Я тебя не дам в обиду

Если счастлива ты — счастлив и я.

Самый теплый месяц лета — июль, под покровом его бессонных, шумных ночей всегда хочется совершать какие-то глупости: смеяться до дрожи в коленях, весело и юно, петь песни в большой компании, гулять допоздна, встречая густой карамельный рассвет с молочной дымкой, и, утопая в первых лучах предвестника насущного дня, вдыхать полной грудью свежий утренний воздух. Какаши Хатаке, одному из лучших учеников академии, были чужды все прелести летнего времени: неустанно работая, он помогал отцу, а в свободное время занимался живописью. Под умелыми руками мастера трескалась масляная краска, и с портретов задумчиво, с особым вниманием, наблюдали лица, сотканные из мазков полузасохшей туши. Тяжело бремя неутомимого творца — в оковах бесконечной жажды прекрасного он вынужден вечно скитаться в поисках вдохновения, растрачивая порой не только свое драгоценное на искусство время, но и утопая в пороках человеческих сердец, нашедших свое пристанище и покой на белоснежном хлопковом холсте. Среди всех этих пустых оболочек, Какаши удалось найти свою музу, чистым сиянием вечного разума превосходившую всех его заказчиков вместе взятых — Рин Нохару. И в минуты неутолимой жажды прекрасного, она протягивала художнику руку, что было самым щедрым подарком судьбы для Хатаке. Ее присутствие разделяло тяжелую ношу юноши — хватало одного только взгляда на милые черты изящного лица, как кисть сама начинала кружиться в венском вальсе. Существование в качестве живой скульптуры стало для Рин неотъемлемой частью жизни: эта тяга, сопротивляться которой не было ни желания, ни сил, разъедала душу и сердце девушки изнутри, но на лице ее всегда красовалась лучезарная улыбка. Счастье, построенное на убежденности в собственной значимости для художника, было ничем иным как иллюзией, порождающей глубокие ожоги, причинявшие Рин мучительную боль, но без них она не могла жить, а Какаши — творить. Здесь, в просторной комнате с высоким потолком и обоями, имитирующими дубовую обшивку, находилась мастерская Хатаке. Ее освещал едва потрескивающий огонь в камине и несколько позолоченных подсвечников. Творец, как обычно, был придирчив и сух к своей музе, в то время как та шептала ему на ухо стихи и песни, кружилась по комнате, закрыв лицо вуалью непринужденности и свободы. Но она была не свободна. Время близилось к вечеру, спертый воздух в комнате смешивал в себе палитру запахов: остывший какао, ваниль, корица, они вызывали у девушки чувство голода, напоминая о приближающемся ужине. Уже почти закончивший работу Хатаке, периодически обращался к Рин с просьбой навести порядок в мастерской, но девушка лишь молча стояла, вглядываясь в туманный горизонт, ее мысли сводились не к уборке кофейной пыли с виниловых пластинок, а к произведению искусства, стоящему около мольберта, из плена чар которого она не желала вырываться. Дверь в комнату открывается. — Рин, мы же договаривались сегодня поужинать вместе, а ты все еще торчишь с этим недо-Да Винчи. На пороге появляется знакомое лицо, выражающее гримасу недовольства и легкой обиды. Это Обито Учиха, еще один старый знакомый Рин. Хаотичными шагами преодолев расстояние между входной дверью и мольбертом, он за долю секунды оказывается напротив художника. — Плохо получилось. Переделывай, — оценивающе пробормотал брюнет, самодовольно расставив руки в боки, отчего пошатнул одну из ножек мольберта, опрокинув при этом флакон с черной краской на холодный плиточный пол. — Пошел вон, болван. Каждый твой шаг-стихийное бедствие, причиняющее лишние хлопоты, -холодно бросил Хатаке, надавливая на переносицу в знак полной безнадежности и отсутствия тактичности их товарища. — Водичку с водой развел, круг нарисовал, а гонора столько, будто открыл четвертый закон Ньютона, -с яростным шипением ответил Учиха, сжимая обе ладони в тяжелых кулаках, — Пошли отсюда, Рин, пока Фея Фиалка не заставила нас здесь за собой еще и убирать. Взяв Рин за руку, Обито тянет ее к выходу — и вот, они в то же мгновение оказываются за дверью мастерской, не дав вымолвить и слова великому творцу. По дороге домой их взору открывается небо, усыпанное миллионами звезд. Обито поднимает голову в попытке найти созвездие большой медведицы, но — тщетно, плотным пуховым одеялом грозовые облака накрыли бескрайний небосвод. Тогда взгляд карих глаз падает на самое яркое в его жизни светило, лучи которого — ускользающая иллюзия счастья. Улыбка Рин расцвела в слепящей мгле, осыпав Учиху крошкой румянца на холодных щеках. — Я ужасно проголодалась.-робко шепчет девушка, склонив свою голову над плечом брюнета. Под тяжестью ее дурманящего голоса в глазах Обито начинают сыпаться искры. Лучезарное лицо, впитавшее в себя свежесть наступающей ночи, поглотило все краски с палитры художника: от крахмального белого до всепоглащающе-черного. На долю секунды их лица соприкоснулись — горячая кожа девушки оставила приятный след на ледяных скулах Учихи. Необъятное желание заключить в свои объятия Рин и никогда не выпускать завладело разумом Обито, но он вовремя опомнился. — Смотри, звезда падает, — и в самом деле, за шторкой беспросветной мглы виднелась одна единственная звезда, стремительно приближавшаяся к горизонту, — Давай одновременно загадаем желания, Рин? Ответом послужил короткий кивок. Теплые ладони девушки коснулись запястий юноши. Еще несколько секунд и они в один голос произнесут свою заветную мечту. Раз. Два. Три. — Я хочу, чтобы Рин вкусно поужинала. — Я хочу, чтобы Какаши заметил меня. Резонанс в голосе порождает секундную какофонию, сменяющуюся гробовой тишиной. — Разве Хатаке не занят только тем, что рассматриванием тебя? — растерянно говорит парень, не совсем уверенный в том, является ли его реплика вопросом, она скорее больше походит на утверждение. Рин отпускает руку Обито. — Я для него не больше, чем горшок или конус, стоящий на пыльной полке, — с досадным смешком бормочет несчастная, склонив голову к мокрой от сырости земле. Приглушенное мерцание уличных фонарей, похожее на едва живых светлячков, пиксельными искрами било в расширенные зрачки, усиливая и без того нарастающее чувство тревоги. Обито вздохнул, положив свою руку на хрупкое женское плечо. В ее глазах- вселенская печаль вперемешку с горьким кофейным вкусом. Полумрак жадно поглощал тусклое свечение со столбов, укрывая лицо Рин от взора недоумевающих глаз Учихи, но ему не нужно было зрение, чтобы понять: она плачет. — Рин, ты…- «правда влюблена в Какаши?» хотел было продолжить Обито, но ужаснулся при мысли о том, что за сказанным последует положительный ответ, его пугала мысль о том, что волшебное свечение, излучаемое Рин и заполняющее пустоту в его сердце может принадлежать кому-то еще, кроме него, — Рано сдаешься, не предприняв никаких действий — уже впадаешь в отчаяние. Я рядом. И я помогу тебе стать кем-то большим для Хатаке, нежели вазой на столешнице, как насчет личной кружки, из которой он пьет свое любимое какао с корицей? Рин с улыбкой протягивает руку к лицу Учихи, нежно перебирая тонкими пальцами его мягкие волосы, похожие на струны арфы. Последняя слеза стекает с ее щеки, разбиваясь о ледяной асфальт. — Уроки любви от самого Обито Учихи? Сердце парня сжимается. — Да, но только после ужина, солнце.