один ад на двоих.

      — Дорогие братья и сестры, поздравляю вас со светлейшим праздником Рождества Христова, желаю помощи божией в трудах праведных, пусть радость войдёт в каждый дом и согреет сердца ваши теплом Божественной Любви, — произносит священник на ночной службе, находясь перед прихожанами в голубом праздничном облачении. — В каких бы трудных обстоятельствах земной жизни мы ни были, среди неправд и гонений, будем помнить и дорожить тем миром, который принёс на землю наш Спаситель. Вместе с ангелами и волхвами возблагодарим ныне Господа и прославим всемирный день Рождества Христова! — речь заканчивается улыбкой и вскинутыми к небу руками.       Сидящий на дальней скамейке Антон не шевелится — он только пристально смотрит на Арсения, сияющего сегодня пуще обычного, практически не моргая, пока тот подпускает к себе людей для личной беседы и благословения. По крошечной церкви разносится запах ладана, а вместе с ним — знакомого парфюма, который проникает в нос и наполняет голову мыслями, непристойными для этих стен.

***

      Впервые Антон увидел нового священнослужителя ещё в сентябре, когда по настоянию бабушки поплёлся на воскресную службу вместе с ней и, кажется, тогда уверовал если не в Бога, то в самое прекрасное его творение на Земле. В Арсения.       Он смотрел на то, как угольная ряса обволакивает тело, а из-под свободных рукавов то и дело появляются длинные пальцы, увитые мелкими и крупными венками. Арсений накидывал епитрахиль на головы склонившихся над аналоем людей, пришедших отмаливать свои грехи, и медленно опускал на ткань свою наверняка тёплую руку, а затем слушал привычные рассказы и наизусть читал молитву, прикрыв глаза.       Для Антона это и ничто больше тогда стало истинным явлением Христа народу.       Ему не была понятна концепция религии и подчинения тому, кого даже невозможно увидеть, почувствовать, лицезреть. Исповедь и причастие — повторяющиеся из раза в раз события, потому что люди не умеют не грешить, они совершают всё новые и новые поступки, а затем, в надежде найти спасение, приходят сюда, к священнику. Но ведь он — точно такой же грешник. Они не думают о том, как он дрочит, возвращаясь домой, трахается задолго до свадьбы или даже до отношений, и изредка курит марихуану, чтобы расслабиться и убрать из головы усталость.       И, несмотря на всё это, Антон зависает в церкви уже несколько месяцев, возвращаясь на богослужения снова и снова. Правда, всегда оставаясь на скамеечке в конце помещения.

***

      Рождественским утром в храме полно народу, и бабушка, сидящая вплотную рядом с Антоном, твердит ему, что обязательно нужно исповедаться и причаститься, ведь сегодня — великий день. Шаст бы и рад отнекиваться, да только это не поможет, к тому же, ему до сжимающегося в судорогах сердца хочется подойти к Арсению. Конечно, не упасть на колени, но хотя бы вдохнуть стойкий запах парфюма, церковных свеч и дыма от кадила. Посмотреть в голубые глаза, мерцающие радостной усталостью и напоминающие пару Северных Ледовитых.       На слабеющих ногах он поднимается с деревянного сиденья и слышит от бабушки вдогонку:       — Не забудь правильно сложить руки!       Антон не может думать про «правильно», у него на уме только желание быть ближе к священнику. Во всех смыслах.       Он подходит к аналою и, перед тем, как склонить голову, заглядывает в сверкающие глаза, находящиеся так близко, что можно разглядеть узор радужки и меняющийся размер зрачка. Арсений мягко улыбается и накрывает голову Антона тканью с вышивкой.       — В каких грехах ты хочешь покаяться, сын мой? — Арсений наклоняется к уху и говорит полушёпотом, от чего голос неизбежно понижается, и Антон понимает теперь, что всё это — не иллюзия, это — второе пришествие.       Приходится тихонько прокашляться, чтобы собрать кашу в мыслях воедино и выдать что-нибудь хотя бы капельку приличное.       — Прошу милости божией за то, что… — он спотыкается, пытаясь не звучать глупо, — за то, что я испытываю симпатию к человеку своего пола. Это ведь грех, отец Арсений? — последние слова шепчет, чтобы ни одна живая душа не услышала то, что предназначено одному лишь человеку.       Арсений, кажется, на секунду застывает, явно не ожидая такого, но тут же находит ответ, достойный священнослужителя:       — Да, сын мой, это грех, но Бог наш, Иисус Христос, прощает раскаявшихся. Пусть в душе твоей найдётся место для Божьей благодати, и прибудет с тобой исцеляющая сила Господня, — слегка придя в себя, спокойным голосом произносит Арсений, а у Антона с каждой буквой ноги подкашиваются.       Он чувствует тепло руки, пробивающееся даже сквозь плотную епитрахиль, и, ещё чётче ощущая аромат поклонения и растаявшего воска, старается выровнять дыхание, утыкаясь лбом в переплёт Библии и прикрывая глаза. Над ним читается молитва, ударяющаяся гулом о стенки черепной коробки.       — Яко ты еси Бог кающихся и тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь, — заканчивает Арсений, и ткань, как и рука, пропадает с тяжёлой головы.       Антон боится поднимать взгляд — у него и так звёздочки летают, но задерживать немаленькую очередь как-то некультурно, так что в мгновение перед тем, как окончательно уйти сквозь толпу на своё законное место, он ловит на чужих щеках едва заметный румянец, играющий на свету.       Бабушка широко улыбается и хвалит его, легонько похлопывая по плечу и приговаривая что-то про то, что до причастия минут двадцать, но Антону, кажется, нажали на какую-то кнопку и отключили способность соображать. Он смотрит куда угодно, только не на Арсения, и понять не может — ему смеяться, плакать или молиться? Причём последнее — не Богу.       Арсений весь такой правильный, одетый с иголочки, втирающий людям про рай и ад, спасение человеческой души и что там ещё? Покаяние? Он каждый день не по одному разу повторяет десять заповедей, и Антону хочется научить того их нарушать. Павший священник. Звучит, как минимум, горячо.       Антон готов заглядывать в тёмные, похожие на ночные морские во́ды зрачки и видеть там последний день Помпеи.       Он желает узреть в них не ту привычную святость, которая присуща манящему Арсению, а пламя, сжигающее всё на своём пути. Пламя горящих мостов, с которых они оба упадут прямиком в ад, и на Земле останется лишь горький пепел.       Антона вырывает из мыслей голос сбоку — бабушка говорит ему идти ко причастию.       Он закрывает веки и коротко выдыхает, прежде чем подняться и подойти к собравшейся уже очереди. Руки складываются крестом на груди, и с губ срывается выученная за это время молитва, которую тихонько поют все прихожане, переступающие с ноги на ногу в ожидании.       Люди движутся быстро, и уже спустя минуту Антон оказывается лицом к лицу со своим Спасителем — Арсением. Тот мимолётно ухмыляется, а затем зачерпывает золотистой ложечкой Святые Дары, чтобы в следующую секунду произнести:       — Приоткрой рот, пожалуйста.       Антон представляет совсем не ложку перед собой, но выполняет указание, смущающее, кажется, их обоих. Он высовывает язык, глядя прямо в темнеющие глаза напротив, и жгучие капли вина падают на язык. Рука Арсения застывает в воздухе, а зрачки пристально наблюдают за тем, как медленно движется кадык. Наверное, именно в момент, когда Антон решает собрать языком сладкое вино с губ, между ними проскакивают физически ощущаемые искры. Шаст невольно думает, что вот оно — схождение Благодатного огня, а Арсений наконец отмирает и на автомате, хоть это и не требуется, промакивает красной салфеткой фантомные остатки жидкости с юной кожи.       Антону протягивают запивку, и он жадно, одним глотком вливает в себя кипяточный чай, чтоб только поскорее промыть горло от застрявших слов и богопротивных признаний.

***

      Всю следующую неделю, до воскресенья, Антон думает о том, что Арсению для полной картины не хватает только белых крыльев за спиной, постепенно становящихся угольного цвета — такого же, как ряса, — с них должна капать вязкая нефть, пачкающая всё вокруг.       Арсений — это блядство во плоти. С его этой невозможной одеждой, воротник которой подчёркивает напрягающиеся мышцы шеи, а длина до пола скрывает брюки с молочной кожей под ними; она скрывает бёдра и, возможно, стояк. Антону хочется в это верить.       Несколько раз за богослужение Арсений проводит длинными пальцами по кресту на груди, обводит его очертания, а затем подносит к губам и, прочитав короткую молитву, целует холодный металл. Антон хочет заменить собой крест и стать для Арсения личным символом вознесения.       Тот пытается казаться приторно правильным, соблюдающим пост и не нарушающим завета Божьего, но кому, как ни Антону, знать, насколько обманчив бывает внешний вид. Почему-то он уверен — в душе священника давно поселилось множество демонов, тщательно прячущихся за произносимыми служебными чтениями. Их заглушает голос хора и визуальный образ глубоко религиозного человека.       Как там было? Не суди, да не судимым будешь? Антон желает судить. Позволять Арсению долго падать вниз, во тьму, и кивать самому себе — мол, да, прав был, когда увидел игривые отблески в глазах, не знающих осквернения. Антон желает лететь в пропасть вместе с ним.       В Библии шестьсот семьдесят шесть тысяч слов, и сцеловывать с нежных губ Арсения каждое из них кажется ярчайшей мечтой — чтобы тот терялся сам в себе и в юном парне, который не может больше сдерживать себя и отговаривать прогнившую душу от истинных желаний.

***

      На очередную воскресную службу Антон идёт с таким энтузиазмом, что бабушка только успевает его нахваливать, но если бы она только знала, какая буря у того в голове — схватила бы инфаркт.       Привычные песнопения разносятся по храму, и Антон, как и всегда, сидит и неотрывно разглядывает манящего Арсения — тот жестом благословляет всех присутствующих, но задерживает фокус на Шасте, легонько улыбаясь, будто бы ждал, что он придёт.       Когда богослужение подходит к концу, и закрываются Царские врата, у Антона звонит телефон, будь он проклят, так что приходится выйти на улицу под осуждающие взгляды и мёрзнуть под январским снегопадом с железкой в руке.       Проходит, кажется, минут десять, и из тёплого помещения начинают выходить радостные прихожане, получившие наставления от священника, а вслед за ними выходит и бабушка Антона. Она хлопает того по плечу, видя, что телефонный разговор всё ещё не закончен, и еле слышно говорит, что потихоньку пойдёт домой, а внучок пусть догоняет.       Антон только успевает кивнуть ей, как за его спиной скрипит деревянная дверь, из которой появляется Арсений с ключами в руках. Пальцы сами сбрасывают вызов.       Пастор оборачивается и застывает на месте, так и не вынув ключи из замочной скважины.       — Ты кого-то ждёшь? — спрашивает он явно озадаченно.       Антону бы паниковать, да только ситуация слишком хороша. Если грешить, то до конца. Если падать, то вместе. Если решаться, то сейчас.       — Да. Вас, Святой Отец.       Арсений нервно сглатывает и хватается за ключи, но не проворачивает их.       — Вообще, я провожу личные беседы сразу после службы, а сейчас собирался домой… — задумывается тот, — но я не могу отказать тебе в разговоре с Богом. Пройдём в тепло? Сегодня как-то морозно.       Антон на это лишь кивает, как болванчик, и задумывается: а каждому ли Арсений позволяет такую вольность? И с каждым ли он позволяет её себе?       В голове всплывает самодовольное «нет» на оба вопроса.       Зайдя обратно в церковь, Арсений снимает с себя кожаное пальто и поправляет тканевые складки на облачении, словно старается выглядеть ещё лучше, чем есть. Хотя понятно же, что это невозможно.       Он присаживается на скамейку и хлопает по месту рядом с собой, приглашая Антона, который всё ещё переминается с ноги на ногу у входа, но, верно расценив жест, робко садится. Шаст не потерял желание, нет, просто он никогда бы не подумал, что его ночная фантазия будет настолько близко, что Арсений действительно подпустит его к себе, распахнёт закрытые двери и позволит подглядеть, что скрывается за показной святостью.       — О чём же ты хотел поговорить, сын мой? — произносит тот буднично, но в с трудом уловимых нотках можно зацепиться за то, чего раньше Антон не замечал — предвкушение.       — Я знаю, что уже раскаялся в том, что скажу дальше, но это всё равно не даёт мне покоя, — он собирается с силами, прокашливаясь, чтобы выдать священнику то, что на самом деле мучает его мысли и проникает так глубоко, что никакая исповедь не уберёт эту занозу. — Я думаю об одном мужчине. Уже несколько месяцев. — Антон хотел бы продолжить, но буквы застревают в глотке, и он может только вцепиться побелевшими пальцами в ткань собственных джинсов, а затем взглянуть в глаза напротив, бушующие синевой.       Арсений молчит. Он смотрит — куда-то гораздо дальше, чем обычные люди, проедает дыру в зрачках Антона, будто бы молчание — его единственная возможность сказать.       — Арсений, — он впервые зовёт его по имени, и это ощущается настолько правильно, словно деталь пазла встаёт на место, — это…       — Я знаю, — резко, но не агрессивно перебивает тот.       Очередь Антона превращаться в недвижимую статую. Арсений может ошибаться, может догадываться совершенно не о том, может, может, может, но Шаст знает — Арсений безошибочно и наверняка.       Кажется, пастору стоит невероятных усилий выдавить из себя последующую речь.       — Иисус простит твои грехи и дарует жизнь вечную. Молись, и найдёшь путь к спасению, — он делает паузы между словами, то и дело оттягивая воротник, который, видимо, слишком плотно сжимает шею.       — Господи, — Антон выдыхает и откидывает голову, прикрывая веки. — Я не хочу молиться Богу, Святой Отец, я хочу молиться Вам.       — Не упоминай имя Господа всуе, — только и говорит Арсений. — Грешники попадают в ад, сын мой. — И у Антона даже сидя слабеют мышцы.       Он кладёт руку на запястье Арсения, ощущая учащённый пульс и дорожки венок, а затем наклоняется к уху, чтобы тот чувствовал дыхание на разгорячённой коже.       — Значит, мы попадём туда вместе, — шепчет, словно змей-искуситель, только предлагает не яблоко, а другой запретный плод, который, как известно, сладок.       Арсений безбожно плавит глазами всю сущность Антона, выворачивая наизнанку и, кажется, не жалея ни о чём.       Его пальцы крепкой хваткой оказываются на предплечье, и он тянет Антона за собой — то ли в алтарь, то ли прямиком в ад.       В крохотном помещении повсюду иконы, наблюдающие с осуждением за теми, кто позволяет себе нарушать любые нормы.       Антону не хочется спрашивать, а потому он лишь опускается на колени, и под коленками скрипит деревянный настил, а наверху слышатся прерывистые вздохи, похожие на тягучий мёд, который льётся единым потоком.       Арсений стягивает тяжёлое облачение, являя взору блядские, обтягивающие брюки, ткань которых выделяет заметный бугорок в районе паха, и у Антона невольно скапливается слюна — разве что не заливает пол.       «Не уступай искушению и не позволяй ему занять место Божьей благодати в сердце твоём.»       Глаза Арсения распахиваются и ведут взглядом от взмокших кудрей к острой линии подбородка, а затем к влажным и пухлым губам, и в следующее мгновение он повторяет проделанный путь большим пальцем, надавливая на нижнюю губу.       Антону бы потерять сознание от такого — перед ним не тот, кто дарит потерявшимся сердцам безусловную веру.       Арсений не создан из пылающих звёзд, он — из хаотичных мазков тёмными масляными красками, которые неравномерно ложатся на холст.       Антон прижимается лбом к чужому животу, судорожно выдыхая, и в его расплавленном сознании мелькает мысль о том, что Господь не мог сотворить несовершенное, и потому сотворил Арсения.       Подрагивающие руки расстёгивают ширинку, и звук оказывается оглушающим в непривычной тишине — его не притупляют хор или чтение канонов, а стены словно бы и рады усиливать звучание.       Неожиданно Арсений хватает слегка раскрытую челюсть и усиливает хватку, наклоняясь вплотную к лицу Антона, чтоб в следующую секунду сплюнуть ему в рот.       Чужая слюна растекается по языку, и Антон едва ли не хнычет от осознания своего положения, но не смыкает губы, а лишь поднимает поплывший взгляд в сверкающие тьмой глаза Арсения и стягивает с того оставшееся бельё. Смесь чужой и собственной слюны мелкими каплями падает вниз, и Антон скорее насаживается ртом на розовую головку, вызывая первый и такой грязный в этих стенах стон, который продолжается отзвуками в голове.       Арсений запускает изящные пальцы, обычно зажигающие церковные свечи и касающиеся Святых Даров, в кудрявые волосы, чтобы толкнуться глубже и увидеть хрустальные слёзы в травянистых глазах, которые смотрят так преданно, что остаётся одна лишь вера — в то, что сейчас и именно здесь — правильно.       Стояк Антона неприятно трётся о шершавую ткань джинсов, и он умудряется свободной рукой расстегнуть молнию, тут же обвивая пальцами пульсирующий член.       Синхронные стоны, отбивающиеся от стен.       Подгибающиеся ноги у Арсения.       Приятная боль в затекающей челюсти у Антона.       Они возносятся и падают одновременно, нарушая все заповеди и заветы, которые так долго служили непреклонной истиной для священнослужителя, ежедневно посвящающего в веру десятки людей.       Арсений втрахивается в горло Антона, чем вызывает такие сладкие хлюпающие звуки, что понимает наконец — в них обоих нет ничего святого.       Привычный запах ладана, благовоний и мира смешивается с недостойным этого места запахом страсти, желания и секса. Мол, смотри, Бог, что мы делаем в храме.       Антон из последних сил широко раскрывает рот и вытаскивает влажный язык, когда Арсений рвано дрочит себе, и горячая сперма попадает на лицо, припухшие губы и слегка на вьющиеся волосы.       Чей-то голосок шепчет на ухо: «вы грешники, грешники, грешники», и надо бы раскаяться в грехах своих, но хочется только громко рассмеяться.       Антон хватает недостающий воздух и на трясущихся ногах поднимается, по пути облизывая болтающийся крест Арсения, словно член несколько секунд назад, а затем впивается в губы напротив и делится кислородом, спермой и всем, что долгое время сидело внутри.       Все равны перед Богом, но для Арсения — Антон на первом месте. И наоборот.       Он запускает три пальца в послушно подставленный рот, пытаясь выбить момент на обратной стороне век, а затем проходится ладонью от основания чужого члена до головки, заставляя уткнуться головой себе в грудь и стонать так открыто и живо, что невозможно это осуждать.       Спустя несколько секунд Антон кончает и припадает спиной к ближайшей стенке и, только бы не упасть, медленно сползает по ней вниз, улыбаясь и прикрывая глаза. Он в чужой и собственной сперме, с него течёт пот, а одежда и вовсе запачкалась, но впервые в жизни он чувствует настоящее удовлетворение.       Арсений садится рядом.       — Я попрошу у Всевышнего прощения за тебя, — тихонько произносит он, касаясь затылком прохладной поверхности.       Антон ухмыляется.       — Я что-то должен взамен или это акт благотворительности?       — Приходи на следующую службу.