.doc

03.12. 2014 02:26 Диана «Ты такая правильная. Саму не воротит от отутюженных воротничков, всегда идеально сохраняющих свой первозданный вид даже в конце дня? Складки боятся твоей одежды. Ты слишком правильная даже для того, чтобы измять брюки от ходьбы взад-вперёд. Неужели не тошнит? Ты, такая идеальная, такая блестящая, как сувенир из какого-нибудь курортного городка населением в двадцать тысяч человек, прикреплена силой физики к ржавой трубе, которой я себя чувствую рядом с тобой. С отваливающейся коррозией моих грехов, моих пороков, моей черно-коричневой боли, - всё это я, не_правильная, не_идеальная, а в это же самое время рядом ты. До головной боли белая, слепящая своим светом. Я воплю, скриплю своим надломанным голосом, кричу на тебя и вовсе не из-за того, что ненавижу, нет, чёрт возьми, люблю с каждой секундой только больше! Но ты даже не догадываешься (или же своим просветленным разумом понимаешь слишком многое?), что роняя на тебя водопад брани, отборного мата сапожника, фальшивых нот моего срывающегося тембра, я пытаюсь лишь увидеть в тебе человека. Обычного человека, понимаешь? Не ангела, не святую, а женщину, которой не чужды гнев и ярость. Лучше ударь меня. Скажи, что не хочешь больше знать, скажи, что я редкая мразь - верни мне бумеранг! И я стану живой, клянусь, больше не скажу тебе и слова. Будь ты проклята, я люблю тебя. Но ты душишь меня своей всепрощающей улыбкой, ты убиваешь меня своей покорностью и моё тело предательски немеет, словно и не было никогда спортзала по утрам и потраченных абонементов на проработку пресса и мышц рук. Ты не понимаешь, что своим нежным и таким мелодичным голосом произнося в ответ на мою ругань: «Ты делаешь мне больно, но ты просто запуталась. Я не держу на тебя зла» - наносишь мне удар ниже пояса, выше груди, ниже моего достоинства и выше моих сил. Правильная. Ненавижу правильных. Лучше бы ты держала злобу на меня и хотела раздробить мой несчастный измученный никотином мозг, чем смиренно и с улыбкой читала мои сообщения. Я вернусь и разрежу твои вещи. Я скомкаю каждую блузку, каждую рубашку, я выброшу утюг! И ты будешь хотя бы немного похожа на меня. Я бы запретила тебе говорить тихо и мягко, я бы заставила тебя кричать и смеяться на весь подъезд, но после этого я посмотрю в твои глаза, неловко и угловато поёжусь, и еле сдержу детское желание попросить прощения. От тебя разит земляникой. А в моей туалетной воде кедр и коньяк. Я капитулирую.» Приходится снять очки и долго давить холодными кончиками пальцев на уставшие веки, в попытке вытеснить из сознания назойливый и слишком четкий образ, как бы ни хотелось себя уверять в том, что написанное - не имеет адресата. Кто кого обманывает? Равнодушные чёрные буквы «Таймс Нью Роман» или память, так не кстати выбросившая в омут мыслей почти выцветшую фотокарточку с квартирой на Кавалергардской? В тёплом свечении настольной лампы сосредоточена вся невыносимость душного вечера, вобравшего в себя до боли узнаваемый запах каштана и воздух захотелось разбавить непременно чем-то спиртосодержащим, да пусть даже ацетоном, - лишь бы были силы и возможность продышаться. Часы отмеряют километры секунд до. Секунд до рассвета, до новой встречи, нового тура, книги, песни, интервью, — все за секунду до, кроме собственной липкой тени обмана, в которой стынет кровь от собственного отражения, но теперь это не имеет никакого значения. Через пару месяцев желательно всё же отдать эти опусы в типографию, а ещё более желательно — наконец присвоить название книге, и не дай бог утомленный разум выдаст что-нибудь в духе: ДАРю. Банально? Отвратительно. И самое главное, дарить некому, нечего и некогда. Для начала стоит разобраться в себе, или, на худой конец, в папках с незамысловатым окончанием каждого файла “.doc”. Внезапный приступ доделать всё в заканчивающиеся сутки, но максимально быстро, не засиживаясь за столом и за этим давящим на нервы светом, иначе велик шанс вновь сорваться на сигарету. На почту - тексты, в строке получателя путаются буквы, зрение подводит все более стремительно, как будто соревнуясь за реликвии возраста, но эта краткая борьба вскоре подходит к завершению и устало выдохнув, Арбенина закрывает ноутбук, не желая больше ничего проверять. Опрометчиво. *** 03.12. 2014 03:08 Света Нет смысла ждать, когда как в теплый кокон давно укутало ваши жизни постоянство. Его не назовешь уютным, но и не будешь отрицать его комфорт, не будешь говорить “нет” теплым ужинам и строгой заботе, чувству, что к середине суетной жизни ты нужен не болезненной силой неразрывной цепи, приковавшей тебя к магаданскому холоду чужого сердца, а любовной нежностью, теплом любившего сердца, полного потерь. Столько “она” в жизни, с кем-то не было и постели, с кем-то лишь постель и была, а в итоге остается двое – муза, подпитка для всех текстов и альбомов, для фраз и слов, для улыбки с хитрецой злодейки и терпеливых фраз, и другая, спящая сейчас под одеялом в одиночестве через стенку, для которой остаются отголоски желания отдавать – отдавать хоть кому-то. И ведь честно ей было сказано, что это не любовь, а любовная дружба, и уронено потом это так опрометчиво в том же интервью, где с лукавой улыбкой очередное “а может еще сыграем”. Постоянство давно поглотило все резкие взрывы, как куполом накрыло вечно ядовитые тычки в стороны друг друга, постоянство окутало их и не отпускало, и даже если решались на всплески, то цунами в масштабах стакана – никто не знает, никто не будет скучать. И посреди постоянства в ночи в попытках написать новое по следам старого, когда она уже совсем ничего не ждет, телефон мигает оповещением электронной почты – перевернуть бы экранном вниз, но она в последний момент замечает отправителя, и сводит брови к переносице нарочито хмурясь. В ночи, к рассвету даже ближе, Арбенина никогда не писала на почту. Звонила, писала смс, могла приехать – да что угодно можно ожидать от той, у кого нет ни совести ни тормозов, но письмо на почту вводило в ступор. В теме пусто, в теле тоже, в приложениях документ, а сердце уже ускоряет бег, и, пока телефон отказывается открывать привычный формат, пальцы уже стучат по клавиатуре компьютера, вынуждая уснувшую машинку открыть почту, выдать сообщение и загрузить документ. Сколько лет должно пройти, чтобы перестать читать такие откровения в голове голосом отправительницы – одному Богу известно, зато Свете точно известно другое – никогда не перестанут течь из глаз слезы, никогда не перестанет озарять губы улыбка, никогда не будет уже и больше такой в жизни нежности, такой злости и такого прощения, как есть с Арбениной. И вот письмо, не назовешь очередным, потому что таких раньше не было, не соберешься даже с продумыванием ответов, потому что до сих пор не веришь, что пришло, зато как в диалоге будешь почти смеяться, хлюпать носом и утирать слезы об домашнюю, измятую футболку. Света в итоге откидывается на спинку кресла, оглядывается в поисках коробки с салфетками, но в сумрачной комнате, где по окнам уже утренние капли, а не темнота ночи, коробки нет, а аккуратность природная или воспитанная любимыми, и так порицаемая Дианой в письме, не позволяет и дальше сидеть да шмыгать носом. И сон он вот уже, на подступе к вискам болью – давление, тяжестью в шее – усталость, и ватные ноги несут до ванной, умыться, почистить зубы, помазать кремом лицо и вновь очнуться в кабинете, набивая пальцами по клавиатуре ответ. “Родная моя, не забывай, что правильность – лишь часть манеры. Как твоя вечная угловатость, твоя резкость движений и безбашенность поступков будут вечно влюблять в тебя женщин и мужчин всех возрастов, так и моя правильность станет моей изюминкой. Но разве ты забыла, что за правильностью кроется Плюшкин в халате в дыму питерской коммуналки, измятый завиток моей чересчур длиной челки под тёплой шапкой в колючем Магадане, застиранные джинсы, огромные футболки, свитер напополам и вся та одежда, которую ты не резала, но рвала. Ты вспомни, как не было утюга, как гладили у мамули или не гладили вовсе, и пойми, что не надо выбрасывать и не надо заставлять. Я ведь умею кричать и срываться, я все так же злюсь и еще помню осколки разбитого нами в бурных ссорах. Ты вряд ли забыла, что я умею драться, и пусть уже хуже тебя, но все же. Динька, ты как всегда так красива в своих письмах, и мне тяжело сопротивляться твоей разящей честности и поэтичности твоей прозы. Но в том и есть наша большая с тобой разница, что ты от своей любви меня раз за разом бранишь и проклинаешь, а я от своей любви могу тебя в который раз прощать. И в этом, наверное, шутка судьбы или Бога над нами. Поверь мне, я много злилась, я злюсь до сих пор, и сижу перед экраном этим утром в мятой и грязной футболке, но корить тебя за то, что ты – это ты, я не могу. А больше мне сказать уже и нечего. Люблю тебя небом, которое у нас навсегда общее.” В окошко текст не помещается, и Света решает не перечитывать, не исправлять ошибки, потому что знает, что сотрет из потока сознания всю честность и оставит только ту правильную выверенность. Письмо отправляется быстро, она справляется со всем этим за час и только когда экран компьютера гаснет, засыпая снова, Света, открыв сообщение на телефоне почти случайно, чувствует мурашки, пробежавшие по спине. С чего она решила, что Арбенина не ошиблась адресом, почему самоуверенно подумала, что эти строчки ей, если строчек не было так давно, если писем таких она в свой адрес вечность уже не видела, и земляникой совсем не пахла.