Двойной узел

Чан проснулся, как только где-то снаружи солнце пробилось сквозь дождевые тучи и залило спальный район золотыми, бабье-летними лучами. Он всегда просыпался рано, а снов почти не видел; но когда обнаружил перед собственным носом чужой бритый затылок, подумал на мгновение, что все ещё спит и такое счастье может ему только присниться. Чанбин, как всегда свернувшийся комочком, посапывал у него под боком. Чан обнимал его за плечо, тёплое тело поднималось и опускалось, в спокойном, глубоком сне, какой бывает только перед самым пробуждением. Мозг со сна ещё не работал до конца: инстинктивно, боясь упустить момент, Чан потянулся к затылку губами и поцеловал. Колючий. Шея у Чанбина была зацелована местами: за ушами и ближе к ключицам особенно сильно. Чан поднялся на локте, оглядывая его, спящего без одеяла, с задранной футболкой и мятых шортах. Во сне Бин выглядел совсем мирно: с приоткрытым ртом, всклокоченный, румяный. Не в силах сдержаться, Чан осторожно поцеловал его в щеку. Потом — в лоб. Потом — в бровь. В Чане по природе столько этой нежности, желания защищать, оберегать, отдавать-отдавать-отдавать, пока от самого ничего не останется. И Чанбин как раз оказался тем человеком, который способен это все принять. Затормозить, когда надо, посоветовать, заземлить. Всегда быть рядом, неважно, в ссоре или в мире, просто рядом — как лучший друг. Как любовь. Как неизменная константа. Когда Чанбин морщится, явно улавливая прикосновения сквозь сон, Чан отшатывается. Он тихонько встаёт с матраса, чтобы не разбудить, так же тихо надевает футболку и улыбается растянутому вороту. У Чанбина явно агрессивные замашки. Губы гудят; нижнюю ему прокусили. От мыслей о вчерашнем кружится голова, а от того, что все только начинается, щемит нежностью и тяжелеет в животе. Чан на цыпочках покидает комнату. Когда, потирая глаза, открывает телефон и обнаруживает ровно ноль сообщений от Джисона, его накрывает волнением. Что с ним? Ушёл-убежал-скрылся, сейчас неизвестно где, неизвестно с кем… Покачивая головой, Чан заходит на кухоньку. Он привык переживать за давно взрослого Джисона: знает, какой тот импульсивный и взрывной, чуть что — так на улицу, так сбегать. Внушить ему, что тут никто бить не будет и пальцем не тронет, за пару лет знакомства Чан так и не смог. На контрасте двух объективно разных узлов, которые следовало распутать: Чанбин и Джисон, он, загрузившись, даже не сразу замечает пацана, сидящего за крохотным кухонным столом. А когда замечает, ахает: — Сони! — Утра, — Джисон, живой, относительно здоровый, и даже с отпечатком от подушки на лице, приветственно машет ему ладонью. — Я сварил какао. Чан улыбается с облегчением: — Понимаю, что ты мои слова мимо ушей пропустишь, — говорит и наливает себе какао, который Джисон набадяжил в кастрюльке невероятно крепким и густым. — Но, пожалуйста, не делай так больше. Не убегай. Ну, или хоть телефон бери. — А какой смысл в побеге, если я останусь на связи? — искренне изумляется Джисон. — Я, может, хочу пообижаться. — Хочешь, чтобы мы тут все с ума посходили? — Так точно. Чан вздыхает. Неисправимый. — Как скажешь, — он садится напротив. Автоматически отрывает пальцами кусочек белого хлеба и макает в какао. Оттенок получается как у волос Джисона. — Ты уж извини, что накричал. Навалилось все как-то. Джисон машет рукой: — Брат, я уж и думать об этом забыл. Да и прав ты, чего тут: я бываю редким мудаком. Но… — он замирает ненадолго, подбирает слова. — Но я буду пытаться стать взрослее. И честнее. — Решение, достойное императора, — дружески фыркает Чан. Рассуждает: — Я бы тоже хотел вырасти. Стать ответственней. А как тут, если вы с Бинни для меня — как правая и левая рука, чуть что с вами случится, и мне места себе не найти?.. Вот и получается созависимость какая-то, блин. — По-моему, все прекрасно, — не соглашается Джисон. У него над верхней губой усы от молока, и он выглядит аж на все пятнадцать лет. — Я не знаю, где был бы без тебя. И Чанбин, уверен, тоже.  — И тут брякает, словно о погоде рассказывает: — А ещё, я вас видел. Оно случайно как-то вышло. Чан замирает. Кусок хлеба тонет в чашке. Он теряется, по шее бегут противные мурашки. — В каком смысле «видел»?.. — Ну, — Джисон вообще не выглядит смущенным. — Я ж домой заполночь как пришёл, пошёл спать. В свою комнату, между прочим. На мои матрасы. А там вы, — пространный жест в воздухе. — Обнимаетесь. Как будто не два человека лежит, а один. Спали крепко, ну, я взял мешок и лёг в коридоре. Выспался, хотя вообще-то, мне врач запрещал спать на полу! Чан трёт переносицу. — Извини, что так вышло. Я… я не знал, можно ли вообще тебе рассказывать, Бинни, он… Все сложно. — Не-не, — Джисон неожиданно хлопает его по плечу, перегнувшись через стол. — Все просто. Я все понимаю. Нет никакой ревности, ты не думай, вы же… Ну, типа, семья моя. Нет у меня никого, кроме вас. Чан внимательно на него смотрит. Джисон говорит честно, он заглядывает в глаза, губы не дрожат и пальцами не перебирает. Не врет. Это трогательно. — Сони… — А ещё, я ходил к Минхо, — вываливает вторую тонну информации Джисон. Слишком много всего для одного утра. — Вроде как помирились. Дал ему адрес, надеюсь, придёт. И тут до Чана доходит. Он аж подскакивает, удивленно распахивает глаза: — Так ты… — Да я сам не знаю, — морозится Джисон, подтягивая под себя колено. — Вроде, друзья. Он не сердится… Только не будьте странными, умоляю. — Вот уж нет, говнюк ты, — слышится торжествующее из коридора. На пороге воцаряется Чанбин в огромной футболке и глядит зловеще. — Мы закатим вечеринку. И опозорим тебя по полной.

~

Вечеринка — это всегда куча народу, фольги, одноразовой посуды и красок. Низкопотолковая берлога быстро, разом превращается в ночной клуб, бар, кофейню и рейв. Организовать ее не так уж и сложно, сложно потом заставлять людей уйти. Но это уже детали. По идее, праздновать было нечего. Сингл недописан, альбом валяется где-то на макбуке Чана, ближайший баттл в конце октября, а тренировки во фристайле пока ограничиваются только переругиваниями по поводу мытья посуды, но иногда людям нужно отдохнуть. Не в одиночку, рассевшись по комнатам, и не в светлых кофейнях за чашкой какого-нибудь дорогого мажорного кофе, а дома. Под громкую музыку, в окружении знакомых, пьяными, в полузабытьи и эйфории. Вот что такое вечеринки в мастерской — эйфория. Слава богам, на алкоголь и еду скидываются «старички», те, кто часто заходит в гости. Закупаться на всех обитатели берлоги просто бы не потянули. К тому же, гости принесут своё бухло, свои онигири, начос, чипсы, экстази, скиттлз и водку. Вероятно, есть некие неписаные правила: не бросать одежду на полу, не курить сигареты в помещении, не нюхать с чужих ноутбуков, и всякое такое, но понятно, что они проигнорируются уже где-то к двум часам ночи, потому что какие правила? Вечеринка. Клич кидается с твиттерских аккаунтов, в общие чаты и близким знакомым. Люди ведут людей, партнеров, девушек, парней, и все друг друга знают. А если не знают — познакомятся в процессе. Поначалу, около шести вечера, Чан даже встречает гостей у входа. Потом у него кончится энтузиазм и он, наконец, напьётся, но это произойдёт где-то через пару часов гостеприимства. Джисон, в чёрном и в коже, маячит у него за спиной и вглядывается приходящим в лица, пока Чан его не прогоняет. Фейс-контроль напрягает людей, а они сюда не за тем пришли. Забавно, что вскоре Джисон замечает никого иного, как Хосока. Он даже думает, что ему показалось: громкая музыка, танцпол, выплескивающийся из спальни в коридоры и комнатушки, полутемное освещение фиолетовыми лампами и так далее, но у Хосока маленькие дреды и очень брендовый белый спортивный костюм. Он выделяется, светится, уже с кем-то здоровается, и Джисон идёт его доебывать. Оказывается, что ни с Чаном, ни с Чанбином Хосок не знаком. Но его молодой человек — некий Юнги, сердито зыркающий с дивана из-за кружки ерша, по объёму напоминающей череп побеждённого врага — записывается вместе с Чаном, и вообще, они сто лет в обед общаются. Джисон хихикает: Чан буквально через пару рукопожатий знает пол-Кореи. Но Хосок ничего не говорит про Минхо, даже не намекает. Они болтают про музыку, шмаль, музыку и шмаль, а потом Хосок утягивает своего сурового бойфренда танцевать, и Джисон отстаёт от них. Какие-то девчонки из компании Рюджин дергают его за рукава, целуют в щеки, пьяно хохочут и треплют, как щенка. Он вяло отзывается, не оттого, что ему неприятно, а оттого, что голова забита другим. Девушки быстро переключаются на следующую жертву (помянем, Бэм-Бэм), а Джисон фланирует до коридора и там подпирает спиной стену, без особого интереса потягивая свой «кузнечик». Даже не то, чтобы Джисону прямо-таки хочется, чтоб Минхо пришёл… Нет, не так. Он хочет его увидеть, но не хочет его звать. То есть, если написать: «Приходи», это будет повторением того диалога под козырьком кафе в дождь. И это сообщение будет первым в чате после сотни пузырьков «Ты вообще живой?» от Минхо в фазу тотального игнора. Однако, если Минхо не придёт, это будет грустно и тупо, и совсем не весело, потому что: а вдруг он заявится в другой день и не застанет вечеринку, или Джисон будет депрессовать, или Чан наложит вето на гостей после того, как кто-то наблюет в коридоре, или, не приведи боги, Хонджун останется пожить на недельку. Короче, надо, необходимо, чтобы Минхо пришёл. Убеждаться до ужаса не хочется, поэтому Джисон идёт к единственному человеку с силой бога и самоуверенностью. — Бинни, — говорит он заискивающе. Чанбин (наверное, единственный профессиональный бармен в подвале) стоит с выражением экзистенциального кризиса на лице перед плитой, на которой находится от двадцати до сорока разных бутылок и ещё больше пластиковых стаканчиков, и ещё больше людей, слезно умоляющих его смешать что-то «от чего меня уебет, но не насмерть, хён, умоляю, добавь туда кампари и апельсиновый сок, ну чего тебе стоит». И в самый неподходящий момент его находит Джисон. — Ну, чего тебе, — ворчит Чанбин, угрожающе сотрясая шейкер. Серебряный цилиндр гремит льдом в ритм музыке. — Хочешь выпить — налей себе сам, я тут зашиваюсь. — Не-е-е… Слушай, ты же знаешь, что я тебя люблю и все такое, — Чанбин смотрит со вселенским сомнением и даже хмыкает. — Ты не мог бы написать Минхо и спросить, где он? Чанбин выливает содержимое шейкера в стаканчик и плавным движением руки превращает прозрачную жижу в маргариту. — Что мешает, блять, тебе сделать это? Телефоны изобрели в конце девятнадцатого века. — Ну, тогда это будет сообщение от меня, — Джисон закатывает глаз. — Ты не понимаешь, это другое. Ну Бинни, ну напиши… — Только не ной, — Чанбин тормозит его широкой ладонью. — Окей. И свали отсюда, не мешай мне. Я маякну, когда он ответит. Слова благодарности Джисона теряются в шуме музыки и гуле чужих возбужденных голосов. Вечер продолжается, откуда-то слышен вокал Чонхо, напевающего что-то в самодельное караоке, повсюду обнимаются, болтают и взмахивают руками. Джисон берет початую бутылку текилы («Ты же знаешь, что с тобой делает текила», — осуждающе замечает совесть голосом Чана) и отчаливает куда-то, где потише. По пути он сталкивается с Феликсом, чей корейский уже не так уж и плох, и его девушкой. Она выше его раза в три, и Джисон даже улыбается их контрасту, хотя на душе как-то грустно. Тихим местом оказывается «Каморка-для-глажки». Минхо не придёт. Может, он занят сегодня. А может, поступил как любой человек со здоровым эго и проигнорирует приглашение так же, как Джисон игнорировал его. Это, конечно, грустно, но не так грустно, если напиться. За стенкой кто-то включает кальянный рэп. Джисон делает огромный глоток и морщится.

~

Есть отдельный тип людей, которые сомневаются в том, стоит ли идти на тусовку, с самого утра. Они долго подбирают одежду, потом уже набирают в чат «я не приду» и стирают двадцать тысяч раз, жалеют, что вообще согласились, потом ставят себе стакан воды с активированным углём и блокируют карту на определенную сумму. Заранее подбирают такси, думают, что и как будут пить, короче, душнят по-всякому и в конечном итоге упиваются первыми, а также являются самыми большими неадекватами на любой тусовке. Скорее всего подсядут и будут рассказывать про вселенский заговор, связь цифр и шифров или про свою никому не интересную жизнь. Такие люди долго стоят перед дверью, не зная, стоит ли звонить и вообще все это затевать. Так вот, Минхо не из таких людей. Разумеется, он узнает про вечеринку от Хосока. Хосок знает все сплетни в кругу хип-хопа за последние пару лет, и он знает про вписку, и даже на неё пойдёт. Минхо, слушая его голосовые (зря Джисон жаловался на одну минуту пятьдесят три секунды аудио Минхо, он просто не слышал голосовые Хосока), ухмыляется, потому что Джисон, по сути, позвал его тоже. Минхо не особо волнуется и не переживает. Он собирается на автомате, не особенно броско, но долго ухаживает за лицом и волосами, потому что яркая одежда, типа блузы и серёг явно напрягла Джисона в последний раз, а сейчас хочется показаться ему простым, обычным и открытым. Ну, то есть таким, каким Минхо не является. Он не знает, что его ждёт в берлоге. Судя по рассказам всех троих обитателей, там может быть что угодно, и готовым надо быть ко всему. А ещё, вот так сюрприз, ему нравится Джисон, и сегодняшним вечером решится, потекут их отношения хоть в какое-то русло или закончатся навсегда. Минхо ещё никогда не зацикливался так на парне, который его, по сути, отшил. Это было даже не достигаторство; он действительно втюрился. Какая глупость и детский сад. Район он находит без проблем. Сложнее было с подъездом: Минхо пришлось пошататься по нескольким домам, спрашивая о подвале (в одном на него даже посмотрели как на наркомана, а Минхо реально чувствовал себя на квесте, ищущим клад). В итоге, отчаявшись, он случайно замечает во дворе ярко одетых девушек с цветными волосами и бесстыже сталкерит за ними. Тут начистоту: найти подвал действительно нереально без провожатых. Зато, когда видит коридор и дверь в конце, а коридор этот забит бесконечно курсирующим потоком входящих и выходящих людей в разной степени опьянения, понимает, что он на месте. И, возвращаясь к началу жизненной философии Ли Минхо: он действительно не стоит перед дверью и не колеблется. Он просто открывает ее и входит. Было около десяти вечера, и его буквально оглушает музыка и шум. Погружает под собой, под свисающими с потолка гирляндами, фонариками и неоновыми браслетиками, а также разнообразием лиц, которые высовываются из тьмы и исчезают в ней же. Минхо оставляет свой бомбер в коридоре и уже решает начать удивительный квест в мир пьянства, как на него кто-то падает. «Охуительное начало, — думает Минхо обреченно. — Если так пойдёт, то до Хани я даже не доползу». Парень у него на руках: черно-белый сплит, странноватое лицо с безумной ухмылкой, и клетчатая юбка. Он молчит и пялится, Минхо молчит и пялится, и жалеет, что не оделся более броско. Наконец, незнакомец произносит: — Я тебя не знаю. Ты чужак, что ли? С наездами Минхо как-то справится. — Нет, я… Я, вообще-то приглашён. — Приглашён, — фыркает бело-чёрная башка. — Тут все приглашены, не отменяет того факта, что я тебя не знаю. — Так и я тебя не знаю, — хладнокровно парирует Минхо. Тем временем, чудик поднимается на ноги и даже не шатается. На его сумасшедшей физиономии появляется изумление: — Быть не может! Меня все знают! Минхо честно хочет толкнуть речь о мании величия и чувстве собственной важности, как вдруг у него что-то мелькает на окраинах памяти. Одновременно с тем он понимает, что индивид перед ним — не бухой, а просто вот такой есть. — Ты Хонджун, — догадывается Минхо, надеясь, что не ошибся и не вызовет у него один из знаменитых приступов агрессии. Лицо под черно-белой челкой светлеет: — Ну вот! А говоришь, не знаешь… Что тебе показать? Хочешь выпить? Из его рук Минхо не возьмёт ни один стакан в мире, даже если тот будет лично опечатан президентом Кореи. — Я ищу Джисона. Знаешь, где его найти? Хонджун картинно задумывается на пару секунд. — Я видел его у бара, — «Бара? — мелькает в голове у Минхо. — Мы что, в клубе?..» — Давай я тебя отведу. Догоняй. И он просто растворяется в толпе. Минхо растворяется следом за ним. «Баром» оказывается маленькая кухонька за одним из поворотов лабиринта Минотавра, которой вполне можно назвать мастерскую. На кухне тоже толпятся, хихикают и чокаются. А у плиты стоит Чанбин и смешивает кому-то водку-тоник с ужасным сомнением на лице. Когда он видит их с Хонджуном вместе, на его лице появляется ещё большее сомнение. — Ну? — с некоторой угрозой вопрошает он, вместо того, чтобы сказать «привет, добро пожаловать». Минхо не хочет ломать ещё и хрупкую связь с ним, поэтому говорит честно: — Я ищу Хани. Помоги. Чанбин явно ценит честность. У Минхо острый глаз, он даже в темноте замечает засос за чужим ухом. Учитывая то, что сегодня Чанбин убрал волосы на одну сторону, он ничего не стесняется. «Чан, — моментально понимает Минхо. — Вот везучий засранец!» Хонджун думает абсолютно то же самое и не стесняется высказать своё ценное мнение: — Ого, кто-то обзавёлся мужиком. Уён сдохнет от зависти. — Таблетки пил, дед? — серьезно интересуется Чанбин. Хонджун только руками разводит, мол, извини уж. Минхо все смотрит на него, ждёт своего ответа. — Поищи по укромным уголкам, — наконец, снисходит до пояснения Чанбин. Хонджун машет им рукой и исчезает в толпе. — Таким, где, знаешь, даже тараканы не водятся. О, и ещё, — Минхо уже собрался уходить. — Он думал, что ты не придёшь. Минхо внимательно смотрит в крупное, честное лицо. И спокойно отвечает: — Я не мог не прийти. Перед тем, как отправиться искать Джисона, он опрокидывает шот водки-тоника. Чанбин одобрительно кивает ему головой. Вечер продолжается.

~

По укромным углам шариться Минхо не очень понравилось. Пока он обходил комнату за комнатой, натыкался то на туалет, то на каморку звукозаписи, то на ещё одну кухню, то на глиняные статуи, картины, книги, макет вулкана, холодное оружие, аппаратуру и тому подобное, даже думал, что это, в каком-то смысле, блуждание по душе Джисона. Так же запутано, нихуя не понятно и слишком много барахла, перед тем как докопаешься до правды. Но как только Минхо вылез из очередной маленькой вонючей кладовки, он услышал пение. Пели недалеко, в соседней комнате. Пел Джисон. Его голос узнался мгновенно. Минхо пошёл, как загипнотизированный. Был слышен смех и гомон, но когда Джисон запел, все помаленьку заткнулись. В главной комнате, у диджейского пульта, с микрофоном в руках, Джисон пел. Мелодией управлял Чан с явным румянцем на лице, и глядел на друга так влюблённо и восхищённо, что сердце останавливалось. Люди образовали круг, дали ему место, слушали и наклоняли головы, кто с мягкими улыбками, а кто со светлой грустью. Джисон пел что-то печальное: а Минхо никогда не слышал, как он поёт. Во-первых, он вообще думал, что Джисон читает рэп. Исключительно рэпует, баттлится, пишет биты и так далее. Во-вторых, Минхо никогда не просил у него дать послушать демку, потому что тогда ощущение самого себя девушкой рэпера станет еще сильнее. Но оказалось, вокал у Джисона… Душераздирающий. Темная чёлка скрывает его лицо, пальцы цепляются за микрофон, как за последнюю надежду, как за соломинку. Трость теряется, становясь тенью. Ошейник, кожаные штаны, розовая майка с гигантским вырезом — и, боги, какой же он маленький и какой несоизмеримо огромный звук выходит из его лёгких. Голос Джисона заполняет все помещение, он не поёт, он кричит, и все его лицо искривляется: слова идут изнутри, он выворачивает себя, отдаёт слишком много, наизнанку потрошит собственную внутреннюю пустоту.

Я буду твоим мужчиной

и больше никогда тебя не отпущу

Просто позови меня

я не оставлю тебя в одиночестве.

Минхо замирает в дверях. Он не видит ни Чана, ни приткнувшегося сбоку Чанбина, ни ещё какие-то знакомые лица, ему все равно на всех. Минхо смотрит только на Джисона. А тот не смотрит ни на кого. Больше всего Минхо хотелось бы поставить хореографию под эту песню. Что-то раздирающее, тянущееся и балетное. Чтоб тоже вывернуться наизнанку. Чтоб хоть на минуту понять, что он чувствует, что находится у него под кожей, что он за человек.

Я смотрю на ночное море, где мы гуляли,

Но морской бриз сменил пронизывающий ветер

Песня переходит в часть с рэпом, и Джисон набирает воздуха, перехватывает микрофон по-другому, указательным пальцем по верхней губе, и начинает читать. У него длинные лёгкие, а когда он все же набирает воздуха, это напоминает всхлип. У Минхо в животе будто свербит. Таким слабым спазмом. В комнате пахнет чьими-то ароматизированными электронками, маффинами и грейпфрутовым пивом. В синем свете Джисон светится сам. С каждым выдохом он выпускает из себя все больше жизни, и Минхо думается, что вот-вот — и он исчезнет. Перед глазами встаёт фантомный образ: Джисон сидит по пояс в прозрачной озёрной воде. Спина с длинным шрамом вдоль позвоночника покрыта мурашками, пальцы водят по гладкой поверхности. Волосы вьются, рот приоткрыт. То ли есть он, то ли нету. Минхо не мог сказать, когда именно он упал. В какой конкретный момент его мир сошёлся в Джисоне. Но сейчас он понимает, яснее, чем когда-либо — момента не было. Джисон весь был его моментом. С начала и до конца. Точно так же, как к концу подходит песня. Люди смахивают с глаз непрошеную влагу, хлопают в ладоши, потом, проснувшись, уже кричат. Аплодисменты все громче, смущенный Джисон с подкрашенными, размазанными глазами (один вечно скрыт под слоем синих теней с блёстками) улыбается, дает кому-то пять, Чан изо всех сил чмокает его в макушку, Чанбин бьет по плечу, и они выглядят так, словно только что выиграли мировую премию по вокалу. Честно говоря, в их трио Минхо вечно будет лишним. Он и не будет пытаться влезать в идеальное сочетание, просто случайно (неслучайно) влюбился в одного из них, а сам даже и близко не понял, какой ящик пандоры открыл. Нет, любить не просто. Это тяжёлый труд, а ещё это собственничество, ревность, волнение, страх и больше негативных эмоций, чем хороших. Можно было бы любить кого-то ещё — Минхо в этом не сомневается. Кого-то попроще, предсказуемого, доброго, открытого и со всеми мыслями, написанными на лице. Но он не хочет. Все, чего Минхо сознательно хочет — это любить Джисона. Есть такое выражение «залюбить до смерти». В значении: от слишком сильной заботы человек умрет. Тут Минхо не согласен; если он не будет любить достаточно сильно, он умрет сам. Да, все так плохо. Он смотрит настолько глубже, дальше и пространнее, вгрызаясь глазами в самую душу, самую суть Джисона, что даже не замечает, как тот выпрыгивает из толпы и подходит. Первые фразы пропускает мимо ушей: случайно, просто сложно слышать, что говорит самый красивый человек в его личном мире. —…что ты пришел! — доходит до Минхо сквозь толщу космоса и вакуума, которой является сущность, стоящая перед ним. И Минхо, острый на язык, неумолимый, всегда знающий, что ответить, теряется: — Я… — надо что-то сказать. Он знает, что я слышал. Не смотри на меня, зачем ты так… смотришь. — Ты поёшь, как бог. На банальность Джисон лыбится. Улыбка пьяная, глаз все пытается зацепиться за чужое лицо и соскальзывает. — Спасибо-о-о, — тянет он. — Я был уверен, что ты не придёшь. Здоровый эгоизм и всякое такое, знаешь. Минхо вздергивает брови. Да ты просто пальцем меня помани, и я прибегу. Глупая, маленькая и невероятно могущественная чёрная дыра Хан Джисон. Умирающая звезда, которую она засасывает вместе со всей галактикой — Ли Минхо. — Мне нравится у вас тут, — говорит он, продолжая смотреть Джисону в лицо. — Хочешь выпить? Тот лыбится ещё шире: — Я кое-что заныкал для тебя. Это сюрприз! Пошли! И хватает за кисть. Плевать, что он сейчас в говно, плевать на все, что было, плевать на гордость и самомнение, Минхо идёт за ним. Он очень долго был гордым. Джисон съел всю его гордость на завтрак.

~

Джисон буквально вталкивает его в какую-то дверь. Все, что Минхо успевает заметить — это огромный плакат на ней, и узоры чёрным маркером. Дверь заговорщицки запирает и включает свет. Лампочка зеленоватая, от неё поначалу болят глаза, а потом Минхо понимает, что они в ванной. — Туалет? Серьезно, Хани? — Ты не понял, — на лице чистое торжество. — Ты только глянь, — и показывает жестом древнего завоевателя на защелку-замок. Минхо недоуменно вздергивает брови. Джисон нетерпеливо поясняет: — Это единственное место, где можно спрятаться! Дверь запирается. Тут никого не будет, понимаешь теперь? Минхо изо всех сил пытается не улыбаться совсем паршиво. — Только мы с тобой? Джисон, сука, непробиваемый. — И ещё вот это, — он достаёт из-под огромной покосившейся чугунной ванны бутылку текилы размером с саксофон. Минхо моргает три раза подряд. Снаружи шумно, сквозь стены пробивается музыка и крики, кто-то задевает плечами дверь туалета снаружи, кто-то хохочет, кто-то ругается матом, но внутри, в маленькой комнатушке с зелёным светом и плиточными стенами — только они вдвоём. До Минхо постепенно доходит, какую огромную привилегию предоставил ему Джисон, заперев в сральне. Туда никто не вломится, там буквально никого нет. Только он, и чужая вселенная. Джисон, даже не догадываясь о претенциозных, метафоричных мыслях приятеля, плюхается с размаху на миленький красный коврик. Трость с грохотом падает на пол. Из-под кожаной штанины виден бежевый пластик косметического протеза. Ботинки — готовские, на огромной платформе, Хенджин упал бы в обморок. Минхо изящно опускается напротив. Из-за недостатка пространства его щиколотка касается джисонового бедра, но тот, вроде, не обращает внимания. В зеленоватом свете тени на веках Джисона кажутся ещё темней. Размазанные пóтом и долгим вечером, они стекают по щекам вниз, до самой линии челюсти, придавая ему невероятно разъебанный вид. И Минхо соврёт самому себе, если скажет, что это не горячо. Джисон тяжелым движением убирает челку с лица, пальцами зачесывая ее назад. Берет бутылку и делает огромный глоток, передаёт Минхо. Тот честно хочет так же, но даже пригубив, морщится и испытывает сильнейшее желание выплюнуть эту вяжущую хвойную гадость на пол. — Как ты это пьёшь?! Джисон искренне хохочет. — Дело привычки. Погоди, я ещё кое-что тебе припрятал, — и, после обшаривания карманов своих неподражаемых штанов, достаёт пачку мармеладок и одноразку. — Дудка с виноградным льдом, червяки кислые. Угощайся. Мягкое хихиканье Минхо отзывается у Джисона в глотке, между двумя глотками текилы и комом от неловкости. — Люблю виноград, — Минхо затягивается, сладким дымом вытравливая горечь алкоголя. — Что ж. Чанбин и Чани-хён, да?.. — О-о-о, — уважительно тянет Джисон, спиной упираясь в ванную. — Ты уже знаешь. Честно говоря, они настолько близкие друзья, что было вопросом времени, когда они потрахаются. Минхо фыркает: — Не обязательно спать со всеми друзьями. — Но ты ведь спишь. — Я — сплю, — ухмыляется хитрец, легко отражая провокацию. — Потому что я подбираю себе неординарных людей в окружение, и у них такая энергетика, что удержаться вот никак не выходит. Есть исключения, конечно. — Они будут не самой лучшей парой, — замечает Джисон. Он немного путается в словах и иногда очаровательно исправляет сам себя, поправляя ошибки. — Чан довольно ревнивый и уж больно много волнуется, а у Чанбина постоянно какие-то интрижки на стороне. Сейчас, раз уж они сошлись, придётся изобретать колесо, находить компромисс и прочее дерьмо. — Что же в этом плохого? Ты разве не хотел бы… Быть с кем-то из них? — Минхо забирает бутылку себе и морщится уже чуть меньше при глотке. — Они же такие нереальные. Оба. — Да ничего плохого, я не о том, — Джисон запихивает в рот штук шесть мармеладных червяков. — Я никогда не… Ну. Я не знаю, как это вообще работает: все эти отношения, статусы, ты понял. Минхо фокусирует взгляд, хотя и выходит с трудом. — Я сейчас что-то очень невежливое спрошу. Джисон машет рукой: — Уже представляю что, Шерлок. Заранее отвечу. У меня — вообще ни с кем. У меня никого не было. Никогда. Минхо понимает, что смеяться сейчас не стоит, но все равно мелодично хихикает. — А может, я хотел узнать твой любимый цвет, — и Джисон вскидывается: — Сиреневый! Прекращай меня дразнить, ты! Минхо хохочет, уже не сдерживаясь. Он пьет, и выдыхает ледяной виноградный дым, и ест кислого мармеладного червяка. Червяк — ананасовый, Джисон — очень красивый. — Тебе смешно, блин, — возмущается Джисон, впрочем, не всерьёз. Он тоже смеется, тоже пьет, тоже игнорирует чьи-то периодические стуки в дверь: пусть ссут где-то ещё. — Я тебе, нахрен, душу открываю. — У тебя, быть может, никого не было, но у тебя не было меня, — спокойно отвечает Минхо. — Я не люблю разочаровывать. Джисон поначалу хохочет, а потом, осознав, медленно моргает. В голове шумит, а Минхо слишком прямо смотрит. Свет лампочки играет на его прямом носу, идеальном разрезе глаз с чуть заметными стрелками, растянутых в издевательской улыбке губах… Джисон как-то автоматически вспоминает его берет. Сегодня Минхо одет очень просто. А Джисону по душе, когда он выпендривается. — Тебе нравятся убогие? — неловко пытается свести все в шутку он, принимая бутылку и отпивая совсем немного. — Ты еблан. Мне ты нравишься. От чужого ответа грудь пронзает ножом, а туман густеет. — То есть тебе нравятся ебланы. — Ну, получается, так. Минхо все смотрит и смотрит. Глаза у него чёрные, но совсем не темные. Он смотрит без похоти, без жадности или какой-то грязи, он смотрит тепло. В его глазах — что-то такое сокровенное, восхищенное и влюблённое, что не поддаётся объяснению. В его глазах не было конца лету, — там время замерло, там всегда было тепло. — Я не знаю, что тебе во мне нравится, — неожиданно очень честно говорит Джисон. Минхо пожимает плечами. — Тебе и не нужно этого знать. Я могу перечислять часами, а ты все равно не поверишь. Тут сложно не согласиться. Джисон не воспринимает комплименты и считает их пустой тратой слов. Когда, конечно, не делает их сам. Он все ещё видит двусмысленность Минхо. Только сейчас он, вроде, не против. «Ты можешь дать кому-то полюбить себя». — Я хочу сделать что-то очень глупое, — срывается с языка Джисона, который он не умеет держать за зубами. А Минхо позволяет ему глупость. Минхо позволяет ему все. — Поцеловать меня? Джисон аж давится от возмущения. — Ну!.. А что, если и так?! Минхо опирается руками в пол и быстрым броском придвигается к нему. Глаз не отводит, хотя Джисон глядит в сторону. Пробуждение и осознание наступает, когда Минхо берет его под подбородок и заставляет смотреть прямо на себя. — Тогда поцелуй. В этом нет ничего такого — я научу. Джисон в состоянии только сглотнуть и панически захлебнуться дыханием. Пальцы у Минхо тёплые, пахнет он текилой, а губами касается легко и спокойно, без спешки или жадности. Ли Минхо невесомо чмокает его в губы и тут же отстраняется: —…окей? Джисон глядит только на него. Он — никогда и ни с кем. Ни с парнем, ни с кем. Он даже ничего практически и не почувствовал. Но это было сладко. — Можно ещё?.. — глухо шепчет он. Минхо улыбается, склоняет голову на плечо. — Приоткрой рот. Не бойся.

Я не причиню тебе вреда.

Минхо не давит на него: он целует как можно нежнее, спокойнее, без языка даже, просто выводит чужие губы, часто отстраняется, даёт дышать. Максимум, что он себе позволяет, так это скользить пальцами по джисоновым щекам и шее. Его заводит колючий шипастый ошейник и кудрявые волосы. Дрожащие ресницы. Джисон тихий, но уж больно напряженный. — Что с тобой? — шепчет в чужие губы Минхо. Джисон набирает кислорода: — Хочу больше. Можешь быть со мной пожёстче. Господи, как же кринжово это звучит, извини, просто… — Джисон поднимает руку и кладёт ее Минхо на затылок. У того сердце ухает в желудок. — Просто я хочу больше, и я не знаю, как правильно об этом сказать. А правильного способа нет. Минхо только улыбается: — Отлично. В следующий поцелуй Джисон уже цепко хватает его за волосы. Тот самый русый пробор, который все не давал ему покоя, с ароматом какого-то детского шампуня. Стягивает пряди, задевает за кожу головы, прямо-таки прижимает к себе. А Минхо обеими руками берет его лицо в горсть. И все становится совсем странным. Минхо, все ещё мягко, но уже настойчивей, целует глубже, с языком. Джисон захлебывается в нем. Так ему нравится куда больше. Он даже сам учится отвечать: верхняя губа, нижняя, повернуть голову, двинуться вперёд… И тёплая макушка под пальцами. И тяжелое дыхание. Казалось бы, теоретически воздух не может кончиться: они же ртами целуются, а не носами, но Джисон все равно задыхается. Минхо очень настойчивый оказался; это просто идеально. Когда он отстраняется подышать, в смущении закрывает горящее лицо ладонями. — Господи, — дыши-дыши-дыши, как же хорошо. — Это… Минхо сыто облизывается. Губы опухают и пульсирует в глотке. — Это приятно, — вибрирующим басом говорит он. — Хочешь продолжить? Джисон, все ещё лицом в своих руках, стыдно — ужас, хоть и хочется, чтоб стыда больше не было. — Хочу, — шепчет он. — Очень хочу. И Минхо снова придвигается к нему вплотную. Джисон зажмуривает глаза, хотя знает, что Минхо вылизывает его не только языком, но и взглядом. Он притягивает его к себе за плечи. Впервые за долгое время он понимает, что хоть что-то делает правильно. Можно было бы поцеловать Минхо ещё тогда — на террасе кафе перед танцевальной студией, в ветреный августовский день. Можно было бы признаться себе раньше. Можно было бы не игнорировать то, что плавало на поверхности, то, что сейчас целует его в рот, рвано дыша, то, от чего у Джисона в животе горит огонь. Он замерзает, сидя на кафельном полу, ноет задница, Минхо тяжелый, но это не имеет вообще никакого значения, пока тот шепчет ему всякие странные вещи по типу: «да, вот так» или «у тебя мягкие губы». До сегодняшнего вечера Джисон никогда не представлял, насколько может быть приятно просто целоваться с человеком. В порно, например, нежности не было вообще. А у Минхо есть все, что на данный момент нужно. Довериться после всех лет недоверия оказалось сложно; но пока не разочаровывающе. И больше всего Джисон боялся разочароваться. Минхо же (возвращаясь в реальный мир) явно неравнодушен к его ошейнику. Все цепляет пальцами и в перерывах пожирает взглядом. Джисон запрокидывает голову, молча, чтобы показать: крутецкий же, но Минхо воспринимает это как сигнал к действию. Поцелуй в кадык заставляет очень сильно вздрогнуть. — Шея — одна из самых распространённых эрогенных зон человека, — глубоким тембром говорит Минхо, склоняясь над ним. — Многим нравятся, когда их касаются за шею. Ну, или им щекотно. От щекотки до возбуждения не так уж и далеко. Джисон хочет было ответить, но Минхо бисером быстрых поцелуев выцеловывает старый шрам от трахеостомии, и задевает носом, волосами… Он хихикает, прихватывает покрепче, тянет ещё ближе, сам утыкается в макушку: — Мне и щекотно, и приятно. Продолжай. Минхо снова целует в губы, когда говорит: — Ты такой милый, Хани. Собственное имя в уменьшительно-ласкательной форме звучит как-то особенно хорошо. Джисон никогда не был тактильным; он не любил рукопожатий, объятий и всего такого. Но сейчас, то ли от алкоголя, то ли от невероятно бережных и ласковых касаний он тает, пускает в себя, даёт распотрошить грудную клетку и свить там гнездо из рёбер. Если это Минхо — пусть потрошит. Кому еще довериться, как не ему?.. Раздеваться холодно: по полу ледяной сквозняк, всё-таки подвал и осень. Ритм от музыки снаружи бьет по коже вместе с расползающимися мурашками, но это действительно единственное место, где они могут побыть наедине. Минхо мягко кладёт ладонь на чужое бедро: — Что ты хочешь сделать? Можно двинуться дальше… А можно вернуться к гостям. Джисон, все ещё пьяный, улыбающийся, закусывает губу. «Двинуться дальше»? В каком смысле?.. — Я не хочу выходить, — говорит он честно. — Хочу быть тут. С тобой. Минхо щурится. Ему приятно. Более приятно, чем кто-либо может себе представить. Его сокровище наконец дало к себе прикоснуться. Наконец-то вместе. Наконец-то одни. — Хорошо, — он даже тембр голоса сейчас контролировать не может. У Джисона грудь под розовой футболкой ходуном ходит. Минхо хочет понять, какие его рёбра на ощупь. — Я могу тебе отсосать. …Что? — Чего?.. — тихо спрашивает Джисон, распахнув глаз. Такое чувство, что даже хмель сходит. Только он избавился от стыда и смущения, как румянец снова заливает лицо, а во рту пересыхает. — Не реагируй так, это прикольно, — машет рукой Минхо, словно его предложение вообще ничего не значит. Джисон точно не хочет знать, откуда у этого парня такой опыт. «Прикольно», блядь. Однажды Джисон уже задумывался над научной степенью Минхо по говорению кринжовых вещей вслух. И был прав, это не разовая акция. В ужасном замешательстве и шоке, он снова закрывает лицо руками и бурчит: — Ты меня с ума сводишь… Чьи-то тёплые пальцы убирают его ладони, а темные глаза вылавливают взгляд: — Я не сделаю ничего такого, что тебе не понравится, я обещаю. Ты всегда можешь отказаться… — Но я не хочу! — слишком быстро выкрикивает Джисон и сам себе зажимает рот. Минхо смеется. — Почему все так запутано… — Просто узелок, — это ему говорят уже в губы, перед долгим, глубоким поцелуем. — Я мастер в распутывании узлов. Джисон мелко-мелко кивает, хоть и чувствует, что сгорает от стыда за свои желания. От одних этих слов Минхо — дрожь в паху. Одна мысль о том, что тот не шутил и что тот может сделать уже заводит, хочется тебе или нет. Это же Минхо. У него всегда спокойное лицо, когда он говорит странные вещи. Минхо меняет положение, садится, скрестив ноги, прямо напротив и залезает под футболку. Мягко скользит по рёбрам, животу, заставляя хихикать (щекотно, черт), изучает, трогает, прикасается. Джисон удивительно маленький: хочешь, спрячь его в ладонях. Из костей можно сделать ловец снов, из кожи — шелковый платок. Не человек — каркас куклы, твёрдый под пальцами, костлявый на ощупь. Минхо это нравится — пиздец. Он не собирается раздевать. Только оттягивает вырез футболки, и без того очень широкий и длинный, целует в грудь и шепчет: — У тебя красивые ключицы. Джисон страдальчески стонет: — Просто заткнись. Минхо целует выпирающие кости, сухожилия, шрамы. Шрамов много — слишком много, они повсюду, разной формы, цвета и вкуса, у обычного человека подобных отметин даже половины не наберется. Возможно, при дневном свете у Джисона совсем другой цвет кожи; сейчас он кажется вампиренышем, зажатым между чужими руками, отчаянно хватающийся за волосы, тяжело дышащий. Минхо хотел было сказать ему, что можно и стонать, и ругаться, и все, что угодно — никто не услышит, но раздумывает. Пусть сам додумается. Минхо тискает его за задницу бесстыже, приподнимая ладонями над кафелем. Оглаживает бедра большими пальцами и пытается понять, от каких прикосновений Джисона колотит сильнее всего. Пока — шея и нижняя часть живота. Ему бы очень пошел проколотый пупок. Джисон удивительно, отталкивающе-красив. Когда он касается ощутимой выпуклости под не дающими ему покоя кожаными штанами, Джисон скулит. Минхо только голову наклоняет. Какая прелесть, право. Весь зарделся, покраснел, умирает от стыда, и даже не подозревает, насколько сейчас хорош. С этими размазанными тенями и раздвинутыми ногами. Минхо жесток; но сейчас ему совсем не хочется никого мучать. Он быстро опускается на пол, между чужих бёдер, или, вернее сказать, бедра и протеза, и расстегивает ширинку. Спускать штаны не стоит: пол холодный, ещё будет ныть потом. Неуместные родительски-попечительские мысли о здоровье Джисона Минхо успешно отгоняет, когда видит возбужденный блеск в единственном глазу и закушенную губу. Попался. Поплыл, разметался, распластался, как под гигантским прессом. Что с ним сейчас не сделай — он как пластилин прогнется. Такое действительно не у всех бывает. Он уникальный; с ним можно сделать сейчас что угодно. Минхо бесстыже трется о его член носом. Встаёт быстро, даже от размазанных под алкоголем ласк. Джисон теряет вообще все крупицы самообладания за рекордную скорость и ахает в голос: — Б-блядь, не тяни, я так… Я долго не… — Похуй, — Минхо спокойно и как-то профессионально достаёт чужой член из белья. Быстрым движением обхватывает пальцами и проводит вверх-вниз. Джисон дергается, как будто его ударили. Да господи боже, за что ему все это. Он закусывает собственное запястье, чтобы не закричать, когда Минхо берет головку в рот. Слишком горячий, мокрый и дыханием обжигает. Такое — даже во снах не снится. Такое не нафантазируешь, только пережить возможно. А Джисон никогда не фантазировал, что ему будет отсасывать парень. Как оказалось, очень зря. Он скользит узким, но мягким языком, специально давит на щель и обводит вены. Пальцами нежно сжимает у основания, внутренняя поверхность щек умопомрачительно шелковистая и податливая. Количество грязных мыслей в голове Джисона множилось в математической прогрессии с каждым влажным звуком, который непроизвольно издавал Минхо. У Минхо за плечами — явный опыт и знание ситуации, у Джисона за плечами — только чугунная ванна, в которую он упирается спиной, чтобы не упасть в обморок. Кто же знал, что он настолько чувствительный, кто же знал, что, когда чужой язык проходится снизу члена, у него искры под веками от удовольствия. Он дышит, как загнанный заяц; а потом дыхание переходит в стоны, неожиданно-низкие и грудные, и Джисон уже не видит смысла ничего стесняться. Он стонет, запустив в пушистые волосы пальцы. Минхо поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза. Кружится голова: текила, мармелад, музыка, пошлый взгляд и его губы… И вообще все… Все в одном. Слишком много. Джисон абсолютно точно заглядывает не в глаза, а в бездну. Минхо с убийственной уверенностью берет глубоко и умело, всасывает в себя, кладет руку к руке Джисона на своем затылке и показывает, что можно надавить. От этого у Джисона разрывается в животе горячая бомба с привкусом текилы; он хватается за пушистую макушку и судорожно, беспокойно толкается в чужой горячий рот, а Минхо ему просто позволяет, замирает на пару секунд, пока Джисон случайно перехватывает инициативу. Минхо крепко цепляется за его бедро, когда ускоряется. Головка достаёт до твердого, скользкого нёба, язык доводит до пика, издевательски поддевая снизу. Можно было бы и растянуть это все на долгие минуты, но бесполезно. Джисон уже превратился в лоскутное одеяло, его размазало, как под марками, перед глазами сияют огоньки, а живот и пах горят, скручиваются в спазме и горячим удовольствием растекаются аж до колена. Он поджимает ногу, случайно притягивая Минхо к себе ближе. Тот ухмыляется по-сучьи. И не пытается отстраниться. Накрывает ярко, немного болезненно даже — от слишком чистых ощущений — Джисон запрокидывает голову и бьется о ванную, но боли не чувствует. Его бедра дрожат, живот вздымается и опускается, штаны перепачканы белым. Минхо тыльной стороной ладони вытирает рот и все с той же блядской улыбочкой тянется за туалетной бумагой. — Ты будто щас смысл вселенной познал, — говорит он, посмеиваясь и вытирая его. Джисон тянется помочь, но его хлопают по рукам. У кожаных штанов есть очевидные плюсы: сперма стирается с них легко и не оставляет следов. — Про такой первый раз не стыдно рассказать потомкам, — задыхаясь, серьезно говорит Джисон. — Пожалуйста, хватит там возиться, иди сюда, или я умру. Я умру, Минхо. Ещё немного — и точно. Минхо смеется. Он много смеется сегодня, и это такое облегчение. Джисон хватает его за плечи и изо всех сил целует в губы. Как бы хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.