Семь писем молчуну

«Пишу тупое «привет» чёрт знает в какой раз, У меня хандра. Это второй раз такое, потому что я второй раз в нашем родном городе в качестве гостя, а не постоянного жителя. О первом уже рассказывал, про твой сундук. Представляешь? Я, клявшийся сюда никогда больше ни возвращаться, ни ступать ногой на грязный асфальт, снова брожу по парку возле университета, где мы как-то ночью пьяные потерялись. Как умудрились в маленьком пространстве – непонятно. Кстати, я помню фильмы под ночным небом. Ещё тогда считал всё это мутью с комарами и наигранной атмосферой американских восьмидесятых. Но потом пришёл ты, с горящими глазами спросил: «Идёте в парк вечером смотреть кино?» и язык как-то не повернулся высказать то, что я говорил сокурсникам обо всей этой затее. Хосок, глядя на меня, посмеивался. Даже не знаю, где он сейчас живёт. То же самое случилось с остальными друзьями. Мы в выпускной возле костра поклялись всегда возвращаться, не терять друг друга и не теряться самим, но всё забылось. Или же мы сами забыли, по своему желанию. Мы с тобой тогда друг другу также дали клятву. Отдельно. Я считал это детским лепетом, но перед тобой устоять никогда не мог. — Оставаться рядом и беречь твоё сердце, пока могу. Обещаю, — шепнул ты, повязав зелёную фенечку, свою самую любимую, на моём запястье. Я что-то буркнул тогда в ответ, мол, клянусь быть тебе опорой в болезни и здравии. Ты весело хохотнул, чмокнул в щёку, а затем мы пошли встречать рассвет. В последний раз я сидел здесь, на этой обшарпанной и ни черта не изменившейся с тех времен скамейке после того, как ты сказал, что бросаешь меня. Что изменил мне и нашёл лучший вариант. Я дорожил отцовскими часами. Ты знал это. Папа был единственным другом, честным полицейским, создателем моего идеального справедливого мира. Его убили в мои четырнадцать. Вместе с ним – все идеалы доброго мальчишки. Его тяжёлые металлические часы, единственное оставшееся, были вверены мне его сослуживцами на похоронах. Я берёг их как зеницу ока. В тот вечер я вернулся с работы, а ты уже был как наготове. Было заметно, что несколько вещей из нашей съёмной квартиры снова пропали. В том числе те, что принадлежали хозяйке. Это было не в первый раз, и я решил поговорить с тобой. — Я сдал их ради денег, — вот как ты ответил с пустыми глазами. Знаешь, я только спустя время понял значение выражения «пустые глаза». Тебе было настолько невыносимо отпускать меня, что это сжирало твоё тело похлеще всего остального. — У нас особая нужда в деньгах? — спросил я, пройдя из узкой кухни в гостиную и думая о какой-нибудь аварии, друге в беде, не уплаченных случайно налогах или острой необходимости в новой обуви. И только тогда заметил, что ранее спрятанная шкатулка с часами отца стояла открытая и пустая на комоде. Меня как ножом полоснули. — Чонгук-и, — я развернулся к тебе, стоявшему на пороге комнаты. — Скажи мне, что случилось. — Я нашёл себе развлечение, — произнёс ты с какой-то особой жестокостью в голосе и закатал рукав. — Настоящий космос. Хоть что-то дельное в этом грязном городе. Все эти тупые игры в любовь, семью мне осточертели. Ты говорил ещё очень много. Кромсал меня вдоль и поперёк, говорил столько ужасного и болезненного, желая оттолкнуть, словно утопить в горячей ненависти, как ту лягушку из притчи. Я же стоял ни живой ни мертвый и тупо глядел на твой закатанный рукав с множеством синяков у вен. Мне, парню с улиц и дворов, они могли напомнить только одно. Мысли напоминали ворох огня. Неужели ты не сдержался и продолжил принимать дурь, хотя мы поклялись больше этого не делать? Финальным аккордом стало твоё: — Я продал часы ради дозы. Теперь мне хватит на месяц вперёд. Эти слова значили, что ты поставил что-то или кого-то выше самой драгоценной памяти для меня. Иная мысль глупцу, разбитому тобой, в голову не закралась. Я выбежал из дома, боясь, что в гневе не сдержусь и причиню тебе боль. Вот влюблённый дурак! Такая ситуация, а всё равно думал о тебе. С дуру попёрся в парк, сел на скамейку и зубами разорвал твою фенечку. У меня на счету была некоторая сумма – я надеялся съездить с тобой на море. Купил через интернет билет и свалил. Без вещей, без планов, без тебя. Меня гнала ярость и боль, плохо помню те дни. Меня нашёл Мин спустя два года после нашего разрыва. Появился на моём пороге, когда всё только нормализовалось (ну, или мне казалось, что я хоть немного отошёл от нашего разрыва, перестал выть, жаться по углам), и разрушил мою жизнь к херам, вручив ебаные отцовские часы целыми и невредимыми. А затем я всё узнал. Точнее, выбил из Мина несколькими кулаками. В конце концов ты сдержал своё слово. Ну, в твоём понимании. Ты оставался рядом и берег моё сердце до тех пор, пока не узнал о своём стремительно развивающемся лейкозе. А затем с какого-то хера решил, будто мне проще отказаться от тебя самостоятельно, чем быть с тобой до конца те два года, что дали врачи. Будто факт твоей смерти от мертвенно-бледного Юнги, который стал ушатом ледяной воды на морозе, был лучше. По-моему же, мы оба совершили идиотскую глупость и уничтожили друг друга к чертям. А заодно затронули окружающих. Как-то по-дурацки всё получилось. По-дурацки, словно в мелодрамах. Я встретил тебя на своём третьем курсе в двадцать два. Мы прожили вместе шесть сумасшедших, болезненных, полных эмоций и самых счастливых лет в моей жизни. Затем ты самостоятельно принял решение, составил план и ловко «выставил» меня из города. Ты хорошо знал две вещи. Первое, что Мин был влюблён в тебя безбожно, как преданный пёс. Второе, что после нашего разрыва я наконец решусь и покину родной город. Ты был единственным, что держало меня здесь. И я уехал. Ты просчитал каким-то своим неземным умом, понимая, что бешеные деньги на бесполезное лечение я не найду, что доживи я с тобой твои последние дни и положи тебя в гроб – я бы не выкарабкался. Твоей помощью стал Юнги, который послушно выполнил все твои поручения и был с тобой вплоть до того дня, когда ты умер. Тебе ведь не было жаль его. Любил-то ты только меня. Мне тридцать шесть. В сумме я прожил без тебя восемь лет. Два года ушли на обычную ненависть, ещё шесть – на вой по ночам и работу с психиатром. К настоящему моменту я нахожусь у берега Эгейского моря, которое большинству жителей нашего родного города и не снилось. Тебе ведь тоже. Мы так и не съездили. Я больше не загадываю, проживу ли ещё. Я больше не смогу рассказать тебе о чём-то лично, никогда не смогу к тебе вернуться. Больше не слушаю группу The Beatles и музыку в целом, хотя всё ещё безумно её люблю. Просто все песни связаны с тобой, а помнить тебя оказалось слишком больно. Но это уже моя персональная ноша. Моя жизнь не остановилась, пусть мне так казалось, а вернуться к состоянию стабильности было нелегко и дорого. Мне в принципе дорогого стоило пережить всё случившееся. Я никогда не узнаю и больше не надеюсь узнать, почему сам был слеп и не заметил в тебе изменения. Или почему ты так поступил. Почему ничего не сказал, не позволил быть рядом, почему был столь жесток со мной и Мином. Осталось только принять все эти «почему» и жить дальше. Говорят, прогрессирующие неизлечимые болезни очень меняют людей. В худшую сторону. Зная о скорой смерти, человек закрывается в себе, много думает и переоценивает. Считает ли такой человек настоящей опухолью себя, что отравляет близких и родных своей бесконечной мукой? Многие романтизируют рак, но нет ничего забавного или интересного в рвоте, химиотерапии, бесконечной борьбе, которая для тебя оказалась бесполезна. Обычно смерть представляется нам как что-то быстрое, резкое. Люди с лейкозом вынуждены умирать медленно, и Бог знает, что творится в их душе. Невыносимые, нескончаемые страдания, причиной которых стало твоё собственное тело, изменили тебя задолго до нашего расставания. Я написал тебе тысячи писем, которые останутся без ответа. Счастье, ненависть и одну кружку горького дешёвого кофе на двоих мы разделить успели. Меня греет мысль, что тебе больше не больно. Ну, а обо мне как-нибудь в другой раз.

До победного,

Твой Тэ»