Зло против Небытия

      Помимо энергичной деятельности, развернутой Родзаевским после победы, было еще одно дело, которое должно было утвердить господство фашистской партии над многострадальной Россией и которое ждали, должно быть, все русские люди, прошедшие через ад смуты.       В тот день над Усть-Сысольском висели тяжелые свинцовые тучи, готовые вот-вот разразиться проливным дождем, несмотря на то, что весна уже давно вступила в свои права. На главной площади города, на которой прежде располагалось здание парламента Республики Коми, а теперь была резиденция Вождя русского народа, было очень многолюдно. В собравшейся толпе, оцепленную чернорубашечниками, стояло нездоровое нервное напряжение. Наоборот, гвардия Родзаевского, казалось, была невозмутима как никогда. Толпа ожидала, когда сюда привезут виновников торжества. Ими были схваченные первые лица империи Таборицкого: Ларионов, Дикий, Тальберг и Мелких. В компании палачей русского народа затесался и его предатель Болотов.       Среди многотысячной толпы были и Владимир вместе с Русаковым и Николаевым, которого они поддерживали за руки, чтобы тот не повалился случайно на землю и не оказался растоптанным ордой зевак. Они, являясь без малого творцами истории конца чудовищной империи Таборицкого, желали взглянуть на завершение дела своих рук. Хотя предстоящее действо должно было вселять в них чувство удовлетворения, веселым был только Русаков. Он беспрестанно отпускал шутки и травил байки, на которые Владимир и Николаев отвечали кивками головой или кислыми ухмылками. Николаев, похоже, окончательно погряз в болоте подавленного морального состояния из-за потерянной в бою ноге, а Владимир ушел с головой в свои мысли. Впрочем, размышлять было о чем: и ушедшая Диана, и лежащий на сердце тяжелый камень душевных терзаний, от которого он все никак не мог избавится уже очень долгое время. Казалось, у него есть все для того, чтобы чувствовать себя счастливым: он вышел целым и невредимым из всех передряг, которые ему подкинул водоворот русской смуты, он стал героем и был по достоинству награжден за свой труд на благо Отечества. Но чего-то для достижения душевного умиротворения ему так и не хватало.       –Все-таки не заслужили они эту смерть, – заметил Русаков.       –Почему? Надо было их понять и простить? – удивился Владимир.       –Да нет. С ними надо было примерно так же, как ты с Заречным. Ну если только ты не соврал, – ответил Русаков.       Владимир вздрогнул. Это был момент, когда вся его ярость и ненависть к приспешникам Таборицкого вылилась наружу. Он долгое время пытался найти оправдание своей звериной жестокости: смерть друга, истребление собственного народа, травля газами, маниакальное изуверство. Он похоронил в себе человека после безжалостной расправы над штурмовиками в сибирской деревне, но в глубине душе задавал себе вопрос: «Неужели на войне не осталось места милосердию к врагу? Почему галантность войн прошлых столетий и уважение к противнику уступает место непримиримости и чувству необузданной ненависти, когда цель уже даже не в том, чтобы убить врага, а в том, чтобы заставить его страдать перед смертью? И черт бы с ним, если бы перед тобой был немец или японец, но когда ты стремишься убить так своего соотечественника, возникает вопрос, что же все-таки внушают нам в головы дяди с высоких трибун?»       –Паша, ты очень жесток, – ответил Владимир Русакову, вернувшись немного из мира своих размышлений.       –Я не жестокий. Разве я не добр по отношению к своим близким друзьям? Не ты ли любил прежде цитировать одного ефрейтора по имени Адольф Алоизович Шикльгрубер?       –О чем ты?       –Жизнь не прощает слабости. Помнишь такое? Так вот я убежден теперь, что это универсальный закон бытия. Это закон живой природы, это закон человеческих взаимоотношений, это и закон международных отношений. В дикой природе сильные животные убивают и едят слабых. В нашей жизни, если ты проявишь слабость, тобой либо будут пользоваться постоянно, либо тебя сметут более сильные телесно и духовно люди. А сильные народы выбрасывают на свалку истории слабые. Поверь мне, если бы мы не нашли слабое место в империи Таборицкого и не смогли им воспользоваться, проявив при этом титанические усилия воли, мы бы сейчас не рассуждали о высокой материи на площади Усть-Сысольска, а рыли бы себе могилу в магаданском лагере. И потому в будущей войне с Германией нам надо показать точно такую же силу воли и духа, как и в войне с табуреткой. Иначе мы еще долго не увидим великой России.       «Вот она, мораль нашего времени, – подумал Владимир. – Ницшеанское «Падающего подтолкни» воплощается в жизнь и становится нравственным ориентиром людей. Могло ли произойти по-другому или человек двадцатого века пришел бы в любом случае к этому?» Владимир вступал в конфликт с самим собой и верх брала та темная сторона, которая была целиком и полностью согласна со сказанным Русаковым.       От полного погружения в свои мысли его отвлек Русаков, дернувший Владимира за рукав и показавший ему на старенький Опель-Блиц, остановившийся в нескольких метрах от оцепления. Из него один за другим, подгоняемые прикладами, стали вылезать виновники сегодняшнего торжества.       –Кстати, знаете, кого здесь не хватает? – спросил Николаев, наблюдавший, как вытряхивали из кузова Ларионова, который еле-еле держался на ногах.       –Кого?       –Толика Моцного.       –Это еще что за хуй в мире животных?       –Командир дивизии, оборонявшей Омск. Когда Ларионова взяли, путчисты заставили Ларионова выступить по телевизору и прочитать дневник Таборицкого. А он там признается, что сын еврейки. Ну наши ему листовок накидали, мол, сам все слышал, поэтому не надо ему понапрасну кровь русскую проливать. Ну и по слухам, у него кукушка улетела от таких известий, сдаваться отказался, но решил, раз Бог послал России спасителя из братьев Сиона, то значит и вера у него не та. Объявил себя наместником сатаны на земле, собрал преданных бойцов и ушел в омские катакомбы воевать с чернолиговцами, которых там до сих пор хватает и которые по бункерам шкерятся. И говорят, жители Омска по ночам слышат из-под земли какие-то вопли нечеловеческие, а иногда будто бы земля дрожит.       –Не склонен верить в это, – ответил Владимир, изобразив выражение крайнего недоверия к рассказанному Николаевым.       –Смотри, как бы нас потом не отправили омские катакомбы зачищать.       –Да хоть фахрера в Берлине сделать трахающимся из его офиса вместе с веселой группой Шпейделя, – выдал Владимир. Лишь его собеседникам был понятен тот набор слов, который он произнес. И фахрер, и Шпейдель произошли из той самой переведенной статьи «арийца» про победу Мартина Бурильщика (Бормана) в гражданской войне. Так как Вайс погиб, то Владимир не преминул рассказать об этой трагикомической истории Николаеву и Русакову.       –Морковь в одной руке, винтовка – в другой?       –Ага. И почетных буров с собой возьмем, арийцев бурить. И в резину им заглядывать.       –Ну, почетных буров у нас нет, зато почетные буряты есть.       –Почти арийцы.       Они посмеялись, хотя стоявшие рядом люди посмотрели на них как на умалишенных.       Между тем в осужденных с улюлюканьем летели гнилые помидоры, яйца и все, что можно было бросить в столь ненавистных жителям Усть-Сысольска людей. Если их еще можно было назвать людьми. Наконец, их выстроили в одну шеренгу возле памятника парламентаризму, на котором три человека, обозначавших политические силы Коми, соединили свои мечи будто бы в торжественной клятве. Как ни странно, но именно эта попытка угодить всем подряд породила здесь главный ужас современной русской истории. Но теперь ящик Пандоры был закрыт навсегда. Главари империи Таборицкого одной ногой стояли в могиле, а памятник приказом Родзаевского должен быть снесен после их казни.       Когда гнев толпы утих, молодой чернорубашечник огласил в мегафон краткий приговор, который уже был озвучен осужденным в суде:       –Решением Верховного суда Русского национального государства Виктор Ларионов, Андрей Занкевич, Иван Мелких, Николай Тальберг и Александр Болотов за преступления против русского народа, применение запрещенного международными конвенциями оружия, злодеяния против мирного населения, нарушения законов войны и гонения на православную веру приговорены к высшей мере наказания – к смертной казни через расстрел.       Как только прозвучало последнее слово приговора, к месту расстрела выступила расстрельная команда. Осужденные прекрасно слышали свой приговор, который был им повторно озвучен в присутствии многотысячной толпы, но их лица не выражали ничего, кроме безразличия мертвеца. Владимир, стоявший в передних рядах, видел, как к Ларионову подошел старичок в корниловской форме с тростью в руках. В нем Владимир признал генерала Левитова, который, несмотря на свои преклонные года, сохранял бодрость тела и духа. Владимир не слышал тех слов, которые он говорил своему бывшему товарищу. Ведь во время первой гражданской войны Левитов и Ларионов воевали плечом к плечу против их общего врага – коммунистов.        –Ну что, Виктор? Помог тебе Таборицкий захватить власть в России? Разве за эту Россию мы сражались с большевиками? Стоило ли оно того? Стоила ли жажда власти крови тысяч ни в чем неповинных людей? Отвечай же! – спросил Левитов, ткнув своего бывшего товарища тростью в грудь.       Ларионов лишь немощно вздрогнул. Он был моложе Левитова на пять лет, но выглядел древним стариком, который вот-вот развалится от тычка тростью. Ему нечего было сказать в преддверии смерти. Он понимал, что его жизнь закончится здесь и сейчас.       «Друг напротив друга стоят два разных воплощения России. Одно старое, но стойкое, как и все оставшиеся в живых белогвардейцы, первые вставшие на путь спасения России. Люди, которые добыли России если не светлое, то, по крайней мере, ясное будущее. А напротив стоит воплощение России, которое вот-вот отойдет в мир иной. И победи Таборицкий, они потянули бы за собой в могилу всю страну, – думал про себя Владимир, наблюдая за последним свиданием двух бывших товарищей. – Пусть ни я, ни Левитов не любят фашистов, но пусть лучше правят они, чем рехнувшиеся на кровопролитии маньяки».       Пока Владимир был погружен в свои мысли, расстрельная команда закончила изготовку, а генерал Левитов ушел обратно к ограждениям, за которыми стояла толпа.       –Целься!       Отряд вскинул автоматы.       –Пли!       Раздались длинные автоматные очереди. Казненные свалились на землю подобно подкошенным колосьям. Площадь взорвалась многотысячным восторженно-одобряющим воплем. Со звуками автоматных очередей Владимир почувствовал, что с его души сваливается какой-то тяжелый камень. Кошмар русского народа закончился здесь, на площади Усть-Сысольска, где он возник восемь лет назад. Владимир чувствовал и свою причастность к избавлению многострадальной Родины от кровожадных палачей. План «Надежда» отменялся, но страна прошла череду испытаний, раны от которых еще долго будут заживать. Впереди маячила финальная схватка за будущее России. Владимира не оставляла мысль: «Россия спасена, но какой ценой? И какое место уготовлено мне в новой России? Увижу ли я ее победу или сгину в первом же бою?»