Книга Порока: сборник драбблов исторической жести

***

Снега на Рождество не было. В его родном городке Рождество всегда было снежным — не могло быть другим, ни разу не бывало. Отец Эбнер помнил: годы сливались в общую картину, яркую и четкую от скрипучего свежего снега под подошвами ботинок, от светильников перед домиками с цветными крышами, от свечей в окнах. Он никогда не наряжал собственную ель: каждый год его звала на праздничный ужин какая-нибудь семья — принимать священника в такой день считалось честью. Здесь он тоже ель не наряжал, даже еловую ветку не хотелось в дом нести. Отец Эбнер не мог заставить себя хоть как-то украсить собственное жилище в изгнании: ему выделили две комнаты в жилом доме рядом с церковью, чистые, хоть и плохо отапливаемые. Не сильно хуже, чем были его комнаты в родном ****бурге, затерянном между снежных гор за сотни миль к Северу. И всё же, это было изгнанием. Местные прихожане — шумные, улыбчивые, черноглазые — не питали к нему доверия, хотя отец Эбнер сделал всё возможное, чтобы слухи о той отвратительной истории не потянулись за ним в новый приход. Для них он был чужаком, не более того. Странным лысеющим мужчиной за сорок, что ходил всегда в черном, читал нудные проповеди по воскресеньям и никогда не улыбался. Местные же улыбались всегда: на базаре, накладывая спелые до мягкости персики в корзины покупателям, на улицах, просто проходя мимо и болтая со случайно встретившимися знакомыми, в тавернах и на набережной, совершая вечерний променад после сытного ужина и молодого красного вина, чтобы запить этот ужин. В них была легкость — легкость природная, живучая, яркая. Она не граничила с пошлостью, глупостью, неумением себя вести, хотя только приехав в этот приморский городок, отец Эбнер оценил местных именно так. Позже он осознал, что дело было не в дурном воспитании: ведь странно осуждать море за прибой? Движения, улыбки, выразительные жесты — всё это было для южан столь же естественным, как дыхание. Отец Эбнер втайне восхищался этой жизнью — неспешной, но подвижной, яркой, шумной, но полной покоя и гармонии. Он наблюдал издалека. Снега на Рождество не было, но ярмарка стояла на главной площади уже неделю прямо под церковью, точно нарочно. Красочная насмешка. Неряшливые пятна алого, белого и желтого против высоких стрельчатых сводов, потемневших от времени и пожаров. Пожертвования, и так весьма скудные, с появлением ярмарки и вовсе сошли на нет, и святой отец не мог дождаться, когда же Рождество пройдет и торговцы разъедутся. За ярмаркой отец Эбнер наблюдал из церкви: сверху было особенно приятно смотреть, как мелкие муравьишки копошились между красных палаток, напивались вином с пряностями, набивали животы вкусно пахнущими сладкими булочками — запах от них поднимался к башням и дразнил святого отца, но он видел в этом искушение и боролся с ним. В последний день перед Рождеством на ярмарке было не протолкнуться с самого утра. Казалось, весь город собрался здесь, чтобы испытать терпение отца Эбнера. К вечеру они разойдутся, ведь Святую ночь положено встречать в кругу семьи. Отец Эбнер с удивлением осознал, что это Рождество он встретит один: семьи у него давно не было, и что хуже всего — никто из прихожан пока не позвал его к себе на праздничный ужин, как бывало в его родном городе. Неслыханно! Эбнер прищурился, стараясь разглядеть в толпе горожан знакомые лица. Господь посылал ему испытания, и он всю неделю стойко держался, игнорируя запахи еды и звуки музыки из ярмарочных палаток, но теперь у него была уважительная причина появиться в этом вертепе. Он должен был найти себе компанию на Рождество. Не было сомнений, что многие жители этого городка лишь увидев священника, тут же вспомнят о своей оплошности и бросятся приглашать его к себе. Отец Эбнер, конечно, начнет отказываться для вида, но потом согласится. Ведь как иначе? Он здесь, чтобы служить своей пастве и вести ее, словно заботливый пастух ведет свое стадо. Накинув сверху на свою черную сутану шерстяной плащ, отец Эбнер вышел из дверей церкви и остановился. Никто не заметил его, не поздоровался даже. В ворохе красного и желтого, теплых огней, смеха и улыбок, он терялся, он был чужим. Молодежь, сбившись в пестрые стайки, расхаживала с чашками грога или подогретого вина, фривольно прижавшись друг к другу. Семейные пары вели под руку детей, грызущих пряники и яблоки в карамели. Пахло вином, сластями и жаренной на углях кровяной колбасой. В палатках рядом торговали шерстяными варежками, стеклянными фигурками, бусами, плетеными корзинами и цветастыми платками. Взгляды горожан были прикованы к импровизированной сцене, сколоченной из досок и украшенной по краям еловыми ветвями и красными лентами. На сцене стояли три девушки. Они танцевали и пели очень чистыми тоненькими голосами — это удивило Эбнера, ведь их танец был совсем не простым: они кружились, отбивали каблуками по грохочущим доскам мелодию песни, улыбались и посылали воздушные поцелуи зрителям. Отец Эбнер подошел ближе — ноги сами понесли его вперед, а девушки всё кружились и пели, легкие, точно дым. Языка и слов он не знал, но разогретые вином и танцами горожане негромко им подпевали. — Я Дрину не узнаю, — сказал женский голос за его спиной на общем языке, и Эбнер невольно прислушался. — Прическу она что-ли сменила? — Потому что это не Дрина, — усмехнулся молодой парень, отвечая своей спутнице. — Дрина заболела, Лала и Мира сказали, что без сопрано не вытянут, и Ханзи вызвался ее заменить. Но выглядит наш артист убедительно, правда? — И поет, как соловушка, — согласилась девушка, а отец Эбнер вытаращил глаза на сцену. Их было трое — все загорелые, кудрявые, темноволосые. В ярких, почти цыганских юбках и платках, улыбчивые, красивые. Но одна из девушек и правда была не девушкой — отец Эбнер увидел это, когда пригляделся поближе. Тоненький, словно подросток, затянутый в корсет юноша танцевал с левой стороны сцены, стучал каблуками туфель по деревянным доскам и улыбался толпе. Его подкрашенные глаза и губы, его завитые волосы, короче, чем у других артисток, но недостаточно короткие, чтобы выдать в нем парня — всё это бросалось в глаза, стоило священнику знать, где искать. Его удивляло, что никто не видел подмены, и удивляло еще, что он сам смог эту подмену разглядеть — ведь в подвижной обворожительной танцовщице почти невозможно было угадать юношу. Отец Эбнер остановился под сценой, смотрел прямо на него, на Ханзи. Песня лилась, за сценой играли музыканты, и нежные звуки струн славно дополняли ритмичный стук каблуков и высокие голоса артисток. Отец Эбнер напряг слух, попытался отделить сопрано Ханзи от голосов девушек. И тут его всего прошило холодной дрожью. Он уже слышал этот голос. Как дежавю, как звуки, которые ты забываешь, когда просыпаешься. Отец Эбнер никогда не видел этого юношу, подвижного и черноглазого цыганенка, но он знал этот голос — этот голос жил в его сердце и костях, приходил в сладострастные сны и в кошмары. Его звали Габриэль. Из хорошей семьи, хорист, сопрано. Весь светлый, светящийся, такой спокойный и рассудительный в свои двенадцать, такой… неземной. Отец Эбнер смотрел на белокурого мальчика в церкви, и ему казалось, что для него поет ангел. Габриэль и был ангелом: он не водился с хулиганами, уважал старших, много читал и много молился. Всегда здоровался со святым отцом, на репетициях хора смотрел на него приязненно и светло, и священнику казалось, что ангел обнимает его мягкими белыми крыльями, так тепло ему становилось от взгляда этих небесно-голубых глаз, так радостно… Но оказалось, что ангелы тоже умеют делать больно. Когда отец Эбнер, измученный своей страстью, истерзанный страданиями своего сердца, остался с Габриэлем наедине и попытался приласкать его, тот поднял крик, сильно ударил его молитвенником, в кровь разбив губу, и всё было кончено. Когда на крик Габриэля сбежались люди, у отца Эбнера болела вовсе не губа — болело разбитое сердце. Чтобы замять скандал, его сослали в дальний приход, в южный приморский городок, где не было ни снега на Рождество, ни белокурых хористов. Отец Эбнер погрузился в странное оцепенение. Музыка лилась, стройные ноги топали по сцене, музыканты играли, артисты пели, а разогретая вином с пряностями толпа подпевала им. В этом движущемся, живом потоке лишь отец Эбнер был безмолвен и бездвижен. Он смотрел на пестрые юбки танцовщиц, на зеленые, красные и золотые узоры их платков, на тонкую талию Ханзи. Если Габриэль был его ангелочком, то в этом юноше он видел дьяволенка — столь же притягательного, столь же желанного. Его ярко-красные губы, завитые черные локоны, испарина на юном лице от быстрого танца. Отец Эбнер сделал несколько шагов назад. Ноги его налились свинцовой тяжестью, а голова напротив, стала легкой, как от вина, хотя он не пил ни капли. Он провел долгие ночи в холодной постели без сна, воображая, как он откроет Габриэлю свои чувства, как поделится своей страстью. Он собирался сделать всё до крайности нежно и заботливо — по-другому с его ангелочком было невозможно, но его сердце оказалось разбито. Мысли понесли святого отца дальше. Ханзи танцевал и пел перед ним, чарующий своей откровенностью, юностью и дерзостью. Женская одежда безумно шла ему, ворот рубашки подчеркивал тонкую шею, а юбка задиралась от танца, обнажая лодыжки. Он был на несколько лет старше Габриэля, доступнее его, и красота его была совсем другой, но отец Эбнер не мог отвести от танцовщика взгляда. Воспользовавшись суетой, он уводит юного Ханзи в сторонку, склоняется ближе, чтобы перекричать шум ярмарки. — Не хочешь петь в церкви, а, Ханзи? Нам не хватает такого голоса. Юноша задумывается, хмурит черные брови. — Не знаю, падр-ре… Отец Эбнер кривит губы на это рокочущее «падр-ре» — так его называют здесь, и он почти привык, но то, как это слово звучит в устах Ханзи, поджигает что-то внутри. — Пойдем, поговорим, где потише. Вспышка — и они уже в комнате отца Эбнера, а за окном темно и тихо. Это его голова, а значит пространство, как и время, может изгибаться, как угодно. С Габриэлем отец Эбнер хотел быть ласковым, но с Ханзи этого не нужно. Он еще не знает, зачем святой отец позвал его, но догадаться несложно — когда мужчина запирает дверь на замок и надвигается на него неотвратимо, как гроза. — Падре, что вы делаете? — А на что это похоже? — он усмехается, расправляет плечи. Нет больше одинокого странного священника, которому не с кем встретить Рождество, он — на своем месте. Он решает всё. Конечно же, Ханзи пытается сопротивляться. Горячая кровь, гордость… Отец Эбнер бьет его по лицу, совсем несильно, только чтобы отрезвить, за волосы тащит к креслу. До кровати они не дойдут, да и это ни к чему. Излишняя интимность, потраченное время. С Габриэлем он бы сделал все, как надо, но этого мальчишку не хочется лелеять и упрашивать. Говорить, чтобы он расслабился, обещать, что будет не больно. Целовать. Заломив ему руки, отец Эбнер нагибает его над спинкой кресла, держит за шею. — Не надо, пустите! — жалобно пищит Ханзи. — Я старосте расскажу! — Никому ты не расскажешь, — мрачно отвечает Эбнер, задирая на юноше цветастые юбки, — иначе я скажу, что заплатил тебе за ночь, и судить будут уже тебя, как продажную девку. Глянь на себя, размалеванный весь, в женской юбке. Как тут не спутать? — Ну пожалуйста, падре не надо! Я не… У меня не было еще ни с кем… Зря он это сказал. Кровь пульсирует в висках и паху, отец Эбнер стаскивает нижние слои одежды с Ханзи, задирает юбки повыше, притирается собственным возбуждением к теплым маленьким ягодицам. Их так удобно смять в ладони, развести в стороны, любуясь розовым нетронутым входом. — Замолчи, или будет хуже, — бросает святой отец, избавляясь от собственной одежды. — Твое дело — подчиняться мне, ибо моей рукой ведет Господь. Всё на свете делается по его божественному плану, и если он дает нам испытания, мы должны пройти их с достоинством. Он сплевывает в ладонь, наскоро смазывает себя и Ханзи. Масла у него нет, мальчишке придется потерпеть. Входит туго, медленно, отчаянный крик Ханзи отец Эбнер глушит, вдавив его лицо в обивку кресла. — Кто тебя будет искать? — хрипит мужчина, вталкиваясь до конца. Узко так, что перед глазами темнеет. Ханзи дергается, пытается уйти от проникновения, отползти, но отец Эбнер держит его крепко, входит снова, не жалея. Руки трясутся от возбуждения и вседозволенности, сердце колотится. — Никто, — отвечает он сам себе, — никому ты не нужен, ты просто уличный воришка, шут, продажная маленькая дрянь. Я могу привязать тебя к кровати и драть каждый день, и никто не станет тебя искать. — Мне больно, — скулит юноша, дергаясь в крепкой хватке, — я не могу больше, я не выдержу, хватит! — Молчать! — рявкает святой отец и, схватив его за волосы, с силой придавливает к спинке кресла. — Противиться мне — значить противиться Господу нашему, а за этим следует наказание. Принимай своё наказание с честью! Отец Эбнер толкается глубже, ускоряется, Ханзи трясет от его бешеных толчков, он плачет и кричит от боли. Вбиваясь в нежное и узкое, Эбнер не чувствует ни раскаяния, ни сомнений. Он — всесилен. Он ведет свою паству к свету, и ему позволено немного тьмы, особенно такой сладостной и зовущей. Когда всё заканчивается, святой отец думает о Габриэле. Музыка смолкла, вспотевшие от быстрого танца артисты поклонились, выслушали овации в свою честь и быстро закутались в накидки и плащи. Снега на Рождество не было, но зима всё еще была зимой. Румяные, уставшие и немного замерзшие, они спустились со сцены и пригубили горячее вино, влились в стайку пестро одетой молодежи и защебетали о своем, чем-то глупом и веселом. Ханзи мягко взял под локоток одну из артисток, чмокнул ее в щеку, и вся компания потянулась к палатке с яблоками в карамели. Отец Эбнер, застывший, поглощенный своими фантазиями, смотрел на опустевшую сцену.