.doc

Утро назойливым прожектором вбивается в сознание вместе с бескомпромиссными лучами солнца и взрывается однообразной трелью телефона, неуверенно ползущего на виброволнах к пропасти между столом и полом. Всё машинально - ответ, сонные «да» и тишина, прерываемая только голосом с другого конца города. Одна мысль радует безусловно: что-то всё-таки было отправлено, и остатки ночной памяти - не галлюцинация. Разбираться с вопросами печати и вёрстки, может, и интересно, но не когда в голове полнейший хаос и настойчивым стуком бьется единственная идея: выпить кофе как можно быстрее. И как можно больше. — Доброе утро, страна! Не будьте как я, соблюдайте режим, ну хотя бы иногда. Увидимся вечером. Будет забойно, ха! Короткое послание улетает в просторы розовых ободков профилей, и все, что могло ещё казаться спокойным, единомоментно превращается в череду расписанного едва ли не по минутам графика. Быстрый эфир, не менее быстрое интервью, что-то похожее на обед, и время, так бессовестно несущееся впереди самого себя, выталкивает машину вместе с группой на саундчек. Она знает каждый угол этого зала,  знает все тонкости звука - и не дай бог на премьере песни он будет сбоить! - но отчего-то желание проверить микрофоны не уходит, напротив, только активно растёт. Ужасное предчувствие не покидает даже после пары проигранных песен, что-то чужеродное вползает змеей под кожу, расплывается в крови бензиновым кольцом и слегка бьет озноб, однако причину найти невозможно — варианты путаются в мыслях вокруг предстоящего выступления и сет-листа, который никак не мог распечататься в душной комнате техников сцены. — Ну? Может от руки тогда? — Может. Посмотри, кидала его тебе на почту. — Ась, ну вот зачем туда? Я же просила много раз... Ладно, секунду. Стоит разблокировать телефон, как глаза цепляются за мигающий красный кружок «2» в углу конверта, и какая-то щемящая грусть поселяется в легкой ухмылке. Раньше все письма были ручными и один только Бог знает, как Арбенина любит писать ручкой, обязательно чёрной, с хорошими чернилами, хотя в порыве рождения новых строк это было абсолютно неважно - хоть карандашом на салфетке в кафе, хоть кровью на стене подъезда. — Нашла? — Да. Погоди, — она едва хмурится, обратив внимание на письмо чуть ниже того, что отправила ***. Воздух застывает и обрушивается каменной стеной на плечи, дышать сложно так, как будто все тело моментально оказалось под толщей воды, но Диана только мучительно глотает, ощущая поселившегося в горле колючего ежа. — Какого черта... Хватает секунды, чтобы осознать всю картину. Голова горит, кровь бежит так быстро, что трудно смотреть перед собой, и приходится несколько раз перечитывать строки, каждое мгновение причиняя себе ещё большую боль. Отправила! Ошиблась! Какое изящное и горькое фиаско.  Она вскакивает с места, не слыша ни вопросов Ларисы, недоумевающей от подобной реакции, ни собственных шагов, ни-че-го. Только пальцы впиваются в кожу головы, тянут вверх за волосы, глаза лихорадочно бегают по тесной комнате и легкие предают, отказываясь найти хотя бы долю кислорода.  Нужно срочно что-то придумать. Что отвечать? «Это ошибка»? Признаться, что письмо, которое должно было до скончания веков - или, по крайне мере, до смерти матрицы ноутбука, - лежать в несчастной папке? Что эти слова - самое искреннее, что только можно было услышать?  В груди пугающе звенит тишина, к которой не хочется даже прислушиваться, ибо стоит замолчать только на минуту и сразу - этот мягкий голос, её извечная улыбка и «Динька», как произносила только она. До одурения, до потери сознания хочется закурить, и если бы не поджимающее время, если бы не уже собравшаяся толпа у сцены - она бы непременно затянулась, и не одним фильтром, а подряд едва ли не всей пачкой. Как жаль. Зал вопит, гудит и глушит даже барабаны, но пульс все равно стучит громче, и какими бы ни были идеальными мониторы, это не поможет. Спасение все то же: сцена, песни, гитара! Она держится взглядом за балкон, заставляет себя собраться, чтобы выплеснуть все здесь и оставить себя одной лишь музыке. — Салют! Как же классно вас всех видеть, — крик доносится в тысячи ушей, и знакомый укол в ребра означает единственно одно: новой песне быть.  Движением ритм-секции, мысли неустанно возвращаются к письмам, к словам, ко всему, что меньше чем за сутки перевернуло привычный мир, вошедший в относительную стабильность. А теперь как раньше, как тогда: на нерве, на грани, на лезвии ножа, и так отчаянно хочется дальше петь, выплевывать свою душу через слова и аккорды, забывая обо всем: о прожекторах, из-за которых жарко, о прилипшей одежде и о запредельной громкости собственных эмоций. Сколько раз ещё предстоит бороться со своим телом, сколько раз выносить его и терзать крестами исправленных строчек, за которыми плотно спрятана душа, как самый жестокий судья? И как теперь жить, зная, что все, абсолютно все, даже эта легкость, которая была с ней в последнее время - плотно связана с той, чей ответ не может отпустить сознание до сих пор, с попеременным успехом бросая то в жар, то в озноб? — «Нет ориентиров, падают звезды; И всё, уже поздно. И всё, уже поздно! Я плачу, смотри! Смотри - запоминай!» Где-то на расстоянии четырех часов скоростного Сапсана и пары пробок КАДа и МКАДа та, что должна была смотреть и запоминать, отмучившись ночной бессонницей и загруженным днем перед выездом в Москву, на собственный концерт, спит беспокойным, тяжелым сном. В этом сне отражается и ночь, когда в запахе привычного уюта и застиранном узоре белья не получилось отвлечься и провалиться в темноту, и день, когда нервным узлом скручивало живот, пока руки тянулись проверить, не пришел ли ответ, но больше всего – каждая деталь прочитанного и написанного, смешавшаяся в опасный коктейль. Тот самый идеальный белый на черном, который Диана обрисовала в своем письме – всего лишь иллюзия, и идеальность его, может, пленительна, но совсем не реальна, потому что в жизни такой монохром – это не баланс, а отсутствие цвета. И Света ярко чувствует это именно сегодня, когда на ее идеальные рубашки выплеснули ведрами разноцветную краску, и жизнь вдруг заиграла не постоянством белого, не строгостью черного, а бурей цветового спектра.  Тяжелый, вырванный у рефлексии отдых к утру только сильнее прибивает к кровати, эхом вчерашнего дня – головная боль, лекарства, тонометр, попытки отойти в ванной, а еще –  намеренно оставленный в спальне телефон, на котором двумя оповещениями Жукова – видео с концерта Арбениной, которые к моменту, когда Сурганова все-таки откроет их и прочитает, посмотрит вложения, заставят ее лишь покачать головой, и одними губами высказать воздуху свою насмешливую претензию. — Что же она со мной делает, Боже? И как повезло, что сожаления за ночь почти не танцевали по сердцу болью, потому что Света в поисках номера шерстит всю память телефона, намереваясь написать. И пишет, радуясь, что нужные цифры все-таки остались с последней волны их урагана – а вдруг не сменила. “В тринадцатом, помнишь, ты звала на концерт из студии с Юлией. И я вот думаю, дай-ка верну тебе приглашение, Динка. Чем кто не шутит, мы после тебя в Крокусе, в пятницу. Ты приходи, место найдем.” Какая чушь, какая чушь, но эта чушь теперь покоится в отправленных, и остается только смотреть на свой телефон с нежностью матери, смотрящей на глупое дитя. Ведь если совершать ошибки, то пачками, чтобы сладкое сожаление не растягивать надолго, а разом взять все, что можно. В конце концов, терять нечего, терять уже поздно, когда все потеряно, а вот смеяться над собой и следовать заветам тех песен с видео – нужно, хотя бы иногда. А значит, и наотмашь напишет глупость и с грустной улыбкой тонких губ запомнит чужие не слезы, но горечь в тексте. И пересмотрит видео по кругу несколько раз, прежде чем нажмет на корпусе боковую кнопку и заблокирует телефон, улыбаясь почти обречённо, но светло – никаких надежд, а на сердце легче от того, что решилась, позвала.  Пока там - светлая улыбка, здесь в каждой песне - капля свинца, в каждом взгляде - бьющаяся Терпсихорой нервная жизнь, которую можно умыть собственной кровью и захлебнуться, но все ещё продолжать думать. Думать о нежности, музыке, скрипичных и басовых ключах, детях и собственной слабости. Знакомые растяжки с фотографиями, словами любви; свет от телефонов и угол сцены, похожий на филиал оранжереи с пышными букетами дарят на ничтожные два часа миг свободы, но стоит выйти из-под прицела софитов, и всё непрожитое от полученного ответа в полной мере обрушивается огненным водопадом на уставшее сознание. Пальцы замирают над экраном сначала в гримерной, в попытках выдавить из себя хоть что-нибудь человеческое, а не междометия с непонятным набором символов; после - уже в машине, с оглядкой на дорожные фонари, и, наконец, дома, но сколько бы она ни пыталась найти хотя бы одну фразу, хотя бы одно слово, способное выразить сумасшедшую палитру чувств,  в ответ только бьющая в стекла пустота. Ужасно глупо. Почти как в школе, когда объект тайных записок вдруг становится получателем и узнаёт всю твою подноготную, однако разница слишком сильная: возраст уж точно теперь не соответствует безрассудным перекидываниям через весь класс самолетиков с признаниями, детское безответное чувство деформировалось в цунами без полутонов, и вся философия «бей или беги» пала крахом от одного только «Родная», заставившего почти физически услышать слишком знакомые интонации в первую же секунду. Ночь превращается в неконтролируемые порывы северного ветра, несущего в себе лёд, запах воды и сырость, оседающую на губах болезненным слоем, из-за которого ни один звук не в состоянии вырваться наружу. Никотиновый патрон против осознанности пускает в очумевший организм отраву, окутывая уставшее сердце и не менее уставшие легкие, сократившиеся за этот вечер от недостатка кислорода несколько десятков раз. Рука больше не дрожит, но пульс предательски учащается каждый раз, стоит разблокировать экран и вновь увидеть пустое равнодушное окно, ждущего ответа так же нетерпеливо, как глумливый зритель ждёт провала акробата, балансирующего над ареной цирка, и даже сигарета, выкуренная слишком быстро и незаметно, не расслабляет и не помогает найти во всем обилии любимого языка хотя бы простую банальность, годящуюся для исчерпывающего ответа. Арбенина просыпается внезапно, ощутив вибрацию телефона в затёкшей за ночь руке, и первым порывом - желание швырнуть его как можно дальше, лишь бы не погружаться в новый день с каких-то напоминаний о графике, расписании, вечных разговоров о прошедшем концерте, но мышечная память сильнее, и через секунду перед сонным взглядом новое удивление, новый шок, бодрящий куда лучше, чем самый крепкий турецкий кофе и апогеем - болезненный стон, разрезавший тишину комнаты. Сама того не зная, она запустила очередную воронку, засасывающую в себя без остатка, без шансов быть в ней поверхностно, и впервые за всю жизнь хочется просто сбежать, не отвечать ничего, сделать вид, что все это только нелепый сон, что все демоны давно повержены, но глаза упрямо перечитывают несчастные строки из раза в раз. Какая лёгкость и безмятежность! Закономерная зависть от подобного мировоззрения и отношения к жизни: лояльного, мягкого и в некоторой степени миротворческого, но слишком противоположного для той, у которой не существует «половин», охватывает сразу, без шанса на снисхождение. Но ведь можно не отвечать? Не погружаться в омут с головой, не позволять себе вновь обнажиться до предела, чтобы потом жалеть об ошибке?  Сообщение отправлено, и можно было бы корить себя за сухость, за некоторую официальность тона, но не когда эти слова дались с титаническим трудом, подобным написанию песен «под заказ», где слишком мало времени для души и слишком много требований от тех, кто будет судить. «салют. помню. спасибо» С другой стороны экрана за чашкой утреннего чая очередная мягкая улыбка – поражение тремя словами, стаккато точек, сердце тремя ударами. Помнит. И это слово в обрамлении двух других не значит ничего, кроме очередной простой шахматной партии – детский мат, так глупо проиграла, снова не удержалась от приглашения, снова не получила ничего, кроме дежурных фраз. Стоит ли винить кого-то? Вряд ли. Они не умели жечь мосты, сколько ни пытались, но профессионально эти мосты разводили, а расписание судоходства сродни движению автотранспорта, и не сводятся пролеты так долго, что один берег успевает забыть о второй своей части, и зажить отдельной жизнью в спокойной размеренности. И не погорюешь ведь, только пожмёшь плечами – сами придумали, сами построили, и расхлебывать тоже самим. Света блокирует телефон и возвращается к чаю, проговаривая про себя план на день. Правда, в нем рефреном все равно то откровение из первого письма, и финальное «капитулирую», в котором каждая буква – акцент, каждый слог с безошибочным попаданием интонации – как будто музыкальный слух был дан лишь для того, чтобы запомнить как одна единственная женщина соединяет или дробит гласные с согласными. Приходится допить залпом светло зелёную горечь из кружки и пусть медленно, но с излишне драматичной решимостью встать с места и пойти собираться. А что остаётся? Плакать, тосковать? Наплакали уже на новую Неву, натосковались на жизнь вперёд, и дело совсем не в правильности или отсутствии складок на белых рубашках, дело в том, что не осталось желания биться в истериках или плакать навзрыд, не осталось сил на грустную вязь дневниковых записей или даже на спонтанную песню, только смиренное принятие чужих правил – она не хочет, вот и не лезь. И тут бы распалиться, сломать свой белый кокон спокойствия и терпеливых улыбок, сесть за бумагу и написать ответное письмо чернилами задетого заново сердца. Написать о том, как больно видеть наигранную отрешённость, как рвется душа из тела дрожью, когда читаешь проклятья бок-о-бок с признаниями, и как устала уже, измучилась цепным псом сидеть в ожидании, когда потянут цепь или позовут. Сюда бы вложить все, что с девяносто третьего в голове рефреном – тональности меняются, но мелодия остается – рассказать бы про каждое чувство свое, про безнадежную злость и привычное спокойствие обреченного отчаяния, про схождения – лавины, и расхождения – во взглядах на других. Игра слов тонкая, смычком по скрипичным струнам, а в жизни пальцами одеялом заправить кровать и накрыть пледом, раскидать подушек, положить в кофр скрипку и прослушать короткую песню молнии на нем – прощальную до Москвы. Концерт уже завтра, но Света едет сегодня, едет, и весь путь отвлекается как только может на все подряд, восхищенным ребенком конспектируя для себя и будущих песен пролетающие мимо зимние скелеты деревьев за окнами скоростного. Едет, и радуется, что вырвала себе ночь перед концертом да тихое утро – выспаться, выдохнуть, прочувствовать так и не полюбившуюся Москву хоть немножко, чтобы на концерте не обделить теплом ее жителей. Но так и тянет, так и просится в руки телефон, чтобы написать с коротким предложением приехать на виски с шоколадом, на вечернюю беседу, в конце концов на то, чтобы услышать чуть больше дежурного “салют”. Но этого не случается ни тем вечером, ни следующим утром: если в партии ничья, том побеждает тот, кто сделал меньше ходов, а между ними сейчас нейтральное два два. Ничья, которая дается Свете с огромным трудом, так и остается ничьёй до самого концерта, “правильной” остается улыбка, отглаженным платье-рубашка, которое она надевает перед выходом в зал. Тут и самой впору захотеть порвать образ, измять платье, но презентация альбома – не шутки, даже если в альбоме не так уж и много новых песен, и не перед презентацией менять все резко и повинуясь одному лишь порыву – старой истории с открытым финалом. Начать бы с “Солнце погасло”, но широкие жесты – это к Арбениной, и вместо того, чтобы бить сразу, Света еще раз смотрит на составленный треклист концерта и кивает, меняя местами лишь две песни – открывать надо на позитиве, но раз так хочется ввернуть в начало зашифрованное письмо, то почему бы и нет, подойдет “Мне с тобой”. И почему-то нет ни единой мысли, что Арбенина может прийти, появиться в зале или найти через Лену и служебный вход. Нет, нейтральное “помню” за сутки превратилось в четкое “не в этот раз”, и Света не корит себя за такой пессимизм, потому что сама же его не замечает в суетной беготне перед концертом.