Двойной узел

а может быть, у них там первая любовь

поцелуи в губы

быть таким, как все

ахуенная судьба

План был прост: вычислить, когда доктор Зло будет отсыпаться дома и делать кимпабы, или чем там занимаются доктора в выходные; пробраться в больницу по системе «грустные глаза и деятельное отсутствие конечности решают все мои проблемы»; выспаться на пару дней вперёд; свалить до того, как доктор Зло выйдет на смену. План был хорош, даже можно сказать, неплох, если бы не одно крохотное но: ночью Джисон решил досмотреть «Волейбол» и как-то проспал момент прихода Сынмина. Поэтому получил по шее и был позорно изгнан домой в который (тридцать третий) раз. Сынмин, впрочем, не вызвал полицию, злую медсестру или администрацию, дал уйти по-мужски, с достоинством и распеванием во все горло последних хитов с радио, за это ему полагается вечное и бесспорное уважение. Необходимости ночевать в больнице не было, хоть Джисон и любил больницы, но угол с матрасом, куда можно было уронить свои дрянные кости, у него был. Несмотря на расхожее мнение, он не спал под мостом, а имел вполне себе аналог хостела или общаги, сепарированный от родителей, оплачиваемый из государственного пособия по инвалидности и собственных вокальных данных. Но об этом потом. Суть в том, что до больницы он дотопал как-то автоматически, время было позднее, настроение — паршивое, снова ныла от долгой ходьбы культя, в висках давило, тянуло порыдать и пожалеть себя, несчастного, в общем, какой-то неправильный вайб, поэтому само по себе и заночевалось. Все равно палаты пустые стоят — ну кому там ещё тусить, как не ему? Эти больничные стены как второй дом. Он слишком долго там пробыл, чтобы не привязаться. Такой он, Джисон. Привязчивый. Так или иначе, день ещё только разгорался, и он поехал перекусить в центр. Потом посидел в библиотеке, в анимешном магазине, в парке у фонтана, забрызгав тетрадь со стихами, выкурил от трёх до пяти сигарет, почетно ни разу ни на чем не поскользнулся, но споткнулся в метро, зарядил телефон, катаясь по кольцевой и как-то наступил полдень. В метро, когда он писал Чанбину, что может забрать его с работы, девушка случайно наступила ему на ногу. Джисон ничего не почувствовал и не отреагировал, но бедняжка так извинялась, что он даже наушники вытащил. Заметив повязку на глазу, незнакомка чуть не расплакалась. Джисон улыбнулся ей и вышел на следующей станции, чтобы сесть в другой поезд. Ни дня без какой-то хуйни. Чанбин был краток: обругал ночную смену, утреннюю уборку, тупых новичков-официантов, стерву-администраторшу, сломанный микрофон и истекающий абонемент в качалку, и велел ожидать свою личность неподалёку от бара. Наводку дал следующую: «Там кафе с верандой, падай, я минут через сорок подскочу, увижу, что куришь — дам пизды». Кармическая задача Джисона заключалась в том, чтобы получить пизды от всех. В общем, около часа он уже приехал на место встречи, сел, заныкал костыль под столик, вытянул ногу, и с блаженством человека, не имеющего работы или занятия какой-либо общественно-полезной деятельностью, уставился на улицу. Крохотный бульвар гудел, забитый китайскими ресторанами, забегаловками и тату-салонами размером с напёрсток. Дешёвый кофе, сильный запах специй и мяса вполне сходился с концепцией Чанбина о понятии работы мечты, поэтому Джисону тут тоже нравилось. Кафе, где он сидел, располагалось в единственном более-менее приличном бизнес-центре: высоком и застекленном, оттого сильно выбивающимся из атмосферы, но зато там было пусто, а чужое внимание Джисон ненавидел еще больше, чем себя. Холодало, солнце пряталось за бегущими облаками. Это был ветреный конец августа, исчезающее за поворотом лето и пряный аромат чего-то упущенного. Джисон как раз вытравлял с себя запах больницы при помощи табачного дыма, как вдруг что-то зацепило его изменчивое внимание, и он отвлёкся, обратившись наружу. Из бизнес-центра, стеклянных крутящихся дверей, потоком высыпали какие-то молодые люди в яркой одежде. Их было человек двадцать или чуть меньше. Цветные волосы, улыбчивые лица, все как один высокие и стройные, со спортивными сумками, из которых торчали не то булавы, не то ленты, а не то и вовсе конфетти, стаканы с протеиновыми напитками в тонких, унизанных колечками пальцах. Джисон жадно уставился в толпу, пожирая ее взглядом. Прохожие огибали молодых людей, недоверчиво косились и даже шептались, а те смеялись в голос, громко и чересчур взмахивали своими длинными руками и поводили покатыми плечами. На них были одинаковые или похожие футболки; гетры; шарфы; лак для волос; завитые ресницы; остатки блёсток на щеках, и то неуловимое, шелковое, пахнущее попкорном и канифолью — чувство сцены. То были люди театра, люди танца, искусства, балета и ветра, проносящиеся толпой праздничных ленточек среди простых людей. Они были красивы, как один, но все совершенно разные. Было заметно, что они признают только своих, а кроме, — никого и не признают. Некоторые в толпе закурили, остальные расходились, громко обсуждая что-то на непонятном, своём языке. Джисон смотрел на них с чистым удовольствием, он обожал наблюдать за чужими людьми, и его глаз был как фотокамера, кадр за кадром запоминающая увиденное и превращающая в текст. Ему захотелось вскочить, подбежать к ним, таким воздушным и лебедеголовым, запеть что-то громким голосом, неожиданно пошутить, дать бит, засмеяться и оказаться абсолютно своим. Но он, конечно, ничего не сделал. Красивые люди рассасывались на улице, как таблетка в стакане с водой. Становилось тише. Один силуэт со спортивной сумкой и фиолетовой тенью вместо волос двинулся к автобусной остановке мимо кафе. Джисон тут же изобразил занятость проблемами мирового голода и неравенства и уткнулся в телефон. Сигарета жгла пальцы. — Прости, у тебя не будет зажигалки? — А? — даже не стал поднимать взгляда. — Нет, я не курю. — У тебя сигарета в руках. — Мне подбросили. Фырканье, напоминающее кошачье, заставило Джисона все же оторваться от телефона с невероятно интересной заставкой («ого, уже столько времени, ровно на минуту больше, чем было минуту назад!») и взглянуть на наглеца. Танцор был высокий (или Джисон просто сидячий), нестерпимо смазливый, с улыбкой в глазах и уголках губ; острая линия челюсти и фиолетовые волосы. Красился, причём, явно давно: цвет вымывался, образ становился грязным и немного неухоженным, но парень был настолько красив, что его это явно не волновало. Улыбка из вежливой быстро превратилась в издевательскую, когда Джисон зашипел и кинул окурком куда-то на тротуар. — Трижды блядское блядство, — выругался он. — Как же больно, черт! Бедные мои пальцы… Незнакомец поднял брови: — Дать антисептик? Джисон громко хмыкнул: — Ожоги нельзя спиртом! Ты что, вчера родился? — Ну ты и грубиян, — изумился танцор. — Все в порядке с твоими пальцами, но все ещё есть проблема. — Какая? — Ты не дал мне зажигалки. Возможно, впервые в жизни, Джисон повстречал на своём жизненном пути человека, готового дать отпор его ораторскому мастерству. Он изобразил оскорбленную невинность и все же протянул зажигалку. Вместо того, чтобы как все нормальные люди прикуриться и свалить, парень сел напротив, изящно опустив себя в плетёное кресло. Джисон случайно сожрал его движения взглядом. Казалось, что в плечах, бёдрах и коленях незнакомца было спрятано по шарниру. Хан Джисон мог быть застенчивым человеком, но иногда у него рвало крышу от природной наглости, и случай напротив оказался прекрасным двигателем прогресса. — Так, у вас тут что-то типа театралки? — поинтересовался он, пытаясь звучать как мажор при покупке дорогого вина. Фиолетовая башка снова фыркнула. С удивлением, оседающим где-то в желудке, Джисон понял, что парень смеется над его шутками, а не страдает от аллергии на цветение. — Мы типа танцевальной группы, — пояснил он, закуривая тонкую сигарету и за затяжку скуривая ее почти наполовину. — И кордебалет, и кавер-денс, и ещё дохуя всего, ой, прости, что матерюсь, в общем, могу рассказать, если ты не спешишь. От легкости, с которой его втягивали в диалог, Джисон немного ошалел. — Да не, матерись на здоровье, — парень очаровательно моргнул три раза подряд. Джисон подумал, что он похож на какую-то айдолку. — Расскажи, уделю тебе несколько минут моего драгоценного времени. Незнакомец заулыбался, Джисон заметил, что у него тоже большие передние зубы, и стало чуть легче дышать. — А не боишься, что я тебя вербую? Джисон завис. — Куда? — туповато спросил он. — Да хоть и к нам, — острые локти под кашемировой водолазкой уперлись в столик, на скрещённые кисти уложилась красивая голова. — Ты симпатичный, немножко тощий, правда, но похож на знаменитость, которая уже дебютировала. Очень живое лицо. Ну так че, послушаешь? С каждым словом в желудке словно надувался пузырь. Джисон смотрел, и его брови поднимались вверх, глаза расширялись, а сам он будто становился серьёзнее, но любой, кто знал его дольше десяти секунд, понял бы, что он вот-вот взорвется в приступе неконтролируемого смеха. У красавчика-танцора десяти секунд не было. Словом, Джисон расхохотался. Он аж запрокинул голову, ухватил себя за бока и изо всех сил попытался успокоиться, но смех все шёл и шёл, невозможно было и слово вставить. Парень напротив моргнул пару раз длинными ресницами и посуровел: — Я сказал что-то смешное? — Ох, прости, — Джисон замахал ладонями, вытирая с глаза выступившую слезу. — Ты правда не… О, боже, нет, я не могу… Следующий приступ хохота танцор пережил с раздражением на лице. — Да скажи уже, что не так! — сквозь лёгкий макияж проступил румянец. Незнакомец бесился, его лицо окаменевало и в другой вселенной он выглядел бы угрожающе, но Джисона это все только смешило. — Ты не можешь меня завербовать, — наконец сумел выдавить он, не переставая хихикать. — Это невозможно. Парень уперся пальцами в столешницу и пошёл в атаку: — Почему ещё? Стесняешься, что ли? — Боюсь, составляющих частей не хватает, — как мог скорбно признался Джисон. Танцор сдвинул брови, темные глаза метали молнии. «Он явно ненавидит проигрывать», — мелькнуло в голове. — Каких частей? Ты не любишь танцы? — Люблю, — Джисон даже кивнул и чуть покачнулся корпусом на диванчике, выдвигаясь из-за стола. — К сожалению, на одной ноге не очень удобно на сцене будет, я, конечно, не специалист, извини. Это всегда было бесценно. Наблюдать за лицами людей. Мог быть ужас, стыд, сожаление или отвращение. Джисон не всегда понимал эти эмоции — протез был даже симпатичный, чёрный со всякими там узорами и весь в стикерах и рисуночках, — но зрелище даже из-под джинс суровое, не каждый к такому готов, а подготовиться сложно. Парень перед ним только что выдал, вероятно, самый большой кринж в своей жизни, и больше всего на свете Джисону стало интересно, как он будет выпутываться. Фиолетовая челка запустила процесс перезагрузки жесткого диска. Джисон успел убрать свои неподражаемые конечности, когда услышал: — Насчёт удобства на сцене не знаю, но можешь со светом помогать или с декорациями. Все чисто от тебя зависит. Теперь пора удивляться настала Джисону, но он не сдавался: — Ой не, эта залупа очень уж громко топает, меня весь зал будет слышать. — Так, а если мюзикл? — А вы часто во время мюзиклов танцуете? — Случается. — Я лучше как звуковик работаю. Что-то, где надо много сидеть и как можно меньше ходить. — Думаю, мы разберёмся. — Точно? — Абсолютно. Лицо танцора не менялось. Он был беспристрастен, как алебастровая стена. Волнение выдавали только пальцы — во время всей интеллектуальной перестрелки он тарабанил ими по столу, будто лунную сонату разыгрывал. Джисон решил его пожалеть. — Ты крутой, хён, — с неожиданной для самого себя теплотой сказал он. — И вообще все «ваши» очень крутые. Летучие какие-то, что ли. Спасибо за предложение, правда, но у меня уже есть работа. К сожалению, красиво встать и уйти Джисон не мог, но вот незнакомец — ещё как. — Ли Минхо, — сказал он, протягивая для рукопожатия узкую ладонь. Лицо серьёзное, а на губах все равно улыбка. Приятная, ничего отталкивающего. С ним было… Как будто они уже давно знакомы. Джисон с удовольствием ответил на рукопожатие: — Хан Джисон, не заинтересован в балете. Ли Минхо снова фыркнул, на сей раз в кулак. — Ты знаешь, где меня найти, — сказал он весело. — Просто спроси, и я спущусь. — Да я смогу подняться, — ляпнул Джисон, не подумав. Куда подняться? Зачем? Ты тупой? — У нас лифт сломан, а студии начинаются с пятого этажа, — с каменным спокойствием сообщил Минхо. — Увидимся, Хани. И был таков. Джисон остался сидеть с открытым ртом. И абсолютно безумной, кривой и искренней ухмылкой на пол-лица.