Зло против Небытия

      Душевное здоровье благословенного регента Сергея Таборицкого окончательно пошатнулось с известиями о взорванном поезде, огневом смерче, устроенном фашистами дивизиям штурмовиков и посыпавшимся фронте под Красноярском. Войска Родзаевского, найдя слабое место в армии регента в виде отсутствия химического оружия, незамедлительно воспользовались им.       Теперь его преследовало убеждение в том, что вокруг предатели, которые не хотят, чтобы Священная Российская империя одержала победу. А наличие изменников означало, что их нужно немедленно устранить. Отсюда возникали вопросы к министру госбезопасности Дикому, действительно ли он также качественно исполняет свои обязанности по поиску предателей, большевиков и сионистов или же все-таки продался последним и заслуживает самой тяжелой кары? Но, главное, из-за последних неудач на фронте Таборицкому казалось, что царевич Алексей отвернулся от построенной им империи. Или же посылает новые испытания своему лучшему слуге? На эти вопросы Таборицкий пытался ответить, проводя время в письменных рассуждениях в своем дневнике. Сон его день ото дня становился все меньше и меньше, пока регент не отказался от него вовсе. Таборицкий был убежден, что только так можно было показать царевичу свою преданность идеалам, во имя которых он «очищал» Россию. Только вот фашисты Родзаевского почему-то не хотели очищаться, хотя среди них и были достойные люди, согласившиеся помогать в деле построения рая на земле в лице Священной Российской империи.       День стремительно сменялся другим. Таборицкий давно уже потерял нить времени и не знал, какой сейчас день. Изредка трясущимися руками он подписывал какие-либо указы, которые даже не читал. Точно так же было и с донесениями об обстановке на фронте. Мысли регента были далеки от несчастных его воинов, погибавших в котлах под Красноярском и Новосибирском и просивших помощи. Даже известие о пленении своего верного пса Евтуховича регент проигнорировал, будто бы его это вовсе не касалось.       В один из таких дней, а точнее, вечеров, к нему пришел его канцлер Ларионов. Неудачи последних недель тоже ударили по его здоровью: он осунулся, глаза провалились в черные мешки под ними, лицо покрылось новыми морщинами, а руки постоянно дрожали. Однако по сравнению с регентом Ларионов был бодр и полон сил.       –Мой повелитель, дела в империи плохи.       Таборицкий вздрогнул. После нескольких бессонных ночей голос живого человека вернул его в жестокую реальность, в которой не было царевича Алексея и сильной империи, но были грязные изменники, приспешники Родзаевского, жиды, недобитые большевики и проблемы на фронте.       –Войска Родзаевского полностью окружили главную ударную силу на сибирском фронте – корпус Слученкова. Дивизия Евтуховича понесла чудовищные потери в борьбе с партизанами Василевского (но читатель знает, кто на самом деле потрепал его дивизию). После подрыва состава с химическим оружием наши войска утратили наступательный потенциал. Уйти в оборону не представляется возможным ввиду непрерывного огневого воздействия со стороны войск Родзаевского. Сегодня корпус Меандрова покинул Омск. Вскоре военные действия могут перенестись на территорию империи. Из числа резервов только четвертая армия Гранитова, которая может нанести фланговый удар по фашистам из Казахстана. Кроме того, есть пятая армия Лукина, но она сосредоточена на поддержание порядка внутри империи. Необходимо ваше разрешение на применение напалма. Это наш шанс остановить наступающих фашистов.       Таборицкий прекрасно слышал, что говорил ему Ларионов, но дать вразумительный ответ он не мог.       –Он здесь!– сказал Таборицкий. Ларионов непонимающим взглядом посмотрел на своего повелителя.       –Я чувствую его, но он не говорит. Поговори со мной, пожалуйста, поговори со мной, – продолжал тараторить регент так, что Ларионов едва различал произносимые Таборицким слова.       –Для чего же это все было сделано, если не для тебя? Я ковчег Господа, я твой подданный, я спасение России! – Таборицкий вознес глаза наверх, заломив руки. –Я не еврей, я не Каин, я выполнил только то, о чем ты просил меня сделать. Набоков, если бы я знал, что твоя смерть приведет к этому, то…       И тут Таборицкий закричал в мольбах о помощи:       –Остановите эти дьявольские звуки! Остановите часы! Остановите! Остановите! Остановите! Остановите!       Ларионов понял, что от Таборицкого указаний ждать больше не следует, поэтому директивы о применении напалма, контрударе Гранитова и переброске армии Лукина на фронт он решил подписать собственноручно.       Оставалось только передать директиву в распоряжение начальника генерального штаба вооруженных сил империи генерал-лейтенанта Месснера. В Вятском княжестве он занимал точно такую же должность, но после свержения претендента-узурпатора старый генерал согласился служить Регентству.       Несмотря на поражения своих войск в Сибири, Месснер сохранял и внешнее, и внутреннее спокойствие, оставаясь таким образом островком здравомыслия в охваченном агонией антиутопическом государстве. Невозмутимо он принял нарочного от канцлера Ларионова, который направил начальнику генерального штаба директиву о применении военно-воздушными силами империи напалма, переброске армии Лукина на фронт и начале контрнаступления Гранитова из Казахстана. Месснер спокойно ознакомился с содержанием директивы, несколько раз перечитал ее, после чего снял трубку своего телефона и набрал номер Ларионова.       –Виктор Александрович, здравия желаю, генерал-лейтенант Месснер, – отрапортовал начальник генерального штаба. – Я получил директиву и очень внимательно с ней ознакомился, однако выполнить ее я не имею права.       –Да как ты смеешь, мерзавец, не выполнять приказы нашего благословенного регента? – разразился криками Ларионов. – Тебе жить надоело, генерал?       –Виноват, но я подчиняюсь верховному главнокомандующему. Верховным главнокомандующим вооруженных сил является благословенный регент. Соответственно, я выполняю все отданные им распоряжения. Однако на вашей директиве я подписи Сергея Владимировича не наблюдаю. Вижу только вашу, но, к сожалению, ваши приказания я не исполняю.       –Генерал, я тебя уничтожу. Тварь ты продажная, а не генерал, – прошипел шамкающим ртом в трубку Ларионов.       В телефоне Месснера послышались гудки брошенной трубки. Пожав плечами, он отпустил нарочного, после чего сделал еще один звонок, произнеся лишь два слова:       –Три шестерки.       После чего со спокойной душой отправился спать. Начальник генерального штаба знал, что здание хорошо охраняется надежными людьми, которые дадут бой, если вдруг обнаглевший Ларионов решит подослать убийц или попытается арестовать Месснера. Гораздо больше его беспокоило исполнение приказа «три шестерки».

***

      Часы показывали без пяти полночь. Своим монотонным тиканьем они успокаивали регента, который пытался нацарапать что-то в своем дневнике. Должно быть, Таборицкий снова цитировал Библию и описывал свои переживания из-за отсутствия царевича. Руки его дрожали, как у разбитого параличом, отчего регент не мог ничего написать, лишь разбрызгивал чернила по страницам своего дневника. За всю неделю он не написал ни единого разборчивого слова. Давала знать о себе и бессонница, из-за которой глаза его слезились, были налиты кровью и провалились в чудовищно черные и глубокие мешки, покрытые сетью морщин. За пару дней Таборицкий превратился в древнего старика, который уже не мог даже сидеть за столом. Его регенту заменял подоконник, на который сейчас проливался лунный свет. Словно Бог хотел рассмотреть Своего верного раба как можно лучше и увидеть, как ему тяжело без помощи Господа.       Внезапно послышался звук шарканья обуви по мрамору. Регент поднял глаза и почувствовал, как замерло его сердце. Ручка со стуком упала на пол. Регент попытался встать, но ноги словно налились свинцом, отчего Таборицкий упал на колени. Регент прополз вперед, усердно перебирая слабеющими руками, но вскоре почувствовал, что силы покинули и их. Голову же накрыла бурлящая боль, от которой хотелось упасть навзничь, но Таборицкий продолжал ползти дальше.       Ведь какой человек останется равнодушным и не восхитится присутствием в жилище своего императора?       Таборицкий увидел его коротко подстриженные темные волосы из-под золотой короны. На императоре красовалась накидка из горностая, украшенная золотом и драгоценными камнями. Алексей выглядел старше, чем представлял себе регент, но сиял светом самих небес, как и подобает истинному бессмертному государю Священной Российской империи. Таборицкий открыл рот, желая сказать что-нибудь, спросить, удивиться, но не мог произнести ни единого слова, словно его язык закоснел. Божественная величественность Алексея подавляла волю Таборицкого, парализуя все тело. Каждая мышца его превратилась в неподвижный камень. Он моргнул, после чего пронзительно закричал.       Его глазам явилось истинное видение: кости и маленький череп с пулевым отверстием. Поверх них лежали обрывки истлевшей царской одежды, запятнанной засохшей кровью. Крик Таборицкого превратился в задыхающееся урчание, когда боль взорвалась в его голове, затемняя все его чувства. Стоявший на четвереньках регент не выдержал и рухнул на пол. Уже на полу благословенный регент Святой Руси испустил свой дух.       Часы пробили полночь, но Таборицкий этого уже не слышал.       Утром же никто из сатрапов благословенного регента не вспомнил о нем. Если бы какой-нибудь бездействующий свидетель увидел лежащий посреди кабинета труп Таборицкого, то он бы сказал, наверное, что неубранное тело мертвого регента как нельзя лучше олицетворяет государство, созданное им. Умирающая в сибирских котлах империя оказалась никому не нужной, как и регент, который ее основал. И никто даже не осмеливался прикоснуться к трупу, чтобы убрать его.       Усть-Сысольск был взят под контроль путчистов генерала Месснера ночью в течение одного часа. Министров похватали прямо с кроватей и посадили в городскую тюрьму, из которой освободили всех политических заключенных. Не было лишь Дикого, который выехал в Вятку, однако Месснер был убежден, что захват Дикого – дело времени.       Дело оставалось за малым – выбить приспешников регента с аэродрома и держаться до подхода армии Левитова, которая уже приступила к освобождению Урала, хотя Месснер понимал, что у имперцев есть и силы, и средства для нанесения ответного удара такой силы, что от Усть-Сысольска не останется ничего. Дикий не погнушается любой ценой добиться победы, и Месснер знал об этом.