Запивали росой

      В этот момент в голове у Никиты непрерывно крутилось всего две мысли — он не попрощался с маменькой, и скоро должен был умереть.       Минут десять он уже мысленно прощался со всеми, кого знал, не пытаясь даже спастись. Болото уже было ему по горло, и Никита, кажется, привык к слизи и тине, окружавшим его тело. Он подумывал, может быть лучше сразу забарахтаться еще больше, чтобы утонуть быстрее, ведь на помощь уже можно было не рассчитывать. Вот такова и будет его смерть — болото уже коснулось его губ и затылка. Скоро он не сможет дышать, и…

***

      В его скромном жилище было оглушающе тихо, и предрассветные лучи солнца можно было уловить сквозь маленькое окошко около лавки, на которой лежал Никита.       В голове — лишь чувство тяжести, будто его ударили чем-то тяжелым, во рту — сухость, глаза болят от напряжения, одежда прилипает к телу, а кожа и вовсе кажется не своей. Ощущение присутствия в чужой комнате только ухудшало ситуацию.       Мысли вернулись к нему — вот он должен был уже лежать на дне болота, его тело, заключенное в этом мощном организме, окруженное, словно заботливо укутанное, в болотной тине, а вокруг — лишь аспиды, да другие твари, кишащие, словно в колдунском вареве.       Но нет, он лежал на вполне сухой и ровной поверхности, ничем не напоминающей болотную подстилку. Опасливо оглянувшись, Никита не увидел вокруг ничего примечательного — изба как изба, много трав сушеных по углам, крынки с чем-то около лавки, большая белая печь, сундук у стены. Хозяев дома не было.       Слабость, впрочем, покинула тело Никиты, оставляя только чувство ноющих мышц за собой.       Послышалось скрипение петель входной двери. Парень не знал, как реагировать на хозяина, поэтому просто присел, чтобы не пугать никого, но и дать понять, что в себя он пришел. В сенях зашуршали, входная дверь закрылась, и открылась дверь в избу.       Перед ним теперь стоял мужчина. Высокий, худощавого более телосложения, в руках — лукошко с грибами и травами. Глаза цвета весенней капели, волосы — как лунный свет, лицо само больше острое, но с правильными, почти приятными чертами, взгляд хмурый, немного из-под бровей. — Очнулся, — сказал мужик хриплым голосом. — Да, здравствуйте, — Никита проследил, как мужчина поставил лукошко на столик у другого окна. — Иди, умойся, на улице бочка с чистой водой стоит. Только теперь юноша заметил, что перепачкан в грязи с головы до ног, а кожа и платье были покрыты уже застывшей корочкой, неприятно трескавшейся при каждом движении. — Рубаху и портки держи, как искупаешься — заходи, — велел мужик, отдавая ему свои чистые вещи. Никита послушно встал с места и вышел из избы.       На улице — предрассветные часы, когда уже светло, роса под ногами, а кожу обдает холодом. Он облился холодной водой, смыв с себя корку грязи, и надел чистую одежду.       Было странно. Как будто началась новая жизнь. Уже и не было жалко маменьку, и других знакомых и друзей, будто не было всего этого, какой-то сон, после которого память отшибло. Под ложечкой засосало, тревога появилась на секунду, а потом почему-то исчезла. Сердце пробило несколько лишних ударов, спину обдало потом, в лицо дунул холодный ветерок, и во всем теле стало как-то жарко, будто пламя в груди разгорелось. Голова была одновременно пустая и наполненная мыслями. Никита решил идти по течению, посмотреть, куда его судьба приведет, и воротился в избу, стараясь ступать как можно тише, словно боясь нарушать покой чужого храма.       Из темного угла в сенях раздалось мяуканье. Два зеленых глаза пристально смотрели за Никитой, а он смотрел в ответ. Первым из темноты выполз черный хвост, слово живая веревочка, а за ним не спеша мягкой поступью и сама кошка. Угольно-черного цвета, она сливалась с тенями, и слово перемещалась в пространстве. Быстро подбежав к Никите, принюхавшись и обвив его ногу хвостом, она покрутилась вокруг него, а потом и вовсе встала на задние лапки, прося поднять себя на руки. Никита кошек и других животных любил, поэтому вошел в избу, держа ее на руках и поглаживая. Мужик сидел за столом на лавке. Перед ним были разложены тарелки и блюдца. — Садись, угощайся блинами. Никита послушно сел за стол, сажая кошку к себе на колени. Мужчина встал с места с двумя блюдцами с молоком — одно поставил у лавки, другое — в дальний угол.       Только сейчас парень заметил, что в красном углу не было иконы. Ни икон, ни свечей — ничего. Но значения этому факту Никита не придал — он не ел уже два дня, а блины смотрели с тарелки ему в рот. — Простите, — начал Никита, дожевав первый блин. Мужик не повернулся в его сторону, он срезал травки с веников, висящих на стенах. — Кхм, как мне к вам лучше обращаться? — Я Виталий, — сказал мужчина, закидывая травы в горшочек. — Меня зовут Никита, — почему-то он чувствовал робость перед этим молчаливым человеком, — это вы меня из болота вытащили? Виталий помолчал с минуту, прочитал что-то в книге, лежащей на столе, и только потом сказал: — Положим, я, — и через небольшую паузу спросил, — Ты чей будешь? — Я сын доярки Настасьи, из деревни ночью ушел, заблудился. — И в болото угодил. — Да, угодил… — Дорогу обратно сам найдешь? — Найду, — уверенно кивнул головой Никита, сам в свои слова особо не веря. — Ну что ж, — сказал Виталий, пригладив кошку на руках, — можешь идти, когда захочешь. — Да я сейчас и пойду, спасибо за хлеб соль, — сказал Никита, вставая с места, — за одежу, за воду хладную, — уже в сенях, стоя лицом к Виталию, закончил, — и за спасение из топи болотной. — Ступай с миром, да не заблудись, — махнули ему на прощание рукой. — Во век вас не забуду. И вышел Никита искать путь домой.