясется над своими каракулями, как курица-наседка. Как-то раз Саша случайно обратил внимание на его письма: Вильгельм оставил их на общем столике, и Невский не мог отказать себе в удовольствии глянуть одним глазком, но, увы, получилось ухватить лишь пару слов — больно шустро немец поймал Сашины глаза в своих документах. Ну не может же Саша лишить себя такого удовольствия? Конечно, нет. Пусть дальше думает, что он единственный полиглот здесь. — Юр, да хватит тебе цепляться к Саше, — Господи, спасибо! Хоть один человек на этой земле хочет пожалеть бедные нервы журналиста. А то сегодня на них уже не раз попытались сыграть Бетховена. Костя — для него он сегодня ангел, нет, скорее, святой. Он ему памятник скоро поставит. — Ой, тоже мне защитничек нашелся, — треплет Камалия Уралова за щечку, доставая из своей муфты фляжку, и передает ее Татищеву. Кто бы сомневался. Тот отпивает, отдает обратно, морщась — видно, напиток там что надо. Камалия закидывает руку на плечо и предлагает выпить, Костя только морщится — и правильно. Саше с Вильгельмом даже не протягивает — откажутся. — А Катюша у нас просто как Московский, любит всякую живность подбирать, — Юра по-хозяйски закидывает руку на плечо друга, и треплет его за щеку с другой стороны. И как Костя терпит этих двух? Железная выдержка. — Котят, например… — и взгляд обоих невзначай падает на Сашу. Повисает секундная тишина, четыре темных глаза пристально проходятся по всему журналисту, а тот чувствует себя муравьем под стаканом, которого поймали двое хулиганов-садистов. Камалия смотрит оценивающе, и требовательно, ей богу, как на смотринах, а Юрий смотрит с недоброй усмешкой: нашел-таки, в чем он лучше Саши — умеет завязывать плотную шнуровку, ведь он-то сейчас стоит в коньках. Это достижение. Парочка хитро переглядывается и заходится бессмысленным смехом, да таким, что на них полкатка оборачивается. Ржут как кони. — Ungezogene, — тяжело вздыхает Вильгельм, вставая на коньки и делая на них пробные шаги, правда, пока без льда. Да тут кругом профессиональны… Саша же даже не понимает, как можно на коньках вообще стоять, что уж говорить о катании. Он опозорится — эта мысль заставляет его сжать кулаки и поджать губы. Чертов Московский… — Да ладно вам, — пытается унять Уралов двух хохотунчиков, попутно стараясь не оглохнуть на оба уха. — Ну что, все готовы? — улыбаясь, подходит Михаил, ловко передвигаясь на лезвиях, перебивая гогот. Все выросли еще на пару сантиметров, и Саша со скамейки видит коллег настоящими атлантами. Неловко, когда на тебя смотрят сверху вниз. Так еще они все умеют стоять на льду. Саша же не может — это очень сильно раздражает, хочется бросить эти чертовы коньки Московскому в его самодовольную гримасу и уйти, громко послав его на три известные всем буквы. — Ага, пока Шурка тут домучает свои шнурки, уже лед растает! — закатывает глаза Татищев, с нетерпением оглядываясь назад, на каток. Журналист лишь стискивает зубы, представляя, как кинет один конек в Московского, а второй — в Татищева. — Он новенький, катать еще не умеет, — вступается Вильгельм, проявляя поистине немецкое снисхождение. — «‎Новичок», и «‎кататься», когда ж ты, змея подколодная, русский язык выучишь, — цокает Камалия, и толкает Твангсте в плечо. — Ich werde es tun, wenn sie Kant einlesen. На немецком Вильгельм говорил более уверенно и резко, да за словом ему карман не полезешь, даже с его скудным запасом русского языка — заткнет матными лексиконом похлеще, чем у сапожника на Нижегородской ярмарке. — Ты, немец проклятущий! Говори на русском, а не на своей тарабарщине! — девушка уже хочет прыгнуть на Вильгельма с кулаками, подходит, равняясь с ним, хотелось бы сказать, на равных — нос к носу, — но получается только нос к подбородку. Но, несмотря на различия в росте и силе, в этом споре выиграет пьяная Зилант. Пьяного Бог бережет. — Короче! — Юра обоим натягивает шапки на глаза. — Эй! — справедливо слышится с их стороны. Интересно, он специально их разнял, или ему просто стало скучно? Зная этого оболтуса, второе вероятнее. — Кто последний на каток, тот покупает всем бутылку водки! — И Юра рванул. Ну как «‎рванул» — побежал как пингвин, еле переминаясь с ноги на ногу. Кататься он умеет, как же… — Ах ты, гад! — проклинает вслед Камалия и срывается с места, пуская снег в лицо. Весь остальной коллектив редакции лишь тихо посмеивается над распугивающей прохожих парочкой. Они стоят друг друга. Как два чертенка, ей богу, разве что в смоле не вымазанные. — Идем, — на ломаном русском Вильгельм утягивает Костю за собой, и они неспешно идут ко льду, твердо ступая по земле. Миша с Сашей провожают их спины взглядом. Журналист хмурится. Вот остались они наедине, и мгновенно появляется в воздухе напряженная атмосфера. Больно Саше хочется зарядить Мише коньком по морде, и тот не может не ощущать этой фантомной боли на щеке. — Похоже, проиграете вы, Михаил Юрьевич, — усмехается Саша, не смотря на Московского, словно адресовано не ему, и начинает перешнуровку как ни в чем не бывало. «‎Иначе зачем вам здесь оставаться?» — так и хочется добавить, но он лишь устремляет свой взгляд вниз. Господи, почему это так сложно? Он, безусловно, мог справиться с шнурками на обычной обуви. Справился бы и тут, во-первых, будь она не настолько жесткой, и, во-вторых, будь его руки сейчас отогретые в тепле. Столица никого не щадит своими морозами. — Это уж вряд ли, — возражает редактор, и буквально отбирает у Саши конек. Грубо дергая его ногу на себя, он присаживается на корточки. — Михаил Юрьевич, что вы себе позволяете?! — Саша аж голос срывает, вскрикивая на пару тонов выше, чувствует как к горлу подступает сердце. На него оглядываются прохожие, и Невский тут же прикусывает язык. Проклятие… — О чем вы? — Московский строит такие невинные глазки, глядя снизу вверх, что Саше кажется, что это с ним что-то не так. Но. Хитрая еле заметная ухмылка все же выдает Московского. Вот же… — Я просто помогаю вам завязать шнурки, вы ведь новичок в этом деле? — абсолютно невозмутимо поясняет Михаил, постепенно ослабляя шнуровку, запуская пальцы под бечевку. В этом, это интересно в каком именно. Саше много мыслей в голову лезет, он в подсознательно дает себе по щекам, так, что те гореть начинают от холода пуще прежнего. Соберись. Не о том думаешь. Московский. Издевается над ним — змеюка, а Саша ведется, как простофиля. — С чего вы взяли? — Смотрит уже дерзко, как зверь, пойманный в капкан. Московский ухмыляется так, что Саша чувствует себя мышкой в лапах у кота. Эта ухмылка подобна ножу. А нож сейчас тоньше лезвия конька. Он просто играется с ним. Проводит острием по шее, с садистским удовольствием, очерчивая каждый изгиб кожи, упивается тем, как бешено бьется пульс жертвы. Он глотает ком, сердце бьется где-то в горле. И Саша гордо задирает подбородок, разрывает зрительный контакт. Миша лишь тихо усмехается. Невский, как бы ни пытался казаться невозмутимым, у него это не выходит — в силу возраста. Чуть поджатые губы, более скованные и резкие движения, а глаза — они бегают, сторонятся зрительного контакта. Сам же редактор отрицает, то что он и сам в глаза не особо горит желанием смотреть. Где-то на подкорке сознания он ловит себя на том, понимает, что позвал Сашу, потому что хотел провести Новый год с ним. Как его встретишь так и проведешь, ведь так говорят? «Хотел увидеть» — как сам сказал. Нет. Миша хмурится. Нет-нет. Это ерунда — ляпнул, не подумав. Он часто подшучивал над Невским, больно смешно он реагировал, вот и пошутил. Смеха ради. Вот и все. Все на самом деле ради дела, и ничего более. Он делает последний узел, туго затягивая, настоятельно игнорируя внутренний голос, что бил во все колокола. — Попробуй, — журналист хмурится и взгляда не опускает, но выполняет просьбу. Привстает. И правда — стоять стало намного легче. Миша был прав, но… — Неплохо, — он не признает этого. Я же говорил — про себя хмыкает редактор, принимаясь за второй конек. Невский опускает взгляд на макушку, будто почувствовав маленький пир в этой блондинистой голове. Саша ощущает себя странно, узел собирается где-то в желудке, он хмуриться этому чувству. Невский хорошо разбирался в людях, и он уверен на тысячу процентов, что Михаил тот еще гад. И сегодняшний вечер это только подтвердил. Но. Чертово «‎но». Оно появилось словно из ниоткуда. Выползло — гадюка — из расщелины теплых камней, что таилась где-то далеко, в самом темном уголке сознания. Саша даже для самого себя не может озвучить это таинственное «‎но», оно как надоедливая муха кружит по сознанию, мешая сосредоточиться. Гадко. Он прожигает дыру в черепушке Московского, может так он сможет найти ответы? — Все, можем идти на лед, — распрямляется Московский, и выдергивает Сашу вслед за собой, помогая встать на ноги. Тот толком встать не успевает, как ноги уже разъезжаются в разные стороны. Он теряет равновесие и чуть не падает назад, благо, Михаил придерживает за плечи. — Ты хоть кататься умеешь? — Будто вы не поняли по моим шнуркам, — в ответ огрызается Невский. — Точно, — выдыхает редактор и тянет на себя, цепляя за руку. — Я сам могу, пустите, — Михаил, пусть и не сразу, но отпускает. Невский же, недовольно кивает в знак огромной признательности и сосредоточивается на своих ощущениях, пытаясь поймать баланс. Правда, получается отвратно, его трясет, как флаг на ветру. А это сложнее, чем могло показаться. На полусогнутых, немного расставив руки для равновесия, он с исполинским трудом делает первый шаг. Вроде, получается. Шатает во все стороны, и Саша замечает за своей спиной руки, что страхуют его. Держится Московский, как ни странно, на расстоянии. Плевать на него — главное не упасть. Медленно и осторожно шагать. Ноги трясутся. Даже у Камалии с Юрой лучше получалось. На этой мысли Саша запинается, лезвия уезжают вперед, а сам он летит назад, нелепо размахивая руками. Благо, Миша ловит под руки, и так они замирают. Сердце пропускает удар. И видит перед собой темное небо, что, за счет огней города, казалось настоящей бездной. На секунду эта мысль помогает Саше прийти в трезвый разум. Он пытается отдышаться и успокоить сердце. Но оно снова начинает биться. Чтоб его… — Может, вы меня уже поставите? — Как скажете, — Михаил изо всех сил сдерживает смех, ибо ну очень уж смешной Саша сейчас — точно Вильгельм в его первую русскую зиму. Тот тоже был точно ужик на сковородке. А забавно. Видно, у немцев это в крови. Миша без проблем огибает еле стоящего на ногах Александра и бодро спрыгивает на лед. С горем напополам, но они доковыляли до бортиков катка. Он небольшой, и огражден заборчиком, с блестящим огнями тысяч маленьких звезд, льдом. И здесь мир будто другой. Люди не ходят — плывут, а земля здесь излучает свет, точно океан на закате. Парень хватается за бортик и идет медленно к входу, вымеряя каждый шаг, словно идет по краю обрыва. Так оно и есть, только вместо пропасти — лед. Редактор протягивает руку без перчатки, приглашая безопасно спуститься. — Саш, ты новичок, давай помогу, — Московский говорит это с таким сочувствием, что аж тошно становится, он игнорирует протянутую руку. И вот опять, Московский опускает вежливое обращение. Как же раздражает. Невский спускается на лед, и чуть не падает плашмя на землю, благо, успевает за бортик ухватиться. Твою ж налево… — Можно подумать, вы у нас профессионал, — шипит Саша, старательно пытаясь сделать несколько шагов. Миша же гордо улыбается, подрезая того и преграждая ему путь. — Так и есть, — и обворожительная улыбка. — Вот это самомнение, — усмехается Невский, кривя лицом, тяжко передвигаясь по бортику и периодически рискуя встретиться с холодным льдом, в то время как Михаил без проблем скользит перед ним вперед спиной. — Не верите? Вот сейчас мы и посмотрим, — щелкает по носу, будто дитя нерадивое. — Только очки не потеряйте, Невский, — Сашу уже трясет от наглости Миши, а того берет нездоровый азарт. Журналиста аж тошнит от этой самодовольной рожи, только он собирается выпустить едкий комментарий, как тот быстро разгоняется, и, ловко маневрируя между немногочисленными посетителями, увиливает далеко и надолго. И что это было? — Мишка у нас профессионал на катке, — Камалия чуть ли не выныривает из-под локтя Саши. Ловкая, как лиса. Невский на секунду от неожиданности теряет равновесие, и тут же по инерции проезжается вперед. Благо, в этот раз Костя его ловит и ставит обратно. Уралову пора проектировать памятник. Саша кивает в знак благодарности, а тот просто отмахивается. Господи, как же неудобно. Мало Московскому было издевательств над ним, он решил его еще больше унизить? Затащил на каток, а сам благополучно смотался в неизвестном направлении. Не то чтобы Саша скучал. Но это безответственно как минимум — бросить человека, что впервые встал на коньки, посреди огромного катка. Да и с Московским, как-никак, побезопасней будет, чем с пьяными Юрой и Камалией. Как они вообще на коньках стоят? Обнимаются, будто старые друзья-вояки, смеются от того, что чуть вместе не навернулись — они стоят друг друга. И, кажется, пора забрать фляжку у Камалии. — Это я zur beschlagnahme gezwungen, — Вильгельм подлавливает момент и забирает у девушки еще наполовину полную флягу. А немец не так прост. — Ах ты, гаденыш!!! — Камалия набирает воздуха в легкие, будто ей нанесли непозволительное оскорбление или на дуэль вызвали. — Да я тя щас..! — и только на него замахивается, как Вильгельм уже машет ей ручкой в нескольких метрах. Девушка, недолго думая, пускается в погоню, неудачную, правда, неуклюже встретившись со льдом. Все что ей остается — это осыпать проклятиями немца. — А вот и педант заявился, — прекращает трехэтажный мат со стороны Юры и Камалии Костя, провожая Московского тяжелым взглядом совсем рядом — тот ураганом проносится, что Саша разглядеть его не успевает. Камалия встает на ноги и как все — устремляет взгляд на начальника, что несется с бешеной скоростью. — Михаил хорошо стоять на коньках, — Зилант только цокает на немца. Неплохо. — Смотри, — Камалия треплет Сашу за плечо. — И так смотрю, не видишь? — раздраженно кидает Саша. И его лицо опять искажает гримаса… Московский подмигивает ему. Гад. — Знаешь, — Камалия смотрит по-хищному хитро, она внимательно изучает взглядом лицо Саши, а тот старательно игнорирует ее, устремляя взгляд на Мишу. — Я его знаю с самого детства, наши семьи дружили, — Миша уверен, даже на льду, он здесь Царь — это чувствуется во всем, в скольжении острого лезвия, в колких голубых глазах исподлобья. Во всем. Он победитель по жизни, сметет любого на своем пути. Московский… Напыщенный. Тщеславный. Упертый. Самодовольный. Невыносимый. И… Прыжок. Саша замирает. Маска соскальзывает всего на мгновение с лица, черты лица сами собой становятся мягче, а глаза смотрят с… восхищением. Это читает Камалия по взгляду. Невский готов проклясть сейчас этого человека и одновременно превознести до небес. Внутри все начинает бурлить, точно желоб вулкана, обжигая стенки желудка. Московский раздражает одним своим видом. Будто он не человек, а мраморная статуя. — Я наверняка пожалею об этом, — глаза Камалии смотрят за весь сегодняшний день более-менее трезво. Но Саше не до нее, Московский катается так, что обжигает воздух — от него идет пар, и за ним уже стоит столп из крошки льда. Как после пожара, с трескающейся древесиной. Опасно даже стоять рядом. И снова. Прыжок. И сердце Саши пропускает удар, он невольно поджимает губы. — Нас родители даже сватали, да Мишка отказался, ибо люблю я его как брата, — о чем Камалия вообще? Люди вокруг ахают, перешептываются. Голова кругом идет. Боится отвести взгляд, ведь Московский снова идет на какой-то элемент, вдруг он, как сигаретный дым, рассеется при неосторожном вздохе?.. Сашу дергает от одного лишь вида Миши. Он так никогда не сможет сделать. Ласточка, вращающаяся так быстро, что у Невского голова начинает идти кругом уже в физическом смысле. — Да вот только дело было не только во мне, — Миша же заканчивает элемент и едет дальше, прочно стоит на ногах, заряжая воздух электричеством. Еще, немного и лед под ногами затрещит. Мурашки по коже. Противно. Прошибает холодный пот. Он делает замах ногой и соединяет их, кружится, набирая бешеную скорость прижимая руки к себе, и разрезая поверхность под коньками. Вращение на бешеной скорости заставляет людей вокруг замолчать и затаить дыхание. Сашу же кружит так, что руки трясутся и он прокусывает щеку. — Миша, понимаешь, он… он не совсем нормальный, — кажется, что весь мир замер. Красиво. Саша не осознал, в какой момент он стал просто любоваться катанием Миши. Нет же. Нет. Дело не в этом. Это бред! — Я ведь вижу как он на тебя смотрит, — воздух накален, как металл для клинка. Миша — кузнец, кует меч, что срубит не одну голову. — Ты очень похож на его первую любовь. — Удар. Миша неожиданно останавливается так, что стружка льда летит во все стороны, и вскидывает руку к Саше, как умирающий на смертном одре тянется к последнему глотку воды. Что? Рука его немного дрожит, а грудь тяжело поднимается, на лбу капельки пота, а глаза… они шальные, точно у хищника. Только сейчас можно ощутить, каких сил стоило Михаилу это выступление. Сердце стучит. Аплодисменты оглушают до звона. Саша видел в детстве в книге про диких животных зарисовку тигра. Такие же глаза. Московский — дикий, неприрученный зверь, в книге говорилось, что только лучший дрессировщик сможет с ним справиться. Укротить. Но… Справишься ли ты с ним, Саша? Михаил взгляда не отводит — он душит, медленно стягивает уже готовый узел. Невский понимает, что он добровольно сует голову в тугую, высоко подвешенную петлю. Похож? Но бежать уже поздно, он уже взбирается на табурет, а Миша галантно подает руку. Осталось сделать один шаг. Московский еле стоит, но к Саше подъезжает так быстро, что чуть не сталкивает его одним порывом ветра. На первую любовь? На ликующих вокруг людей Миша не обращает никакого внимания, будто те недостойны. — Спорим, ты не сделаешь также? Невский пытается сказать хоть слово. От слов Камалии сковало горло, бдуто что-то встало поперек. Он смотрит пристально, но Саша не может надеть обратно ту маску Александра Невского, что обронил где-то под лезвиями Миши. Стоит, раскрыв рот. Точно ребенок, впервые увидевший воздушный шар. Внутри все смешивается в один большой комок из чувств. В голубых глазах играет блеск, что выдает своего владельца сейчас со всеми внутренними органами. Он видит в нем его? Того самого Пьера? Но не может же Михаил любить его, или.? На секунду он даже прощает Московскому его победу в этот вечер. Смешно… — И не надейся, спорить я с тобой не буду больше.

***

— Я сказал «‎нет»! — наотрез отказывается Саша, с силой вцепившись в бедный бортик. Боже, и почему Московский с Костей и Вильгельмом отошли, бросив его на произвол судьбы вместе с самой невменяемой частью коллектива? Не успел он опомниться, а их след уж простыл! У Московского фишка что-ли сегодня такая — бросать его? — Ой, да брось, принцесса, не ломайся, — цокает Камалия, пытаясь оттащить Невского за локоть от борта. — Ками, да брось ты этого, — Юра внимательно оглядывает Сашу с ног до головы, подбирая подходящее ругательство. Вот же… — Олуха, — зараза. — И идем кататься лучше со мной. — Татищев уже который круг почета вырисовывает вокруг Камалии — будто овца, прикованная колышком к земле, он не может отлипнуть от нее. — Нетушки! Я не пойду кататься, пока Сашка свои ноги на лед нормально не поставит! — Девушка уже порядком навеселе, помада размазана, и стоять на ногах постепенно становится задачей недостижимой. Лучше бы сама себя сейчас держала на ногах. — Не надо меня учить! Камалия, из вас учитель, как из меня фигурист! — Саша очень надеется, что эти слова заденут девушку и она оставит его в покое. На мгновение кажется, что сработало, Зилант хмурится, но в ее глазах начинает зарождаться нездоровый прищур, который не несет ничего хорошего для Невского. Ну нет… — Ну конечно же!!! — та хлопает себя по лбу, а Саша страдальчески воет про себя. — Мы будем, — она закидывает руку на плечо парня и прижимается щека к щеке, — взаимообучать друг друга, — она проводит рукой по горизонту, вырисовывая открывшиеся перед ними перспективы. И как ее язык смог выговорить это, как она вообще стоит на коньках? Пьянь… — Если она предлагает тебе сбежать в Новый Свет, то я с вами! — кричит Московский, останавливаясь прямо у Зилант за плечом. Легок на помине. Неожиданно, но та даже бровью не ведет. — Таких как ты, Миша, там как раз жалуют, — колко стреляет глазками журналистка, смотря на начальника так, будто он только что ее добычу спугнул. — Таких — это каких? — с нажимом спрашивает Московский. — Эгоистов, — особенно растягивая гласные, хмыкает Камалия, и демонстративно отворачивается от Московского, хлопая того по лицу волосами. — Но, вообще-то, я буду учить Сашу кататься на коньках, — у журналистки аж глаза загораются, она давит лыбу от гордости. Зилант с непривычной для нее манерой начинает кокетничать и накручивать Сашину кудряшку на палец. О боже… — Я же сказал… — не успевает Невский возмутиться, как Михаил уже за руку оттягивает его от Зилант, так резко, что они сталкиваются. Саша чуть не заваливается назад, но Московский придерживает того за плечо, будто птица прячет под крыло птенца. — Отвянь, горе-учитель, сама хоть на ногах продержись до полуночи, — отмахивается Московский и скользит подальше от журналистки, утягивая Сашу за собой. В ответ слышится не совсем внятная ругань на другом, непонятном для Саши языке. Миша ведет за собой уверенно и быстро, Невскому же остается только держать его крепче за руки и скользить вперед, смотря под ноги. В глаза смотреть пока не думает. Осознание того, что сказала ему Камалия. Похож на первую любовь… Доходит не сразу. Смысл слов Саша улавливает. Похож и похож. Все люди в чем-то похожи… Так смотрит… Нет же… Не может же Московский… Он отчаянно мешает своему сознанию собирать пазл, намеренно путая детали. — Вот теперь будем учиться, — с этими словами Московский останавливается посреди катка и оглядывается по сторонам. — Вот здесь? — Саша тоже оглядывается — они прямо посреди катка, бортики далеко и это начинает неприятно нервировать, будто он беспомощный, хотя в данный момент это так и было. Не хватает надежности. — По середине катка? — Да, а почему бы и нет? — просто отвечает Михаил, озорно улыбаясь одними лишь глазами. Будто он подросток, сбежавший от родителей. И правда… Смотрит так… У Саши слов не находится, чтобы объяснить этот взгляд. Шальной. Колючий. Дерзкий и… Маленькая искорка в самом углу. От нее пробивает озноб. Что-то необъяснимое. Наверное, это и есть такой взгляд. Миша смотрит на Сашу внимательно, будто ждет, что тот отвесит ему хлесткую пощечину. Но Саша молчит и бездействует. — Для начала нужно научиться стоять, встань как я, — Миша стоит ровно и устойчиво. Саша же не повторяет, только руки скрещивает. — Ноги должны быть расположены параллельно, ну же, Саша! — Невский закатывает глаза. Похоже, легче сделать, чем отделаться от Московского. — Вот, теперь расставь руки и держи равновесие, — Миша, расправляет руки Саши и внимательно следит за его ногами, точно учитель на экзамене. Невский максимально сосредоточен, опять играет привычка перфекциониста против него. У Саши это с детства — если делаешь что-то, то делаешь это блестяще. Коленки трясутся, но он продолжает упорно стоять, ловя равновесие. Он и в танцах-то был плох, отец как-то попытался научить, но спустя пару репетиций бросил эту бессмысленную затею. Что уж говорить о коньках… то, что он стоит на них — это уже достижение. — Неплохо, — хмыкает Миша, повторяя недовольную физиономию Саши, а глазами — улыбается. — Спасибо за экспертное мнение, — натянуто улыбается Невский. Ну ладно, может быть, не зря его Миша сюда притащил. — Теперь к передвижению. Смотри: ставишь ногу вот так, — Миша показывает, как он обычно ставит ногу. С теорией так себе. — Второй толкаешься и едешь, — и Московский скользит так легко, будто родился на льду. Похоже, Саша поторопился с выводами… Видя ошалевший взгляд Невского, он повторяет еще раз, но результат тот же — серые глаза по пять копеек. — Тц, не тяни кота за хвост, — цокает Миша и, хватая Сашу за руки, катит вперед. Не привык он ждать, а Невский еще нерасторопный такой, что раздражает. — Миша! Погоди! — вскрикивает Саша, но Московский благополучно игнорирует его. Он довольно глядит на дергающегося Сашу, а у того глаза от испуга раскрываются. — Стой! — Московский наезжает спиной на Костю. Откуда он здесь?.. Чертовый круг какой-то. Все втроем валятся на лед. Дежавю. Только теперь этот «бутерброд» выглядит немного по другому: Костя, Московский и Саша. — Да блядь, — в голос чертыхаются придавленные Сашей. Вот так номер. Невский смотрит на этих двух: вечно грызутся, как кошка с собакой, но, похоже, что Костя тоже близок к семейству кошачьих. Он скорее тигр. С Московским они очень уж похожи. Они начинают громко спорить, принося мысленно извинения Саше — в ход идут слова, что говорят красноречиво о ситуации. Московскому приходится вывернуть шею, чтобы высказать Уралову все в лицо, тот лишь глаза закатывает. Но оба почему-то не пытаются подняться. — Ты, блядь, двухцветная, глазенки свои вылупи, на что они Богом даны тебе?! Явно не только чтобы на свои каракули зыркать! — Московский как собака цепная — лает, но не кусается, вроде. — Мне своего Бога, блядь, не навязывай сюда, особенно ты! Безбожник херов, — Костя огрызается куда спокойнее, стиснув зубы, но даже у него метаются молнии в глазах. Невскому же это кажется донельзя комичным. Два петуха… Распушили тут свои хвосты, еще чуть-чуть и вцепятся в хохолки. Он прыскает в кулак. Копчик болит, но смех льется наружу. Заливисто, так, что слезы из глаз начинают идти. — Чего смешного? — В ответ только звонкий смех, румяные щеки и растрепанные, торчащие из-под ушанки кудри. Саша только громче смеется, заражая Костю. — А ты чего ржешь?! — а затем и Мишу, он пробивает его недовольную скорлупу. Искренне. Не притворный, самый настоящий, не наигранный смех. И улыбка. Он позволяет себе отпустить себя всего на пару секунд. Хохочет от души. Саша убирает слезы с глаз и встречается с Мишей взглядом, и они смотрят в глаза друг друга, как в зеркало. Миша-Миша…