Зло против Небытия

      Было уже совсем темно, когда Владимир привел изнуренный долгими переходами, боем и казнью отряд обратно в импровизированный лагерь. Первое, что вызвало тревогу вернувшихся – погасший огонь. Вокруг стояла гробовая тишина, будто бы вокруг никого не было. Ни Сенгуша, ни Лавровой не было.       –Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит? – произнес Владимир, хотя он понимал, что его вопрос останется без ответа.       –Я, может быть, что-то путаю, но здесь очень много трупов. Гораздо больше, чем было вчера, когда штурмовики хотели сбежать, – сказал Васнецов.       –Их вчера похоронили же, – заметил Снегирев.       –Похоже, табориты опять к нам наведались, – заключил Владимир. – Проверьте Русакова.       Владимир продолжал поиски зацепок. Он надеялся найти Лаврову и Сенгуша в живых, но надежды таяли с каждым пройденным метром. Вокруг лежали свежие трупы, некоторые из них в неполной комплектации. Где-то под ноги Владимиру попадались оторванные конечности.       –Командир, Русаков жив! – отозвался Васнецов.       Владимир стремительно бросился в сторону, где должны были находиться Васнецов и Русаков. И действительно, Русаков был жив и даже в сознании. Он сидел, прислонившись к сосне, держа в руке автомат, а другой рукой держась за раненую ногу. Мутные уставшие глаза его были устремлены куда-то вдаль.       –Русаков, ты жив?       –Да, – тихо ответил тот.       –Что здесь случилось, расскажи?       –Дайте попить, меня от жара штормит, уже и во рту все пересохло.       Незамедлительно фляга с водкой оказалась возле губ Русакова. Тот поморщился, когда жгучая влага попала внутрь, но облегченно выдохнул. Тряхнув головой, он начал свой рассказ.       –В двух словах, штурмовики нашли и накрыли наш лагерь. Погибли все, кроме меня. И то, потому что они меня не нашли. Я в канаве какой-то валялся под ветками и прочим хламом. Меня туда Лаврова оттащила. Что с ними стало, сами догадываетесь. Два человека напор двух взводов долго держать не могли.       Владимир пренебрежительно отбросил автомат и сел на землю, схватившись за голову.       –Игра проиграна, господа. Нас осталось пять человек, один из которых раненый, – сказал он сдавленным голосом.       Внезапно над лесом раздался громкий свист, напоминавший полет снаряда. Раздался взрыв, затем второй, третий… Казалось, что земля готова разверзнуться, чтобы поглотить в себя несчастных, которым не посчастливилось оказаться сейчас в лесу и выжить в боях с войсками Таборицкого. Владимир нырнул в канаву, в которой во время неравного боя со штурмовиками прятался Русаков. Там же был и Снегирев. Куда делись Русаков, Васнецов и Каменский, Владимир не видел.       Артиллерия, кому бы она не принадлежала, работала очень яростно, поднимая на воздух землю и разрывая в щепки деревья. Владимир и все, кто остался в живых, прижимались к земле, которая, казалось, хочет похоронить людей, оказавшихся здесь по злой воле случая.       «Какая-то насмешка, – думал Владимир. – Для того чтобы пустить себе пулю в лоб, нужно дождаться окончания обстрела, который еще неизвестно кто ведет. Будет забавно умереть от снаряда, который выпустили свои же».       Погруженный в свои мысли, Владимир тем не менее, обратил внимание на то, как Снегирев, вжавшись в землю, горячо молился и крестился.       –Снегирев, ты что делаешь?       –Что за вопросы? Вы же видите, что молюсь, – огрызнулся тот.       –Разве в Красной Армии не пропагандируется атеизм?       –Вы мою веру не трогайте, каждый верит по-своему.       Разговор был прерван разорвавшимся рядом снарядом, который обрушил клочья земли на спины Владимира и Снегирева.       –Нас так и заживо тут похоронят.       –Не бойся, Снегирев, выберемся, – ободряюще сказал Владимир.       Верил ли Владимир сам в то, что говорил? Он задался этим вопросом и понял, что нет. Ему точно также было страшно, как и Снегиреву, хотя бывали моменты в его жизни гораздо сложнее. И оборона вяткинского вокзала, и наступление на Иркутск, и поход на Омолонь, и читинская тюрьма, и бой в окружении в этом же самом лесу – тогда Владимир тоже готовился мысленно распрощаться с жизнью, но судьба была милосердна к нему, и изо всех схваток, где на карту была поставлена его собственная жизнь, он выходил победителем. Почему же он испугался сейчас? Он сам едва мог найти себе объяснение. Возможно, тогда он видел цель, знал, где его друг, а где его враг, а сейчас Владимир лежал в одном укрытии с красноармейцем в ожидании, когда закончится обстрел то ли фашистов, то ли имперцев, который запросто может оборвать их жизни. Но главное, Владимир чувствовал ответственность за тех людей, которые ему доверились и ответственность перед самим собой, а потому он не мог позволить себе дать волю чувствам, как сделал Снегирев, который при угрозе своей жизни сбросил идейную чешую и стал тем, кем и являлся – простым богобоязненным русским мужиком. Именно поэтому Владимир не мог отпустить поводья свое повозки под названием жизнь и закончить с ней. Именно поэтому он, вжавшись в землю, твердо решил для себя ждать конца обстрела, чтобы затем вывести оставшихся в живых к железной дороге и там принять свою судьбу.       Вслед за артиллерией стали работать РСЗО. Огненный град накрыл почти каждый метр леса так, что Владимир окончательно терял надежду на спасение. Один из реактивных снарядов упал совсем рядом, и едва не убил своей взрывной волной прятавшихся здесь Владимира и Снегирева. Огромная толща земли свалилась на них, едва не похоронив под собой. Отчаянно работая руками и ногами, Владимир выбрался из-под упавшей на него ледяной земли и стал выкапывать Снегирева.       –Ну что, Снегирев, теперь понял, что суки фашистские, оказывается, тоже люди и милосердие к боевым товарищам закрадывается в их сердца?       Снегирев ничего не ответил. Страх взял свое и он пребывал в оцепенении, которое не давало ему реагировать на внешние раздражители. Извлеченный из-под земли Снегирев лишь рефлекторно сжался калачиком и прикрыл голову руками.       –Готово дело, – подумал Владимир. Он разными способами пытался привести в чувство Снегирева, но тот никак не реагировал и просто трясся в животном ужасе. Трудно было поверить, что еще сегодняшним утром человек, пребывавший сейчас в оцепенении, прикрывал его на дерзкой вылазке и принес штурмовикам много неудобств. Владимир и сам был готов уткнуться в землю, слиться с ней, чтобы все поскорее закончилось. Неважно, остался бы он жив или нет, гораздо важнее было избавиться от страданий неизвестностью, которая прилетала вместе со снарядами в лес. Ведь не было известно, кто стреляет, как долго будет продолжаться обстрел и останутся ли они в живых.       Внезапно над лесом раздались звуки пролетов снарядов, затем где-то недалеко раздались взрывы и наступила оглушительная тишина, которую, как казалось Владимиру, он не слышал целую вечность. Заботливо он вытащил из укрытия Снегирева, который смог встать на ноги, но по-прежнему дрожал и пребывал в оцепенении. Навстречу им вылезли почерневшие от копоти, грязи и дыма Русаков и Каменский. На их черных лицах были видны лишь белки глаз, не выражавших ничего, кроме мертвецкого безразличия. Должно быть, точно также выглядел и Владимир, но возможности посмотреть в зеркало у него не было.       –Живы? – поинтересовался Владимир.       –Живее всех живых, – ответил Русаков. –А где Васнецов?       –Нет больше Васнецова, – произнес Каменский загробным голосом.       –Что случилось? – не унимался Владимир.       –Он прыгнул в яму, где Петухович на содержании лежал, а туда снаряд прилетел. Там от них ничего не осталось, наверное. Ни от Васнецова, ни от этого мясника. –Покажи, где они были, – сказал Владимир, тяжело вздохнув. Ему хотелось посмотреть на место гибели еще одного своего подчиненного, за которого ему приходилось держать ответ уже не перед командованием, бросившим их, но перед Богом и своей совестью. Каменский и Владимир пошли смотреть на последствия чудовищного обстрела, который не пережил Васнецов, а Русаков в изнеможении сел на землю и нервно закурил, предлагая иногда сигарету оставшемуся здесь Снегиреву. Вместо ответа Снегирев лишь испуганно вздрагивал, давая понять, что ему не до сигарет. Владимир был достаточно закаленным в боях офицером и виды человеческих страданий и частей тела, оторванных от некогда единого организма, не вызывали в нем чувств, которые испытывает молодой солдат-первогодка, когда впервые убивает человека в ближнем или стрелковом бою, но увиденное им сейчас превзошло по своей ужасности все то, что попадалось ему на глаза прежде: яма была окрашена в красный кровавый цвет, на ее дне была точно такого же цвета лужа, в которой плавали обугленные части тела некогда живого человека. Владимир зажмурил глаза не в силах созерцать увиденный им ужас, он чувствовал тошноту и слабость.       Однако на этом его страдания не закончились. Спустя минуту позади Владимира раздался еле слышимый свист, за которым последовал звук металла, пронзившего землю. Комья холодной земли посыпались на спину Владимира и стоявшего рядом Каменского. Владимир обернулся назад и оцепенел: в трех шагах от него упал неразорвавшимся снаряд, пробив землю. С дикими воплями Владимир напрыгнул на Каменского и повалился вместе с ним в кусты. Так они пролежали минут пять, после чего ползком двинулись к ничего не подозревавшим Русакову и Снегиреву. Русаков по-прежнему дымил сигаретой, выкуривая одну за другой, а лицо Снегирева стало выглядеть еще более безжизненным, покрывшись нездоровой бледностью.       Вновь воссоединившись, Владимир, который не отошел от потрясений лицезрения разорванного на куски подчиненного и упавшего совсем рядом, но не взорвавшегося снаряда, все же продолжил руководить группой.       –Отряд, слушай мою команду! – обратился он к оставшимся в живых. – В направлении железной дороги ша-гом марш!       И возглавив колонну из живых мертвецов, переживших несколько минут назад дыхание смерти, Владимир твердой поступью зашагал навстречу своей судьбе. Мысленно он готовился умереть еще раз, потому что у Владимира не было никакой уверенности в том, что возле полотна их не ожидают имперские штурмовики.       На пути он встречал множество неубранных трупов штурмовиков, которые сгинули здесь, пытаясь уничтожить их группу. Большинство из них были уже в полуразложившемся состоянии, на некоторых не было одежды и обуви, но Владимир продолжал невозмутимо двигаться, переступая через тела убитых. Вряд ли после минувшего дня Владимира могло удивить что-то сильнее, чем увиденное им уже за сегодня.       Вскоре он увидел мрачные силуэты подбитой еще в самом начале их операции бронетехники штурмовиков. «Даже технику свою не убрали», – подумал про себя Владимир, из чего сделал вывод, что времени и людей для эвакуации у штурмовиков не было, а значит и территория, на которой они находятся, Таборицкому больше не принадлежит.       –Что делать будем, командир? – спросил Русаков.       –Идти в сторону наших, – ответил Владимир. – По крайней мере туда, где они были раньше – на восток.       И снова изнурительный переход, который к ночи стал даваться еще тяжелее. Ноги Владимира наливались предательской усталостью, чувство двухдневного голода усиливало слабость, из-за которой хотелось бросить все и упасть прямо здесь. Но стиснув зубы, он шел вперед, вслед за ним хромал раненый, но чудом живой Русаков, плелся, не понимая, куда и опустив голову Снегирев, а сзади их подталкивал озлобленный Каменский.

***

      Штабс-капитан Фролов ехал на бронетранспортере во главе ротной колонны вдоль железной дороги по направлению на Томск. Полчаса назад его рота, находившаяся во втором эшелоне одной из бригад армии Тырсина, получила приказ на выдвижение для поддержки наступления первого эшелона.       Ничто не предвещало каких-либо происшествий с того момента, как рота выдвинулась из Красноярска: колонна стремительно шла вперед по направлению к Томску, чтобы утром вступить в бой. Внезапно к Фролову обратился командир экипажа БТР:       –Господин штабс-капитан, вас вызывает командир боевого охранения.       Фролов нехотя взял рацию, которая прошипела:       –Амур Волге, прием! Обнаружены четыре вооруженных человека. Утверждают, что свои, документов не обнаружено. Сопротивления не оказывают. Какие будут указания? Фролов тяжело вздохнул и вознес к небу глаза.       –Проклятая война! Каждый подозревает каждого и все против всех! Когда же уже мы этому бесу кол осиновый в сердце загоним, чтобы он угомонился?!       Волга повторил свой запрос, пока Фролов рассуждал о тяжести ведения гражданской войны.       –Тьфу ты! – опомнился Фролов и крепко выругался. – Волга Амуру, прием! Разоружить их нахер, связать и на броню. В Томске сдадим компетентным органам, пусть они там с ними разбираются, кто они, откуда они и зачем они на нашу голову свалились. Обыщи их как следует, чтоб сюрпризов не было.       Волга окончил прием сигнала, после чего дал указание своим подчиненным разоружить вышедших на боевое охранение вооруженных людей – их едва можно было назвать иначе: осунувшиеся, с лицами в пороховом нагаре и копоти, заросшие многонедельной щетиной и воспаленными от бессонницы глазами.       –И откуда ж вы свалились на нашу голову, соколы ясные? – поинтересовался Волга.       –Из ада, – сказал тот, кто, должно быть, командовал войском живых мертвецов. Впрочем, подобная рекомендация очень емко объясняла их внешний вид и столь внезапное появление на пути роты штабс-капитана Фролова.