Двойной узел

Топ-топ. Топ-топ. Шаги растворяются в служебном коридоре, поднимаются по лестнице к холлу и ненадолго застывают у аптеки, перед тем, как повернуть к стойке регистрации. Он улыбается дежурной сестре, очищает пахнущие табаком руки антисептиком и полностью растворяется в больничном воздухе. Теперь ничто — даже запах, — не выдаёт в нем простого человека. Теперь он врач. Чуть больше, чем незнакомец. Белый халат, резиновые тапочки, челка, круглые очки, маска на подбородке. Утренний приём начинается в другом конце городской больницы, там сейчас шумно и неприятно, ночная смена канула в лету вместе с вымотанными сотрудниками, ее сменила дневная — громкая и перешедшая в активную фазу так скоро, словно ночь и не заканчивалась. Ким Сынмин не особо любит фильмы ужасов, ведь почти везде сюжеты разворачиваются в «спящих» больницах. А настоящие больницы никогда не спят. Ему нужно добраться до подопечного крыла, встретиться с дежурным врачом, поймать всратых студентов-интернов и начать утренний обход в отделении реабилитации и интенсивной терапии. Он вдыхает родной запах бледно-зелёных стен, автоматически тормозит взглядом на неуместных картинках и цветочках. Когда-то администрация решила, что это скрасит пациентам быт. Сейчас это выглядело уродливо и как-то насмешливо. Сынмин поджал губы, запихнул пачку «Винстона» поглубже в карман халата и устремился вглубь по коридору. Именно вглубь, погружаясь в самый желудок недвижного монстра больницы. Внезапно, он тормозит. Медленно поворачивает голову. Прямо на повороте в отделение на стену налеплен стикер. Крохотный, сантиметров пять, неяркий и вообще незаметный, будто ребёнок балуется. Сынмин гневно сдвигает брови. Стикер с собачкой. «Ещё только шесть утра, твою-то мать». Его шаги ускоряются. Топ-топ. Топ-топ. Опять стикер — снова собачка. Мультяшная ши-тцу. Он пролетает дверь за дверью, игнорирует пациентов, медсестер, коллег и прочие «Доброе утро, доктор!», потому что раз за разом натыкается на сраные стикеры. Чихуахуа. Лабрадор. Шпиц. Пудель. Бульдог. Они встречаются каждые пару метров: на стенах, дверях палат, тележках с завтраками, схемах эвакуации при пожаре и плакатах «Поправляйтесь!» пополам с рекламой каких-то новых костылей и протезов. Сынмин минует практически все отделение и попадает в ту часть, где большинство палат пустует. Ещё не заселены. Он сам себя одергивает: палату нельзя заселить. Сейчас там просто никого нет. Пока. Или уже. Стикеры, — хлебные крошки, провожатые к неугомонному хозяину, — кончаются так же резко, как начались. Сынмин переводит дух. Он открывает дверь в пустующую палату, та беззвучно отплывает влево, и бесстрашно заходит внутрь. В палате темно. Окна задернуты плотными жалюзи, все шесть кроватей аккуратно застелены белоснежными простынями и голубыми наволочками. Пахнет дезинфекцией, кондиционер выключен. Абсолютно необитаемо, если бы только не одно «но», — предательская ширма у окна закрывает одну постель. Сынмин быстро подходит к ней и отдергивает в сторону. Ожидаемо пусто. Он считает про себя до трёх. — Ты каждый раз ведёшься! И оборачивается. Трюку двадцать тысяч лет — и доктор Ким не уверен, что ведётся на него специально. Нарушитель больничного спокойствия устроился на койке вплотную к двери: когда Сынмин вошёл, она благополучно оказалась в его слепой зоне. Чёрный, будто мокрый чернослив, взгляд пронзает шаловливо и беззаботно: — Мне стоило сильнее Вас напугать. А если бы я был псих какой-то? — Ты и есть псих, — Сынмин снимает очки и протирает их полой халата. — Психоневрологический диспансер чуть дальше по улице, выметайся из палаты. Больничное одеяло укрывает преступника по пояс. Сынмин невооруженным глазом видит, что на нем уличная одежда, рюкзак валяется под кроватью, и в целом, судя по упаковкам от сока и кофейным стаканчикам, он тут как минимум переночевал. Такая информация поступает из неопровержимого источника: вчера Сынмин был выходной. Засранец прокрался, когда не ждали. «Ну, вообще-то, ждали, — говорит бесстыжий внутренний голос. — Если бы ты захотел, то запретил бы его пускать. Натравил на него всех сестер и уборщиц. Попросил бы Чонина. Но ты этого не сделал. Теперь он — твоя ответственность». Ругаться и обзывать пациентов Сынмину, к сожалению, нельзя. Гиппократ благополучно почил в своей древней Греции и забыл включить в клятву важный пункт под звездочкой: «Сим, врач говорить может слово «блядь». — Топай домой. — Но доктор, — притворщик и лентяй тут же театрально падает на подушки. — У меня так болит… Вообще все! Живот! — Не надо было пить кофе, тебе его нельзя. —…голова! — У тебя мигрени от того, что ты не спишь. —…спина! — Займись спортом. Найди работу. Проваливай. — И ноги! О, боже, доктор, у меня буквально отваливаются ноги, посмотрите, умоляю… Ким Сынмин часто задавал себе вопрос, ту ли профессию он выбрал. — Я сейчас позову Чонина, и ты будешь жаловаться лично ему. Понимания удалось достигнуть моментально. — А, все, уже не болит. Честное слово. Хоть на пробежку иди! Дайте встану, что ли. Пиздец. — Не ругайся. Нарушитель решительно сел и стянул с себя одеяло. Сынмин все же подошёл к нему и бегло осмотрел. Пацан был цел. Ну, насколько удалось сохранить целостность. От собственной шутки захотелось плакать. Тощий, как черт знает что. Прекрасно знает, что ему можно есть, а что нельзя. Видит собственные мелкие запястья, изрезанные вдоль и поперёк, как старая доска для овощей. Абсолютно точно уведомлен, что костыль нельзя класть в кровать. Сынмин морщится на серую от грязи простынь, пока паренек с взъерошенными русыми волосами, сидя, собирает в рюкзак телефон, зарядку, наушники и ноутбук. Говорит: — Тебе тысячу раз было сказано: ходи с тростью. Зачем ты облегчаешь себе задачу? Привыкай к тому, что тяжело, ты с этим костылём не проходишь долго, понимать должен, — выходит слишком ворчливо. Пацан поворачивается корпусом и одаряет его широкой улыбкой со слишком большими передними зубами. Глаза теряются в щеках, узкие плечи дергаются под футболкой: — Мне с ним удобней! Должно же остаться хоть что-то хорошее в жизни у такого красавца, как я. Сынмин вздыхает и встаёт, наблюдая за сборами. Руки не подаёт, не помогает. Но находится рядом. Слишком пронзительный, профессиональный взгляд. — Как ты прошёл мимо сестёр? — сердито спрашивает он. Очередная ухмылка. — Вы меня видели вообще? Да я просто лицо грустное сделал, и они пропустили, как своего, я расписание смен выучил и на тех же самых не попадался! Говорил, что выходил с родителями пообщаться в саду, и вернулся в родную палату. — То есть заболтал. — То есть заболтал! Наконец, натянув олимпийку и рюкзак, сбрасывая костыль на пол, пацан свешивает одну ногу. Затем небрежным движением опускает ту, что не движется. Металл неприятно бьет о плитку. Сынмин морщится. Топ-топ. Кроссовки надеваются по очереди: сначала обычный на правую ногу, затем тот, что с толстой подошвой — на протез. Хан Джисон опирается подмышкой на костыль и легко встаёт, потягивается, а затем, сияя улыбкой, заявляет: — Я пошёл курить! Вам лучше оставить меня в больнице, иначе придётся вырезать мне лёгкие или типа того, а у вас и так забитый график… Сынмин тянется и одергивает на нем кофту: очень привычным, почти отцовским жестом. Он знает Джисона слишком давно. И слишком хорошо. — Больница — это тебе не ночлежка. Топай домой. — Так уж и быть. Топ-топ-топ. Топ-топ-топ. Костыль, нога, протез. Костыль, нога, протез. Тройные шаги парня, у которого на одну конечность меньше, чем нужно. — Если будет болеть хоть что-то, — хоть что-то, Джисон, — звони мне сразу же. Ты меня понял? — Агась, — глаз-чернослив улыбчиво щурится. Второй скрыт за розовой повязкой с хеллоу кити. Много недостающих частей. Человек не конструктор — у него редко чего-то нет. У Хан Джисона нету слишком много всего. Сынмин не привязывается к пациентам. Но Джисон уже давно не пациент. Ночующий в больнице, обкрадывающий автоматы со сладостями, пугающий интернов — это да. Но не больной. Все, что угодно, только не больной. Они не прощаются. Джисон своей неподражаемой походкой скрывается в коридоре и слышно, как он громко запевает в голос, вызывая стоны прохожих. Сынмин улыбается во весь рот. Топ-топ-топ.