Семь писем молчуну

«Привет, Чонгук-и, Я часто храбрился, мол, нет у меня никаких страхов и комплексов. Никого и ничего не боюсь, мне всё по херу метель, я – человек, а он сука живучая и приспособленная. Мин меня за это часто индюком называл. Ну и к чёрту его. Помню, как ты упал в обморок на работе. У меня тогда дел было выше крыши, ну, ты сам знаешь. Новый проект, заказчик, то сё, пятое, десятое, пытался раскрутиться. Люди зарабатывают ненужные деньги, ходя на ненавистную работу, чтобы потом потратить их на бесполезную чушь. Ты-то всегда это понимал и смотрел из-под полуприкрытых век, легонько улыбаясь. Ты в целом знал больше. Всегда. Не представляю даже, как ты жил столько лет со мной, карьеристом с большими идеями и трудоголиком. Мне вот по делу и должны были тогда позвонить. А позвонили из больницы. Спросили, знаю ли я Чон Чонгука. Мы по больницам никогда не ходили, уж больно дорого, на крайний случай существовал медпункт в универе. Потому и взяли твой телефон, чтобы сообщить о тебе близким, попросить забрать после капельницы. А ты ведь никогда пароли не ставил. И в записной книжке у тебя было всего три контакта: мой, Мина и твоей матери (ты её по имени записал, а почему так вместо слащавого «мамуля» или лаконичного «мама» – я уже никогда не узнаю). Это потом, спустя чёртову тучу лет, я понял, что ты выучил номера всех своих врачей наизусть. Просто из нежелания их записывать. Из-за меня. У нас с Мином свои особенности в общении были, мы поначалу, а потом и в конце (пишу слово «конец» и понимаю, что подразумевается твой) друг друга терпеть не могли. Поэтому в том случае, если мне приходилось ему позвонить, я использовал твой телефон. Со своего принципиально не звонил. Как же много по итогу я заплатил из-за этих долбанных принципов. Знаешь, в память врезалось, как Мин однажды мне сказал: — Ты раскрошишь ему сердце. Я уже это знаю. Забавно, но по итогу он оказался не прав. Сердце тебе раскрошил не я. Но нельзя сказать, что я совсем уж не виноват. Правда? И кому я задаю эти риторические вопросы, а главное зачем. Знаю же ответ. Вернусь к случаю в больнице. Я забываюсь, ухожу в далёкие рассуждения, не помня, о чём начинал разговор, и всё время теряюсь. Спросили о тебе, я в страхе подорвался с рабочего места, опрокинув стул. Моя коллега, что в этот момент шла из столовой со стаканчиками, спросила: — А как же кофе, господин Ким? Какой тут, на хрен, кофе. И заказчик, и дела – всё позабыл. В тот день я наверное нарушил больше сотни правил дорожного движения, матеря всех лосей на дорогах и выжимая из своей бедной старушки максимум. Влетел в приёмный покой, переполошил там всех, едва не обматерил снова. Успокоился, когда увидел тебя спящим под капельницей на больничной койке. Я тогда здорово перепугался, Чонгук-и. Видеть тебя бледным и нездоровым стало моим новым страхом. Может, не таким уж и новым, раньше ни один из нас в больницы не попадал, но явно уникальным. Мне до встречи с тобой на людей вообще было по барабану. Ты сам по себе стал для меня уникальным, Чонгук-и. Хотя не думаю, что у меня есть право говорить о страхе. Уверен, тебе было во сто крат сложнее, больнее, невыносимее. Я злюсь как чёрт, но в этом есть и твоя собственная вина, молчун. Буквы становятся неровными, ведь перед глазами до самого конца (теперь уже моего) будет стоять тот день, тот страшный час: ты, укрытый белой больничной простыней. По пояс, к счастью. Ты спишь на боку, прижавшись щекой к согнутой левой руке, а правую с капельницей выставив. Это ведь тот самый день, когда всё началось, верно, Чонгук? Я по глупости, а может и от простого волнения, тогда, влетев в больницу, спросил у врача только одно: — Он будет жить? Услышав положительный ответ, поспешил, даже побежал, к тебе, больше ничего не видя, ничего не слыша, никого не слушая. Идиот. Останься я, расспроси доктора, что-нибудь можно было исправить. Может, если бы док попался более напористым, что-нибудь можно было исправить. Но я, как ты ласково меня называл после ссор, был и остаюсь «дурачиной». Вымахал под два метра, купил часы и портфель, хожу на работу, а тупить как старшеклассник перед доской с невыученными уроками всё ещё не перестал. Но я твой дурачина. Всё ещё твой, Чонгук-и.

До победного,

Тэхён»