Книга Порока: сборник драбблов исторической жести

***

Дом Луция Дариуса, при своем небольшом, по римским меркам, размере, внутренним убранством не уступал соседским виллам, а, быть может, и превосходил их. Пол в пиршественной зале был вымощен драгоценной мозаикой, а за стройными колоннами тиволийского мрамора прятались на бронзовых постаментах мраморные статуи, покрытые позолотой. Прием, устроенный в доме сенатора Луция Дариуса, был скромен. Не позвали ни танцовщиц, ни заклинателей змей, а среди гостей были только свои — ближайшие друзья и соратники. Из развлечений остались гладиаторы: они уже провели показательный бой в двух парах, а теперь разгуливали между слуг, раздетые до набедренной повязки и намазанные маслом. Их мускулы блестели в свете золоченых светильников, а движения, полные мужской силы и достоинства, напоминали повадки диких кошек саванны. Сенатор и его жена Ювентина возлежали в самом сердце триклиния, облокотившись на пурпурные пуховые подушки; все головы были повернуты к ним, разговоры текли лениво и неспешно. Ароматные масла разливали сладостный дурман, а от вина мысли замирали и затихали. Слуга, разносивший винный кувшин, оступился — и этим запустил цепочку событий, предотвратить которые было уже невозможно. — Пекло, Мило, куда ты смотришь?! — выругался Луций Дариус. На его белоснежной тоге растекалось красное пятно. Палла его супруги тоже была испачкана вином, хоть и меньше. Мило рухнул на колени, его глаза расширились от осознания, что он наделал. — Господин, простите! Простите, молю, я виноват! Раскаяние было искренним; раб, должно быть, и правда не заметил вытянутых ног кого-то из гостей, запнулся и выронил кувшин — счастье, что там оставалось немного. Луций Дариус облизал губы. Раба нужно было наказать — при гостях такие провинности прощать нельзя, это знак слабости, знак, что в доме нет порядка, что хозяина не боятся. Но пороть раба не хотелось — фракиец Мило был красивым, тоненьким, как девушка. Портить такую красоту розгами — кощунство. Сенатор, разумеется, не мог желать раба; он был женатым благонадежным человеком, опорой общества, примером для детей. И всё-таки… — За такие проступки следует наказывать, — строго сказал Луций Дариус. — Ты безнадежно испортил мой наряд и моей достопочтимой супруги. Один лишь локоть такой ткани стоит больше, чем ты сам. — Простите, господин. Пощадите, молю! В янтарных глазах раба блеснули слезы, губы у него задрожали. Он стоял перед сенатором на коленях, между черепков разбитого кувшина, сложив руки в молитвенном жесте. Луций Дариус снова облизал губы. — Прощение надо заслужить, презренный. — Как, господин? Сенатор огляделся. Гости смотрели на разворачивающуюся сцену с интересом. Ювентина прищурилась и едва заметно покачала головой, будто разгадав задумку мужа. Сенатор не обратил на нее внимания. — Крысолов! — позвал он одного из гладиаторов. Крысоловом звали высокого крупного бойца, обритого наголо. На его мощной груди змеились зарубцевавшиеся шрамы — следы прошлых побед и поражений. Подойдя, он склонил голову в знак почтения к хозяину. — Ты должен наказать провинившегося раба, Крысолов. — Сколько ударов, господин? — угрюмо спросил гладиатор, не глядя на опешившего Мило. — Нет. Бить его не надо. В горле пересохло. Луций Дариус одним глотком допил вино из кубка жены — его собственный так и остался пустой. — Снимай тунику, — отрывисто приказал он Мило. Пока тот раздевался, сенатор добавил погромче, чтобы услышали гости: — Порка не способна воспитать в нем послушание, но есть другие методы. Как вы понимаете, достопочтенные патриции, для меня коснуться раба — мерзость, поэтому свое наказание он получит от другого раба. — Тебе не кажется, что это… — начала Ювентина, но муж остановил ее знаком руки. Мило снял тунику и стоял перед господином, потупив голову. Вьющиеся прядки темных волос, выбившиеся из сеточки, обрамляли его хорошенькое личико. Единственным его украшением была бронзовая подвеска на тонкой шейке с овальным хризолитом. Он снял и ее, спрятав в складках туники. Луций Дариус пожирал взглядом молодое стройное тело, мысли его плыли тягуче от вина и неуместного возбуждения, в паху скручивалось горячее. Он не смотрел на гостей. Отмахнулся от возмущенного вздоха жены. — Мило, на колени. — Господин, смилуйтесь, прошу…! — Крысолов, поставь его на колени. Гладиатор, еще более угрюмый, толкнул юношу за плечо вниз, и тот рухнул, обессиленный и плачущий. — Наклони его, чтобы он встал на четвереньки, — продолжил сенатор, жуя виноградину. — Положи руки на его круглую задницу. Разведи ее, покажи нам. Рост гладиатора мешал ему; Крысолову пришлось самому встать на колени, чтобы выполнить приказ, и эта поза сенатору не понравилась. — Нет, поставь его на что-нибудь повыше и встань сзади. Крысолов передвинул от стены ближе к триклиниям бронзовую скамейку, прикрытую пурпурным покрывалом, за руку подтащил к скамейке Мило. — Да, сюда. Поставь его на четвереньки. Член Луция Дариуса, надежно скрытый складками тоги, запульсировал горячей кровью. В супружеской спальне такое случалось нечасто — достаточно, чтобы стать отцом трижды, но… Он мельком взглянул на жену; Ювентина пристально смотрела на донышко своего кубка. — Могу я удалиться? — спросила она, едва шевеля губами, чтобы не привлекать внимания гостей. Сенатор задумался, не отрывая жадного взгляда от обнаженного юношеского тела на скамейке. Уход супруги с пира мог быть расценен как разногласия в семье, это ослабило бы авторитет сенатора, но если он заставит ее остаться… она могла и отомстить. Эта женщина никогда не позволяла обращаться с собой хоть сколько-нибудь неуважительно, и Луций Дариус помнил об этом даже сейчас, сгорая от запретного огня вожделения. — Хорошо, — хрипло гаркнул патриций. — Иди. — Дамы! — вежливо улыбнулась Ювентина, вставая с триклинии. — Я, кажется, забыла показать вам сад! В этом году мы выписали новые сорта, из Африки, и почти все прижились. Пойдемте, я покажу. Она прошла мимо застывшего на скамейке Мило, замершего позади него Крысолова, словно они были призраками. Жены и дочери приглашенных сенаторов последовали за ней, оглядываясь до самых дверей, а пятеро мужчин осталось. — Она недовольна, — тихо заметил друг Луция сенатор Корнелий, — ты правда перегибаешь палку. Многолюдные оргии — это красиво, но там все получают удовольствие, а это… — Я наказываю провинившегося слугу чужими руками, — повторил Луций Дариус. — Крысолов, ты сможешь взять его без масла? — Боги, — похолодел Мило, — господин, пожалуйста! Я буду работать без устали, я все верну! Крысолов молчал. Под его набедренной повязкой наливался член — не до полной твердости, но вполне заметно. У самого сенатора уже стояло крепко, но он знал, что не может сбросить возбуждение — только смотреть, как это делает гладиатор. — Крысолов, ты слышал меня? Или ты тоже нарываешься на наказание? — Не смогу, господин, — глухо отозвался боец. — Тогда смажь его чем-нибудь. Побыстрее только. Пока кто-то из слуг бегал за маслом, Луций Дариус обратился к Мило: — Ты знаешь, за что я тебя наказываю? Смотри на меня! Раб пытался ответить, но голоса не было, и он смог только кивнуть. По его хорошенькому лицу текли слезы, нежное тело сотрясали рыдания. Он стоял, упершись коленями и ладонями на скамейку, а над его спиной возвышалась фигура Крысолова. Теплый свет танцевал на литых мускулах и бритой голове воина, вся его застывшая поза излучала силу и первобытную власть — не ту, что дают деньги и вес в обществе. То была власть сильного, власть звериная. Гости смотрели на них нечитаемыми взглядами, но никто не уходил. Луций Дариус уже знал, что пойдет до конца, что не сможет это прекратить. Ему нужно было увидеть, как Крысолов насаживает Мило на свой член, необходимо было, как воздух. Это воспоминание грело бы его долгими скучными ночами с красивой, но не желанной Ювентиной. — Теперь, — Луций Дариус сглотнул вязкую слюну, — смажь его между ягодиц, разденься полностью. Мило попытался отстраниться от касания, но Крысолов удержал его, схватив за бедро. Кожа побелела под сильным длинными пальцами гладиатора, но Мило не издал ни звука. — Принимай свое наказание с честью, — приказал сенатор, — тогда ты заслужишь мое прощение. Тем временем Крысолов смазал член маслом и замер, ожидая новых приказов. В ушах Луция Дариуса застучало; весь мир будто бы погрузился в плотное марево, четкими были лишь два силуэта — хрупкая, дрожащая линия спины и кудрявой головы, опущенной вниз, а сверху — резкие объемные линии мускулистого тела Крысолова. — Теперь возьми его, — торжественно приказал сенатор. — Насади одним быстрым движением, держи за бедра, чтобы не брыкался. Блестящая красная головка скользнула между ягодиц. Мило дернулся, вскрикнул, но тут же сжал зубы, и новый крик превратился в тихий скулеж. Поднял голову, обращая заплаканное лицо к хозяину. Крысолов дышал тяжело, как после бега, на его шее вздулись жилы. Глядя на них, Луций Дарий пытался представить, каково там — внутри. Узко? Жарко? Влажно и тесно, так, что вот-вот выскользнет? Или тугое нутро держит член крепко, обхватывает плотно, заставляя забыть о райских кущах и пекле? Он сам никогда бы до такого не опустился — мерзко, мерзко! Он был верен жене все эти годы, но от Крысолова и Мило не мог отвести жадного взгляда. — Отымей его, — дал он новый приказ. — Быстро и жестко, так, как ты расправляешься с противниками на арене. Пиршественную залу наполнили громкие шлепки кожи о кожу, шумное частое дыхание бойца и тихие сдавленные стоны Мило. Он не прекращал плакать, дергаясь взад и вперед под сильными руками, стирая коленки о покрывало. А Луций Дариус смотрел на них в странном оцепенении, как и его гости. Оцепенение это было сродни колдовству: были лишь два тела, сплетенные удовольствием одного и болью другого, светильники, и ароматные масла, и вино, бурлящее в венах вместо крови. — Кончи в него и позови своих друзей, — придя в себя, сказал сенатор. — Наказание еще не окончено. К триклиниям подошли двое гладиаторов: Руфус — крепкий конопатый детина с глазами, не обремененными интеллектом, и Кастор — высокий красавец, привезенный из Эфиопии. — Разведи ягодицы Мило в стороны и покажи им, как ты его отымел. — Нет, хватит! Хватит, стойте, господин, пожалуйста, хватит! Мило отпихнул Крысолова и слетел со скамейки, наткнулся на Руфуса и замер, поверженный. — Держите его крепче, — посоветовал Луций Дариус. — Хватит будет, когда я скажу. А пока я хочу, чтобы Руфус взял его сзади, а Кастор дал ему в рот. Выполняйте. Гладиаторы легко затащили сопротивляющегося Мило обратно на скамейку. Всё продолжалось, как он и приказал. Сбоку от него зашевелился сенатор Корнелий. — Хорошо, что женщины ушли, — сказал он, вытирая пот со лба, — это слишком жестоко для их глаз. Я бы тоже ушел, но… — Но это завораживает, — закончил за него Луций Дариус. — Признай это. Собеседник промолчал. На скамейке Мило натягивали с двух сторон, и отчаянный скулеж превратился в мычание из-за крупного члена во рту у слуги. Крысолов, зажав в кулаке темные волосы Мило, ритмично и глубоко насаживал его голову на член Кастора, заставляя того давиться. Руфус двигался мощно, словно пантера в погоне за нежной косулей. — Принесите мне очищенный корень имбиря, — распорядился Луций Дариус. Когда Руфус, а за ним и Кастор, кончили, слуги принесли требуемое. Корешок был небольшой, желтый, как сливочное масло. Это считалось относительно безвредным, но очень болезненным способом наказания провинившихся рабов, и сенатор даже пожалел, что вспомнил о нем только сейчас. — Крысолов, засунь это в Мило. До конца. И привяжи к скамейке, чтобы он не вытащил имбирь сам. — Нет, прошу! — заголосил Мило. — Что угодно, но не это! Гладиаторы, ведомые чужими приказами, остались глухи к просьбе; слугу связали, очищенный корешок протолкнули в покрасневший от трения проход, и Мило снова поднял крик. — Он так жжет! Очень больно, пощадите! Огнем горит! Пожалуйста, господин, смилуйтесь! Его слезы и стенания стали последней каплей для стойкого сенатора Луция Дариуса. «Боги, — мысленно простонал он, сжимая ладонью колом стоящий член, — боги, как недостойно. Противно. Но…»