Тёмные Сказки: сборник драбблов дарк фэнтези

***

— Пойдем на холмы? — вместо приветствия предложил Бернард, заглянув в комнату. Эмиль потянулся, прогоняя остатки сна, улыбнулся, увидев друга. — Прямо сейчас? — зевнул омега, потянувшись за верхним платьем. — Не завтракая даже? — Позавтракаем там, — Бернард потряс плетеной корзинкой, прикрытой чистым полотенцем. — Я выпросил на кухне хлеба, половину вчерашнего пастушьего пирога, вино и сыр, давай, скорее, пока Гарт не заметил, что я проснулся, и не загрузил работой. Эмиль кивнул, согласившись с его аргументом. Баронет Эмиль Велдон мог нежиться в постели хоть все утро, но его друг был всего лишь подмастерьем кузнеца, и его ждала тяжелая работа у раскаленных мехов и наковальни. Омега выразительно глянул на него, и когда Бернард вышел, быстро накинул на плечи первое, что попалось под руку, заплел волосы в косу, позабыв про все украшения, что у него были. Да и к чему наряжаться? Ведь лазить по мокрым от росы лугам и холмам лучше в том, что не жалко, и красоваться там не перед кем. Замок еще спал. За стенами занимался рассвет, широкой полосой цвета розового золота обещая теплый день. Эмиль поежился от морозного утреннего воздуха, и Бернард, конечно, это заметил. — Как знал, взял тебе плащ, Эмиль. Холодно еще, запахнись. Альфа поставил корзинку с завтраком на землю и сам накинул шерстяной плащ Эмилю на плечи: того тут же окутал слабый и знакомый запах — пригоревшая корочка на хлебе и теплое молоко — запах, который он даже не различал уже, так долго длилась их дружба, удивительная для всех окружающих. Альфы с омегами редко дружили после того, как у них начинались гоны и течки, но Эмиль и Бернард оба перешагнули порог совершеннолетия, и природа не разлучила их, не омрачила их дружбу похотью и влечением. Они выскользнули за ворота под осуждающими взглядами часовых. Эмиль, расшалившийся от свежести этого необыкновенного утра, обернулся и послал караульным шутливый воздушный поцелуй, потом подхватил Бернарда под локоть и потянул его к тропинке, ведущей к их любимому месту — цветочному лугу меж двух холмов, где не было ни души, но иногда паслись овечьи стада. Впрочем, с такими соседями они могли смириться. До поляны друзья добрались, когда солнце уже поднялось над лесом. Тишина окутывала прогалину плотным покрывалом, лишь где-то вдалеке щебетали птицы. Они поели, сидя на мокрой еще траве и болтая о пустяках. Бернард пил из прихваченной с кухни бутылки, предлагал и Эмилю, но тому хотелось сохранять свежую голову — мир вокруг него был прекрасен и необыкновенен и без помутнения от вина. После завтрака он никак не мог усидеть на месте; омега порхал по поляне, собирая цветы — многие из них только поздним утром начинали раскрываться, просыпаясь ото сна. Бернард наблюдал за ним, опершись на локти позади себя. Он, как обычно, говорил мало, зато был замечательным слушателем. С самого детства Эмиль мог поверить ему любую тайну, поделиться любым сомнением, а потом происходили чудеса. Например, сын конюха, задиравший Эмиля за веснушки и выпавшие молочные зубы, вдруг упал откуда-то, да так, что переломал себе ребра и разбил лицо, а как выздоровел — навсегда перестал задирать баронета. Или учитель истории, строгий и злобный, в одно утро отравился несвежей едой, да так сильно, что хворал целую неделю, а после уволился и уехал в столицу. Эмиль не одобрял подобных методов, но чувство, что все его мечты и желания воплощаются в жизнь его лучшим другом, грело сильнее чужого плаща. — Эмиль, — позвал омегу Бернард. — Да, Берни? — Эмиль обернулся, взмахнув только что сорванным цветком чертополоха. Цветок был колючий, полураспустившийся и не самый красивый — рядом росли полевые цветы куда ярче и нежнее, но чертополох ему нравился. — Я хочу, чтобы ты поклялся, что никогда меня не оставишь и не забудешь, — выпалил альфа, глядя на него непонятным тяжелым взглядом. Эмиль бросил чертополох и вернулся к нему, присел рядом, коснулся плеча. — Конечно, нет. Берни, ты же мой лучший друг. Сколько мы знакомы, лет десять уже? С чего вдруг такие сомнения? — Забудь, пустое. — Но ты обеспокоен, — Эмиль прикусил губу, — что тебя тревожит, Берни? — Я слышал слухи, — Бернард с усилием сглотнул, — глупость, должно быть, но дворня шушукалась, что… Эмиль понял — вспомнил — раньше, чем альфа смог договорить. Его всего пробило холодным потом. Отец так редко просил его о чем-либо, так ценил их доверительные отношения, что предоставлял сыну больше свободы, чем большинству незамужних омег, равных Эмилю по происхождению. У него всё равно никогда не получалось сидеть в замке и вышивать, он угасал и тосковал без конных прогулок, холмов, лесов и холодного ветра, бьющего в лицо. Барон Гильберт Велдон очень редко просил его об одолжениях, но слов на ветер не бросал, и пару дней назад у них с сыном состоялся как раз такой серьезный разговор. — Это ведь сегодня, мне нужно быть в замке! — Нет! — вскрикнул Бернард, подрываясь с места. — Не нужно тебе там появляться, тогда всё будет хорошо. Значит, это правда, да? Что тебя продают какому-то заносчивому графу! — Выдают, — поправил Эмиль, лихорадочно соображая. Отец ведь говорил, что высокородный гость приезжает сегодня утром, а он забыл, и позволил увести себя на пикник на добрые три мили от замка! Эмиль запахнул плащ, намереваясь уйти, но альфа схватил его за руку. — Нет! — повторил он с отчаянием в голосе. — Не ходи туда! Пусть твой отец сам встречает этого напыщенного ублюдка, останься здесь со мной до самого вечера, Эмиль, прошу! Остаться на лугу было бы здорово, наверное. Они с Берни бы сплели венки, потренировались бы в рукопашном бою — получалось у омеги из рук вон плохо, но несколько основных ударов он сумел усвоить. — Я не могу, — Эмиль поджал губы. — Не могу подвести отца, я обещал. И… ты же знаешь, что последние года были неурожайными, мы в больших долгах, а брак с графом Регенхартом это исправит. Мне нужно идти, пусти. — Ты не обретешь счастья с этим графом, — продолжил альфа, сжимая ладонь на его запястье. — Я не допущу, чтобы ты разрушил свою жизнь из-за долгов отца, этого не будет! — Как ты это исправишь? — Эмиль дернулся и вырвал руку из чужой хватки. — Берни, ты мой друг, и я ценю твою заботу, но здесь ты ничем не можешь помочь. Нам нужны деньги и положение, овдовевшему графу — омега и наследник. К тому же, я еще не видел его — быть может, он не так и противен. Брак — дело пока не решенное, сегодня будет лишь знакомство и помолвка, если отец договорится обо всех деталях. Бернард сжал зубы, из его горла вырвался то ли хрип, то ли стон, отчаянный короткий звук. Он шагнул к Эмилю, но тот уже развернулся и бросился к замку. — Соберешь еду в корзинку? — на бегу крикнул Эмиль, не оборачиваясь. — Спасибо! Погуляем завтра, обещаю! В замок он вернулся запыхавшийся, из косы торчали растрепавшиеся прядки волос, подол верхнего платья испачкался в пыли и росе. Эмиль уже собирался незаметно пробраться к себе в спальню, чтобы переодеться в нарядное синее платье с серебристой вышивкой по рукавам, расчесать волосы и надеть серебряный обруч с бирюзовыми подвесками, но он не успел. Во дворе его отец прогуливался под руку с высоким худым альфой — графом Антуаном Регенхартом.

***

Сон к нему не шел. Помолвочное кольцо, подаренное ему за ужином, чувствовалось на пальце непривычно, чужеродно, но Эмиль понимал, что дело не в неправильном размере — просто сама мысль о браке была для него странной. Не плохой, не пугающей, но… новой. Он то и дело поглаживал кольцо с небольшим лунным камнем, его прохладную гладкую поверхность. Вспоминал первую встречу. Граф Антуан Регенхарт был старше его лет на десять, носил небольшие усы и испанскую бородку, черные волосы делали его лицо бледнее, чем есть на самом деле. В его плечах не таилась сила, и телосложением он мог бы сойти за бету, если бы не запах — глубокий, дразнящий запах сандала и старого пергамента. В серых глазах жила печаль. Эмиль и без того знал, что граф нуждается в наследнике лишь потому, что его супруг умер родами, и это горе еще не отпустило Антуана Регенхарта. Он носил траур и не улыбнулся ни разу за праздничный ужин, устроенный в его честь. Эмилю не давала спать мысль о том, что граф просто не сможет найти в своем сердце любовь к новому мужу, и омеге придется всю жизнь провести в холодной постели, с чужим для него человеком. Дома Эмиль рос, окруженный любовью: отца, нянечек и друзей, но он не знал другой любви, и боялся, что никогда и не сможет ее узнать, если в таком молодом возрасте свяжет себя с безутешным вдовцом. Страха перед женихом он не ощущал; при всей своей мрачности и немногословности, граф Регенхарт не производил впечатления душегуба и мучителя. Но в нем не было и страсти — его глаза не меняли выражение, когда взгляд его встречался со взглядом Эмиля. Его, как любого хорошенького омегу, ранило подобное безразличие. За окном лил проливной дождь, то и дело громыхало где-то за лесом. Шум шагов терялся в звуках грозы, и оттого Эмиль заметил, что в комнате он не один, лишь когда темноту спальни разогнала свечка в руках у темной высокой фигуры. Испугаться он не успел. Фигура повернулась, свет упал на широкие плечи, красную рубаху и густую бороду его Берни. — Ты чего тут? — удивился Эмиль, отвлекаясь от своих мыслей. — Увидят — заругают, я утром зайду к тебе сам. — Утром уже поздно будет, — неразборчиво отозвался альфа, проходя вглубь комнаты. — А дело неотложное. — Что такое? — Эмиль сел на постели, зацепился новым кольцом за покрывало, с досадой одернул руку. Бернард затворил за собой дверь, поставил свечку на сундук у кровати, сел на край, и хлипкая постель, рассчитанная на омегу, жалобно скрипнула под его весом. — Значит, помолвка состоялась? — Бернард потянулся к кольцу, взял Эмиля за руку. — Да, — омега сглотнул вязкую слюну. — Он не так плох, знаешь… Может, не самый веселый, не молод и уж точно не влюблен в меня, но… Он предпочел бы поговорить утром, при свидетелях, чтобы не давать повода злым языкам. Все в замке знали, что они только друзья, но высокородный гость, услышав что-либо об этом от слуг, мог придти к другим выводам. Но Бернард в эту ночь был непохож сам на себя — бледный, с испариной на лбу, и ладони у него потели — Эмиль не нашел в себе силы прогнать друга, когда тому требовалось участие и успокоение. — Ты дрожишь весь, — Эмиль коснулся его, но Бернард раздраженно сбросил его руку. — Ты не болен? — Вы помолвлены? — повторил Бернард, тяжело сглотнув. — Да? Я же только что сказал… — Еще есть шанс, — кивнул собственным мыслям альфа, — мы сбежим далеко-далеко, на север, где на мили кругом одни овцы пасутся, построим дом в горах. Эмиль, ты слышишь меня? Я не отдам тебя ему. Эмиль не слышал. У омеги в ушах звенели чужие слова, но в общий смысл они не складывались — цветастый разбитый горшок, осколками рассыпанный по полу. Дождь заглушал его медленные, пугливые мысли. — Собирайся, — Бернард махнул рукой, — я приведу лошадей, и до рассвета мы будем уже далеко отсюда. — Зачем? — по спине у Эмиля побежали мурашки. — Я тебя не понимаю, Берни, что ты несешь, какой побег? — Ты будешь моим, — спокойно, как малому ребенку, объяснил Бернард, склоняясь ближе, — я не отдам тебя чванливому графу, не позволю состояться вашей свадьбе. Мы сбежим и обвенчаемся тайно, а потом приедем с первенцем, и у твоего отца не будет другого выхода, кроме как признать его и нашу любовь. — Но я… — горло Эмиля свело судорогой, грудь сжалась, не давая вдохнуть. — Я не хочу за тебя замуж, ты мой друг. Бернард отпрянул, точно получив пощечину. Эмиль никогда не ощущал в его присутствии страха — лишь защищенность, покой и тепло, но сегодня всё было не так. — Ты мой лучший друг, Берни, — быстро добавил омега, схватив его за рукав рубахи. — Я всегда видел в тебе старшего брата, мне и в голову бы не пришла такая глупость, как… — Глупость? — его голос прогремел раскатом грома. — Я не в том смысле, Берни, я… Ты хочешь сказать, что… ты любишь меня? Не как брата? Бернард фыркнул, опустил голову, тряхнул ей, точно собака, вылезшая из воды. — Много лет. И сейчас тебя хочет украсть у меня какой-то… слизняк со шпорами и цветастым пером на шляпе. Я не позволю ему, — тихо, угрожающе рыкнул Бернард. — Мы сбежим и будем вместе. — Нет! — Эмиля обожгла обида. Голосок в голове шептал, что ему стоит вести себя тише, более уступчиво, ведь друг явно не в себе, белены объелся он, что ли? Но Эмиль не мог смириться с другим: Бернард всегда видел в нем равного, ценил его мнение и его ум, а теперь словно бы решал всё за двоих: «уедем», «сбежим», «будем вместе», не спрашивая даже, что об этом думает сам баронет! — Я никуда с тобой не поеду, да что ты несешь, безумный? Какой побег? Я вижу в тебе друга, всегда видел, но не больше. Протрезвей, и мы поговорим утром — что бы тебя ни мучило, Берни, мы разберемся с этим, обещаю! — Значит, запасной план, — пробормотал Бернард, отводя глаза. А в следующий миг Эмиля толкнули назад, опрокинув на спину. Он ударился об изголовье кровати, вскрикнул, и тут же оказался придавленным тяжелым телом сверху. Широкая ладонь зажала ему рот, локоть сдавил шею. — Я мог взять тебя прямо там, в полях, — с горечью выплюнул Бернард, — но я дал тебе шанс отказаться от этого брака, дал шанс выбрать меня. Ты не воспользовался. Пришла пора мне взять своё. Слова не имели смысла. Они падали горячими клочьями чужого дыхания на лицо омеги, но абсолютно ничего не означали, просыпались бесцветным песком, вызывая жжение в глазах. На Рождество детвора как-то разыгрывала сценки с героями и злодеями, и в одной из них щекастый двенадцатилетний Берни играл злого колдуна, укравшего Рождество. Он тогда плохо разучил свои слова, и Эмилю пришлось ему подсказывать. Роль эта была в его исполнении не самой убедительной. Сейчас словно повторялась та же история, только в этот раз Эмиль ему верил. В неверном свете свечи глаза альфы блестели темной похотью — он никогда не видел у друга такого взгляда. Очнувшись, Эмиль задергался, замычал, воздуха не хватало. Ладонь, зажимающая рот, знакомо пахла подгоревшей хлебной корочкой и молоком, и всё это просто не укладывалось у омеги в голове. В народе ходили легенды о перевертышах, о нечисти, принимающей облик знакомых вам людей, но все легенды сходились на том, что перевертыши не могли подделать запах. Но и поверить в то, что Эмиля к постели сверху прижимал его лучший друг, было не менее сложно. — Тихо, — приказал Бернард, для убедительности придавив шею еще сильнее. В голове было горячо и пусто, грудь жгло. Эмиль заскулил, попытался оттолкнуть его от себя, отбросить руку, мешающую дышать, но хватка у альфы была железной — да и какой еще могла она быть у высокого и крепкого подмастерье кузнеца? — Я уберу руку, — предложил Берни, — но ты будешь вести себя тихо, идёт? В глазах уже темнело. Эмиль из последних сил изобразил слабый кивок, пока еще мог управлять своим телом, и тут же его грудь обжег спасительный воздух. Он закашлялся, захрипел, дышал так глубоко и быстро, что закружилась голова. Бернард, не теряя времени, перехватил его запястья и прижал их к постели. — Я делаю это для твоего же блага. Граф откажется от порченного омеги, а я возьму тебя в мужья любого, всегда, всегда… И любить буду до самой смерти, милый Эмиль, — точно в бреду признавался Бернард. — Ты тоже меня полюбишь, ты же просто не знал… Думал, мы друзья, но я глаз с тебя не сводил, единственный мой, любовь моя. Смотрел на твои косы пшеничные, как колоски на закате, золотом тронутые… На глаза твои синие-синие, глубокие, точно озера — я утонул в них уже давно, милый Эмиль, очень давно. — Берни, что ты творишь? — отчаянно зашептал омега. — Ты же мой Берни, мой мишка-Берни, мой лучший друг. Детское прозвище застряло в горле комком подступающих слез. Эмилю не хотелось верить в то, что он это не дурацкий розыгрыш, что Бернард действительно на это способен. Обида жгла сильнее страха — стало быть, альфа лишь притворялся его другом, а сам ждал взаимности, заглядывался на него, а Эмиль и не подозревал! — Детские игры остались в прошлом, любовь моя, — с грустью произнес Бернард, склоняясь к его лицу, — а мишка-Берни вырос в медведя, который сможет защитить тебя от всего мира, клянусь, милый, клянусь своей жизнью. Ты будешь моим омегой и тебе никогда и ни о чем не придется волноваться. — Я не хочу, — всхлипнул Эмиль, тщетно пытаясь вырвать запястья из чужой хватки. — Берни, пусти, я не хочу. Ты делаешь мне больно! — Сегодня придется потерпеть, — просто объяснил альфа. — Я не был с омегой, но знаю, как надо. Это будет впервые для нас обоих. Эмиль задергался с удвоенной силой. За окном прогремел раскат грома, совсем рядом, оглушающий, грозный. Эмиль вздрогнул, и к его губам прижались губы Бернарда; щеки заколола борода. — Все хорошо, малыш, альфа с тобой. Поцелуй обжигал, горло душили слезы. Эмиль пытался пинаться коленями, но оторвать ноги от постели было уже невозможно — сверху его придавило тяжелое жаркое тело, в бедро уперлось чужое возбуждение. — Берни, не надо, — слабо выдавил омега, когда Бернард опустился поцелуями на шею. — Берни, пожалуйста, ты меня пугаешь! — Я думал, ты порадуешься, что твой первый раз будет со мной, а не с незнакомцем, — заметил альфа, — но если я ошибся, это ничего не меняет. Я возьму то, что мое по праву, и сделаю тебя счастливым — если не сейчас, то со временем. — Нет! Берни, я не хочу! Берни, я прошу тебя, мишка, одумайся… — Да хватит дергаться! — рыкнул альфа, а затем с силой стиснул его запястья, перекрывая кровоток. Испугавшись, что его кости треснут под сильными руками, Эмиль замолк, точно мышь перед гадюкой. Бернард рывком развернул его на живот, сдернул ленту с заплетенных волос — боль обожгла голову, замедлила его. Перед глазами омеги заплясали искры, а когда он пришел в себя, его руки были уже связаны за спиной, а Бернард задирал на нем ночную рубашку. — Помогите! — закричал Эмиль, извиваясь под похотливыми касаниями. — Кто-нибудь! Стража! Бернард зажал ему рот, навалился всем весом, не давая вдохнуть, наскоро развязывая свободной рукой бриджи. — Я может, и хотел бы послушать, как ты будешь кричать подо мной, — шепнул он, расталкивая ноги омеги крепким коленом, — но в замке гости — к чему их будить? Боль оглушила Эмиля, ослепила его, заморозила крик, рвущийся из груди. Бернард целовал его в шею и в волосы, жалея, но двигался грубо и быстро. По бедрам потекло теплое. Эмиль знал, что в первый раз бывает кровь, но он ожидал, что ее будет поменьше. — Прекрасен, ты прекрасен, милый. Маленький мой, сладкий… Мыслей не было: он скулил и выл в знакомую ладонь, пахнущую молоком и подгоревшим хлебом, от боли его тошнило, перед глазами плясали мушки. Естество альфы безжалостно таранило его нутро раз за разом, не давая ни мгновения передышки. — Второй раз будет легче, малыш, не плачь, — убежденно заявил Бернард, — я поставлю метку, а потом и течка придет, а с ней дети. Эмиль замычал, вытаращив глаза. Какая метка? Какие дети? Мало ему боли и предательства этой ночи? Разве заслужил он остаться на всю жизнь привязанным к своему мучителю, когда-то бывшему его лучшим другом? К своему ужасу, омега почувствовал, как внутри начинает разбухать узел, а Бернард тем временем откинул волосы с его шеи, чтобы укусить. Он забился под ним, делая себе только больнее, ударился ногой о стену. — Тихо! Не вертись, упрямое ты создание. Ты мой, и это уже не изменить! В полумрак спальни хлынул свет от чьего-то факела. Комнату наполнили шаги, голоса и крики. Эмиль не видел вошедших, но почувствовал, как сопротивляющегося и сыплющего проклятиями Бернарда оттащили от него — узел почти сформировался, и выходя, он изранил нежное нутро омеги еще сильнее. Боль обожгла всё его существо, чужие крики прорезал пронзительный визг — Эмиль успел понять, что это был его собственный визг, а потом он потерял сознание.

***

— Я хочу поговорить с баронетом, — из-за двери раздалось требовательное, раздраженное. Эмиль, плавающий между дремой и явью, открыл глаза и подтянул одеяло повыше — обычно обладатели таких голосов получают то, чего желают. — Не велено его милость наедине с альфой оставлять, не пущу, — храбрился стражник, которого Эмиль узнал по особому северному говору. — Да? И давно это правило существует? — с холодной усмешкой спросил первый голос, и омега узнал графа Регенхарта. — С прошлой ночи? — Пропусти его сиятельство, Патрик, живо, — приказал Эмиль, подтягиваясь на руках, что бы не принимать гостя лежа. Нижняя половина тела отозвалась болью, но это было терпимо. Всё, что угодно было терпимо, кроме того, что с ним уже произошло. — Не вставайте, баронет, — Антуан Регенхарт махнул рукой, заходя, но насмешка из его голоса исчезла. — Я не хотел вас тревожить. Как вы себя чувствуете? — Следует ли мне ответить вежливо, или сказать правду? — Эмиль растянул губы в подобие улыбки. — Сил на светские беседы у меня нет, ваше сиятельство, простите. Вы ведь пришли, чтобы расторгнуть помолвку? — Я пришел, чтобы поговорить об этом. Вы в силах, баронет? Эмиль кивнул, приглашая его сесть на стул у постели. Граф Регенхарт был в черном, на его бледном лбу выделялась лиловая жилка, взгляд его был отстраненным, но Эмиль не спешил принимать это на свой счет — граф на всех так смотрел. — Я говорил с вашим лекарем, он уверил меня, что ваше тело исцелится очень быстро. Что касается души — не мне судить. Потеря моего омеги и нашего дитя не зажила до сих пор — может быть, никогда и не заживет. Но в вашем случае, баронет, долгих последствий для здоровья, вроде бесплодия, не должно быть. — Это хорошо, — Эмиль не ощутил особенной радости по этому поводу, но был благодарен графу за то, что он заговорил о собственной боли — так омега не чувствовал себя таким отчаявшимся. — Что до расторжения помолвки, я расторгну ее лишь в том случае, если будет доказан адюльтер, — продолжил граф, окинув жениха пытливым оценивающим взглядом. — Да как вы… — опешил Эмиль, сжимая кулаки на покрывале. — Я был в луже крови, когда нас нашли — это похоже на адюльтер?! — Простите, баронет, вы правы, — граф Регенхарт выглядел пристыженным. — Но я знал лишь то, что мне сказали, а все в замке знают, что вы с тем альфой были не разлей вода. — Он был мне другом, — горло Эмиля сжалось на последних словах. — Он обезумел от ревности, а я не знал о его чувствах. Я подумать не мог… О Бернарде не хотелось говорить, о нем хотелось кричать — от обиды, жалости к себе и злости на бывшего друга. — В таком случае, конечно, я не вижу причин для расторжения брака, — закончил граф, — вот только с самим праздненством придется повременить. Я бы хотел дождаться вашей течки — это послужит лучшим подтверждением тому, что вы не носите дитя от этого человека. — Унизительно, но справедливо, — кивнул Эмиль. — Подождать я и сам не против, к тому же. И я благодарен за ваше великодушие, ваше сиятельство. — Я могу спросить еще об одной детали? Она будет тревожить меня долго, если не спросить сейчас — это особенность моего беспокойного рассудка. — Конечно, ваше сиятельство, — Эмиль убрал волосы за уши, вдохнул исходящий от альфы запах сандала и старого пергамента. Не очень сладко, но приятно. Можно привыкнуть. — Вчера утром на встречу со мной вы опоздали, — начал граф Регенхарт, — явились весь в пыли, растрепанный, покрасневший. А барон Велдон, ваш отец, сказал, что вы гуляли с другом и забыли о времени. Это так? — Это правда. Я собирал цветы. — Цветы? — с сомнением переспросил он. — Чертополох. — Почему именно его? — заинтересовался альфа. — Он колючий и не самый красивый, — объяснил Эмиль, — он закрывается от других, ранит иголками, чтобы ему не навредили, но мне он нравится. Антуан Регенхарт улыбнулся. Это была небольшая, осторожная улыбка, тронувшая его узкие губы, недолговечная, блеклая, но для Эмиля она обещала будущее и надежду.