в кулаке сжимая боль, эй, не бойся, я с тобой
бьёт в груди твоей лиловый непослушный метроном
прикоснись ко мне рукой
протарань меня рукой
— Нет, Джисон. Это просто треш. Я запрещаю.
Джисон вертится вокруг своей оси, искренне не понимая претензии к великолепным болотным вельветовым штанам:
— Да почему?! Мне идёт клёш!
— Нет. — Хенджин глядит так, что ещё чуть-чуть — и бросится в драку. — Пока я жив, ты не выйдешь в этом дерьме на улицу. Даже не думай об этом.
— Ты жестокий.
— Переодевайся. Живо.
Джисон, хоть и со звуками нытья, но идёт переодеваться. Он роется в куче шмотья, вытащенного из общего шкафа, но по итогу заканчивает в чемодане Хенджина. Большинство вещей, с которыми Джинни переехал в берлогу, были ему велики — поэтому Джисон может периодически забирать их себе. Чувство прекрасного у них рознится, но должен же быть хоть кто-то с хорошим вкусом, и Джисон считает таким экспертом себя.
Когда Хенджин видит, как он одевается, он запрещает ему выходить на улицу.
Хенджин переезжает к ним в конце сентября, когда начинаются дожди. Его выгоняют из общаги, вернуться в балет он не может, поэтому устраивается при помощи Чанбина в местный вейп-шоп и помогает по хозяйству, даром, что в его красивых пальцах все валится и ломается. На него никогда никто не ругается; хотя Хенджин разбивает от пяти разных вещей в неделю. Зато он готовит неплохой омлет и чудесно рисует.
А сейчас, видимо, записался в личные стилисты Джисона и накладывает вето уже на пятый наряд за утро. Это начинает бесить.
Хенджин относится к нему с особой, щемящей нежностью. Он уважает и Чанбина, и Чана, но проводит много времени с Джисоном. Иногда — просто молча сидит в телефоне, когда Джисон пишет стихи, или биты, или играет на синтезаторе. Джисон думает, что невольно стал для него личной зоной комфорта. И он не против.
Слышен шум дождя — в подвале всегда очень шумно, если снаружи погода портится. Хенджин, взмахивая вязаными рукавами свитера, бежит закрывать окна, чтоб не затопило. Джисон пользуется преимуществом, хватает сумку, куртку, трость, и уже выскальзывает в коридор, когда железная рука хватает его за шиворот.
— Пусти-и-и, — ноет он, барахтаясь, как щенок. — Какая разница, как я выгляжу? Я же и так симпатичный, ну Джинни, ну…
Хенджин ворочает его туда-сюда, критически щурится на джинсовку и с еще большим отвращением смотрит на рваные кеды и спортивки.
— Ты на бездомного похож, — выдаёт он, даже в домашнем халате напоминающий модель. — Возьми зонт, чудовище.
Джисон ловко выворачивается из чужих рук:
— У Минхо зонтик! Ты не хочешь, кстати, — ерошит свои волосы, становится лохматым и румяным. — Пойти поздороваться?..
Хенджин немного каменеет. Потом мягко качает головой:
—…нет. Я ещё не готов.
Не готов видеть человека, пропахшего его потерянной карьерой. Они не говорят вслух, почему Хенджин не общается ни с кем из танцоров; не говорят о его возможном возвращении. Но Хенджин слишком хорошо маскируется под нормальность, чтобы быть полностью здоровым. Здесь, в берлоге, он собирает себя по кусочкам. Лишние эмоциональные встряски ему явно не нужны.
Джисон понимающе кивает:
— Пока! — и несётся, припадая на трость, прочь от мастерской. Хенджин провожает его взглядом и тихонько вздыхает, закрывая дверь.
Минхо ждёт у подъезда. Чёрный клетчатый зонтик, красный берет, бежевое пальто. Дождь идёт сплошной стеной, тормозя только над зонтом, которым он ловко накрывает вышедшего Джисона. Тот обхватывает за шею и звонко целует в щеку:
— Я рад тебя видеть, — Минхо легко обнимает его под талию и притягивает ближе. Глядит, как всегда, так тепло и так по-родному, что даже слов не находится. Когда они целуются, Джисон замечает просветы среди сизых облаков, видит голубое небо. Холодно, но сейчас — сейчас наплевать. Ему кажется, что он в каком-то старом, черно-белом фильме, где ещё существует любовь. Первые отношения за двадцать лет; крышесносно. Слишком много всего. Но так даже лучше.
— Ты пил колу? — серьезно интересуется Джисон, считывая знакомый пряный вкус с чужого языка. — А как же я?
Минхо фыркает:
— Тебе нельзя. Сказано было — натощак.
— Боже, какая романтика, — Джисон закатывает глаз. — Свидание в поликлинике. Только ты, я, доктор Ким и плановый медицинский осмотр.
Минхо невесомо убирает с его лба растрепанную челку. С осуждением во взгляде, напоминающем хенджинов, вздыхает на спортивки, и уже когда Джисон готов грудью встать на защиту адиков, говорит:
— Пойдём уже, опаздываем. Выясним, какой у тебя на этот раз рак жопы.
— Или туберкулёз, — с энтузиазмом подхватывает Джисон, переплетая их пальцы вместе и шлепая по лужам тростью. — Или глаукома. Или гастрит. Или…
Они двигаются в сторону автобусной остановки, два разных силуэта под одним зонтиком, и дождь закрывает их за своим кисейным водяным занавесом.
~
— Это
так нечестно, — говорит Уён уже в тринадцатый раз за утро. — Я считаю, что заслужил лучшего.
Чанбин сурово осматривает его, качает головой:
— Ещё один монолог про отношения, и я кину в тебя питчером. Ты знаешь, я пиздеть не стану.
В клубе светло, шумит кухня, ресторанная зона с баром. Ночью тут проводятся тусовки, а днём люди приходят поработать или пообедать. Гостей мало, обслуживать особо некого, поэтому Уён и решает жаловаться, ныть и жалеть себя. Чанбин, его коллега и, по совместительству, лучший друг, вынужден его выслушивать.
— Но, Бин, — Чон опирается грудью о барную стойку, на лице страдания всего человечества за последнюю тысячу лет. — Я, блин, ищу себе
хоть кого-то уже кучу времени, а ты просто… Ты просто!..
— Ничего не просто, — обрывает официанта Чанбин. Уён одет в черно-белую форму, но из-за отсутствия клиентов и последнего полчаса нытья его бабочка сбилась, а причёска плачевно растрепалась. Он весь аж растёкся по столешнице, проливая горькие слёзы над удачной личной жизнью друга. — Я не собираюсь рассказывать тебе все подробности. Иди работай.
— Скажи хоть, кто, — Уён умоляюще складывает ладони. — Я хочу драмы.
— Там нет драмы. Он обычный, и это не твое дело.
Уён снова притворяется рыдающим, распевая панихиду по своей проф-непригодности к любого рода отношениям. Чанбин чуть не ржёт над ним, но держит лицо и с умным видом натирает стакан.
— Ты просто секси, — глухо бубнит Чон куда-то в стол, прижимая к животу поднос. Чанбин морщится. — У горячих все получается легко…
— Сказала тощая копия модели Диор, — Чанбин закатывает глаза. — Слушай, иди вон к шестому столику. Чувак сидит с ноутбуком уже второй час, а заказал только американо. Либо выгоняй его отсюда к черту, либо пусть заказывает нормальной еды.
Уён смотрит анимешными грустными глазами:
— Ты думаешь, это поможет мне с устроением личной жизни?
— Я думаю, это поможет тебе с чаевыми, — качая головой, сообщает Чанбин. Одержимость Чон Уёна срочным поиском отношений стала ещё хуже, как только тот случайно (от Хонджуна, вот сука с языком без костей) узнал, что Чанбин нашёл себе парня. Чанбин не говорит,
кто; не говорит, что никого не искал, а, по сути, жил с ним четыре года под одной крышей; не говорит, что они переспали после третьего поцелуя. Это все не уеново дело, к тому же, если Чанбин расскажет ему, тот точно разревётся и примется причитать, какой же он, блять, несчастный.
Хотя Чанбин любит смотреть, как люди страдают. Это приносит ему какое-то внутреннее удовлетворение.
Он поправляет Уёну открахмаленный белый воротник и пихает его в спину, отправляя работать. Видит, как тот расстроенно идёт к шестому столику у окна, и по пути выпрямляется, воодушевленно поправляет волосы. И есть почему.
Парень с ноутбуком, уже второй час кряду сидящий в наушниках и заказавший один, самый дешёвый кофе, довольно милый. В мятном пушистом свитере, со светлыми, молочными кудрями, сильными руками и умным, несколько утомленным лицом. Он красивый, хотя, на вкус Чанбина, ему не помешало бы прилечь, нахуй, и поспать.
Уён что-то говорит ему с фирменной улыбкой, и, возможно, наклоняется чуть ближе, чем нужно. Заправляет локон своих нежно-розовых волос за ухо, флиртуя, а работяга глядит на него, как на сонный паралич. Чон, видимо, предлагает ему десерт, или типа того, а красавец лишь машет ладонями, неловко улыбается и глядит за спину официанта, прямо на Чанбина.
Чанбин же умирает со смеху, наливая в чашечку фильтр, который специально для таких случаев заварил с утра.
Уён подлетает к стойке в смешанных чувствах:
— Он красивый такой, — запыхавшись, докладывает друг. — Сонный, но, господи, ты видел эти плечи? Попросил ещё кофе… Может, принести ему торт? Тот, который с клубникой…
— У него непереносимость лактозы, — с каменным лицом докладывает Чанбин, отдавая Уёну чашку с фильтром. — Отнеси-ка ему это, будь так добр. За счёт заведения.
Уён немного туповато смотрит на него. Наклоняет голову.
— Погоди, а откуда ты…
— Да это мужик мой, — как можно обыденней машет рукой Чанбин. — И давай с посудой потом разберёмся, окей? Надо с мойки ложек принести, кончились. Давай-давай, топай.
Чон Уён смотрит на парня в зелёном свитере. На Чанбина. Снова на парня. Снова на Чанбина.
А потом Чанбин взрывается смехом, и Уён орет благим матом на весь бар.
Чистое сумасшествие.
~
— Мило, конечно, что ты приходишь ко мне на работу, но я не могу себя вести так, словно мы незнакомы, — говорит Чанбин голосом серьёзного взрослого человека. Чан тихо хмыкает, снимает куртку. Мятный свитер пахнет кофе и бессонницей.
— Ты сосватал меня своему официанту.
— Это само собой вышло. И я не сватал — ты все ещё
моя головная боль.
Чанбин вылезает из кожаного жакета, бросает его под вешалку. На нем чёрная рубашка с закатанными рукавами, слишком облегающие брюки, волосы зачёсаны набок. Чан глядит на него в полумраке коридора, прижимая к себе кейс с ноутбуком, и не может наглядеться. Чанбин вопросительно поднимает бровь:
— Что-то не так?
— Тебе не холодно гонять осенью без куртки? — у Чана слишком низкий голос для такого безобидного вопроса.
— Я хладнокровен, — Чанбин пожимает плечами. Круглые мышцы перекатываются под сияющей тканью рубашки. Чан прерывисто вздыхает, отбрасывает ноутбук и обнимает его со спины, поперёк живота.
Чанбин морщит нос и вроде как пытается отодвинуться, но не всерьёз. Чан шепчет ему на ухо, обжигая дыханием:
— Можно ты не будешь сватать меня другим парням?
Чанбин ухмыляется:
— А я не собственник.
— Я — собственник.
Чужое лицо упирается в плечо носом и забавно возится, а Чанбину жарко. Снова.
— Ну хорошо, ты, большой ребёнок, — снисходительно говорит он. — Ты только мой. Доволен?
— Более чем, — его целуют в загривок, и в животе сводит спазмом от чужой уверенности. Чанбин резко поворачивается и берет лицо Чана в ладони.
Когда Чанбин уже в полсантиметре от чановых губ и потемневших от возбуждения глаз, он шепчет, нарочито-интимно и басом:
— А раз ты
мой, дорогой, то иди-ка спать.
Чан отстраняется и пялится изумленно:
—…че?
— Ты думаешь, я слепой? Ночами я работаю, днём мы пишемся и трахаемся, утром я сплю, — перечисляет Чанбин, уперев руки в бока. — А у тебя синяки под глазами размером с апельсин, и ты опять похудел, и я в курсе о твоей депривации сна, но с этим надо что-то делать. Слушай, — Чан с противным лицом отворачивается от отповедей, трёт переносицу, вздыхает, но Чанбин быстро берет его под подбородок и заставляет смотреть на себя. — Я… волнуюсь за тебя. Давай просто ляжем спать?
Чан выворачивается из его рук, делает какое-то сложное лицо:
— Это
моя работа — волноваться о вас. Не надо меня опекать.
— Я не опекаю. И у тебя нет работы воспитателя и отцовской фигуры, — уверенно продолжает Чанбин. — Я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты спал, и ел, и мылся, и не думал все время о деньгах, или работе, или что там болит у Джисона сегодня, или даже обо мне. Думай о себе, Чан.
Чан, уже вполоборота к тому, чтобы уйти, вдруг тормозит.
— Ты… ты сейчас сказал…
Чанбин начинает разуваться, присев на корточки, надувается, потому как знает, что не достучится и в этот раз. Разговор ведётся уже давно, Чан просто не слышит.
— Бесишь меня, блять, — длинные пальцы с царапинами на костяшках накрывают его собственные, мучающиеся со шнурками.
Чанбин поднимает голову. Чан стоит рядом с ним на коленях. Хоть его лицо и уставшее, в глазах что-то светится. Он улыбается, словно они и не ссорились только что.
— Ты сказал, что любишь меня.
— И уже жалею.
Чан быстрым движением развязывает узелок на шнурках, с которым Чанбин мучался последние двадцать секунд. Наклонив светлую голову, сводит брови:
— Я иду спать, — говорит примиряюще. — Пойдёшь со мной?
Чанбин, откровенно говоря, не знает, в курсе ли Чан, но, если он спросит: «Пойдёшь со мной в глубины ада?», Чанбин ответит, не задумываясь: «Да».
Где-то в соседней комнате Хенджин уронил стул. Джисон с Минхо пропадали в больнице на обычном осмотре, планируя потом перекусить где-то в центре и заехать в танцевальную студию. Чан стянул с себя свитер, выпил две таблетки мелатонина и взобрался на верхнюю койку. Чанбин растянулся под, глядя на него сквозь матрас.
Они молчали. Слов им уже давно не было нужно.
