Здравствуй, я тебя так долго ждала...

После визита Сфинкса в Могильник и того злополучного разговора в коридоре прошло три дня. В эти три дня Сфинкс всячески намекал Македонскому и Табаки, что было бы неплохо посетить больничное крыло. Первому, чтобы пообщаться с Совой и «стать хоть ненамного, но человеком», а второму — чтобы извиниться. Сфинкс старался как можно чаще заговаривать с жителями Четвёртой о здоровье девушки. Мантра «Странно, Сова всё не поправляется, надо бы её кому-нибудь из нас навестить» подействовала даже на Чёрного и Курильщика. Но на Шакала и Македонского действовала по-своему. Мак молча выслушивал её и продолжал заниматься своими делами, но уже с более обеспокоенным видом. Шакал при одном упоминании Совы начинал верещать о том, что сходит к ней позже, пока она не забудет о том случае с настойками. А пока этот срок не наступит, колесо Мустанга никогда не пересечёт двери в Могильник. Срок, разумеется, постоянно отодвигался. Сфинкс не отставал. Он начал попросту следить за своими жертвами. За каждым их передвижением по комнате, за каждым движением руки. Табаки вскоре заметил и возмутился: — Я понял всё! Сова ещё не успела ничего забыть! Я не поеду! Македонский про себя вздыхал, когда встречался с зелёными глазами своего состайника. В его голове происходила борьба. Совесть в лице Сфинкса упрямо твердила, что девушку нужно навестить. Сам же Македонский от стыда сгорал, едва представлял личико Совы, которое обязательно исказится в злой гримасе при появлении юноши. Маку было невыносимо от одной этой мысли и старался отгонять её работой. Но Сфинкс всё продолжал и продолжал сводить все разговоры к подруге его девушки. Македонский всё мучался и страдал, как когда-то страдал из-за угроз Волка. Это было, наверное, ещё большей пыткой. Но к Сове он так и не наведался. Меж тем в Могильнике Сова маялась от скуки и всё не проходящей головной боли. Пауки строго-настрого запретили напрягать мозг и проверяли каждого её посетителя, чтобы они не пронесли книгу. Девушке только и оставалось делать, что спать, есть, слушать новости от очередного пришедшего приятеля или приятельницы, пялиться в потолок и комкать одеяло в руках. Боль была невыносимой. Никакие таблетки не помогали. По ночам Сову преследовали кошмары. Большой Паук с огромными волосатыми ручищами, который наблюдал за состоянием девушки, всё грозился передать дирекции, чтобы та связалась с её родителями. Когда Паук уходил, Сова с негромким вздохом падала на кровать звездой, умоляя высшие силы пощадить нервы её матушки и свои собственные. Единственной радостью девушки были посетители. За три дня у неё уже успели побывать Сфинкс, Чёрный, Курильщик, Волк и Горбач из Четвёртой и Рыжая с Русалкой и Спицей от девушек. Сове было весело, что про неё не забывают. С кем-то из девушек она даже хихикала так, что в палату приходила дежурная Паучиха и грозилась выгнать посетительницу. Но едва дверь за кем-то из друзей закрывалась, улыбка с лица Совы тут же пропадала. Ей было грустно. Ей хотелось общения. Ей хотелось вернуться к своим любимым книгам и повидать Македонского… При мысли о Македонском у Совы тут же краснели щёчки. Она сама не понимала, когда он успел проникнуть в её мысли. Должно быть, после разговора со Сфинксом о какой-то Изнанке, где объект её мыслей предстал перед ней в жутком облике какого-то крылатого существа. В темноте она и не разглядела. Она бы и не поняла, что это Македонский, если бы об этом не сказал Сфинкс. Сова перевернулась на другой бок. Что же это за Изнанка такая, где все меняют свой облик? Параллельная вселенная, чья-то выдумка или общие галлюцинации? И как туда вообще попадают? Никто из ребят не упоминал о ней, да и девушка не осмеливалась спросить. Вдруг, как Сфинкс, начнут хмуриться? В конце концов, Сова решила сама для себя, что это были лишь последствия неудачной шутки. Вот только с участниками этой шутки не складывалось. Казалось бы, зачем Горбачу или тому же Македонскому шутить над ней? И если они не участвовали в этом, то почему не препятствовали? От лихорадочных мыслей невидимый обруч вокруг головы дал о себе знать. Сова сжала зубы и выбросила воспоминания из головы. В ней остались лишь боль и Македонский с кружкой чая.

***

Через пару дней мантры Сфинкса наполовину сработали. Тот вернулся перед ужином из Могильника, и пока все не ушли, стал нарочито громко разговаривать с Лордом. — У Совы очень сильно болит голова. Никакие паучьи лекарства ей не помогают. Шакал демонстративно отвернулся, бурча про сроки. Македонский, который в этот момент переодевал Толстого к ужину, прислушался. — Я слышал, что если через пару дней Сова не выздоровеет, то позвонят её родителям, — продолжал Сфинкс, — но думаю, что до этого не дойдёт. — Я так не думаю. Они и так что-то больно дотянули с этим. И если у Совы что-то серьёзное, то её могут отправить на обследование сам понимаешь куда, — возразил Лорд, — но если дойдёт до родителей Совы, то у Акулы будет очень много проблем. Мак закончил с переодеванием Толстого и украдкой поглядел на Сфинкса с Лордом. Сфинкс же повернул голову и следил за реакцией Македонского. Увидев обеспокоенное и решительное лицо веснушчатого состайника, безрукий удовлетворённо улыбнулся. Но и после ужина, как думал Сфинкс, Македонский не исчез. Он как обычно грел всем чай, разносил кружки и подтирал тёмные мокрые кружочки на столах. Но это если не присматриваться. В его лице теперь светилась решительность, хоть и полная сомнений. Сфинкс, глядя на него, думал: «Хоть бы глупостей не натворил…» Но если бы Сфинкс заранее знал, на что решился Македонский, он никогда бы не подпустил его близко к Могильнику. Он бы напомнил ему о данном когда-то обещании. Но он не знал о замысле Македонского, поэтому тешил себя мыслью, что тот заявится к Сове завтра с утра. Ночью, когда все заснули, Македонский неслышно встал и, перешагивая через состайников и вещи, направился к выходу. У двери он обернулся и глянул на спящего Сфинкса. Закусив губу, Мак взял себя в руки и покинул Четвёртую. Путь до Могильника прошёл без приключений. Словно всё шло на руку юноше: ни одна живая душа не вышла ему навстречу. Дежурной Паучихи не оказалось на месте. Нужную палату Мак нашёл только с третьего раза. Войдя туда, юноша увидел спящую Сову, и у него внутри что-то сжалось. С гулко колотящимся сердцем он сел на стул возле кровати и глядел на неё. Приглядевшись получше, он понял, что Сове снится кошмар. Македонский сглотнул, вспомнил Сфинкса и взмахнул руками, отгоняя дурной сон от девушки. Так он просидел ещё минут пять. Вспомнив, что Сову мучают головные боли, Македонский сначала протянул руку к коротким русым волосам, но потом рука зависла в воздухе. «Никаких чудес, если хочешь остаться с нами» «Эй, не распускай сопли, я ведь многого от тебя не потребую!» «Никаких чудес!» Парень сжал челюсти. Сова никак не походила на Волка или сумасшедшего деда. Сова — добрая, милая и понимающая. Она бы никогда… никогда… «Псих несчастный!» Тёплая ладонь с искусанными пальцами невесомо коснулась густых волос, собирая всю боль. Ладонь мягко перебирала прядки, гладила голову, избавляя от недуга. Когда Сова проснулась, дверь в её палату скрипнула. Девушка прикоснулась к своему виску и улыбнулась. Голова больше не беспокоила её. И ей впервые за две недели приснился хороший сон. Приснились руки Македонского, перебиравшие её волосы. А девушка лежала рядом, свернувшись калачиком… Или это был не сон?

***

На следующий день счастливая девушка ворвалась в комнату Четвёртой. — Сова вернулась! — воскликнул Горбач, радостно улыбаясь вошедшей девушке. Спицы выпали из его рук. Нанетта громко каркнула, как бы тоже приветствуя гостью. Македонский чуть не выронил из рук веник. Он удержал его в руках и робко поднял голову. Сова встретила его взгляд и широко улыбнулась. Щёки Македонского покрылись румянцем. Девушка ни капельки не сердилась на него. — Так-так-так, — в проёме показался Сфинкс, — как же тебя так быстро выписали? — А вот так! Просыпаюсь я ночью и замечаю, что у меня не болит голова! Врачи были в шоке, но проверили меня утром и отпустили. Вообще я умоляла их выписать меня, — на последней реплике голос Совы заговорчески понизился, — но это тайна! — Надо же! И таблеток тебе не давали? — протянул Сфинкс и глянул неодобрительно на Македонского. Его веснушки скрылись под пунцовым цветом лица. — Не-а! Совсем уже разочаровались! — усмехнулась Сова. — Это просто замечательно! Мы все рады тебя видеть! — если бы у Сфинкса были руки, он бы расставил их по бокам. Но их у него не было, и его зелёные глаза с укором вперились в Македонского. — На пару слов, — шепнул ему безрукий, когда чай был всем налит. Македонский почувствовал дежавю. — Я понял, что ты сделал, — начал Сфинкс серьёзно, — я предупреждал тебя. Предупреждал ведь, правда? — Предупреждал. Но… она так страдала. И тем более я не мог допустить, чтобы она там лежала ещё невесть сколько времени! До истории с настойками непременно докопались бы старшие. Сфинкс набрал в ноздри побольше воздуха. — Можете меня выгнать. Можете сделать что угодно со мной. Но… я не мог оставить её в беде. — Когда же ты уже прекратишь, Македонский? Ради какой-то сопливой девчонки ты готов творить чудеса! Я же тогда ясно сказал: никакой магии. Македонскому хотелось возразить, но слова застряли в горле. Взбучку от Сфинкса следовало ожидать. Вспомнился хищный Волк, чей хохот слышался в спальне. — Я понимаю, ради чего ты меня ослушался. Я боюсь, как бы она не узнала о твоих этих штучках. — Почему? — наивно спросил Македонский. — А ты сам как думаешь? Мак опустил голову. Он вспомнил, как та отползала от него на Изнанке, шаря рукой в траве. Что она там искала? Могла ли эта милая Сова отвернуться от него навсегда? — Я постараюсь больше не творить чудес для неё, — пообещал юноша. — Надеюсь на твоё благоразумие, — кивнул Сфинкс и пропустил мальчишку вперёд. Сова спросила парней, куда они пропали, безрукий что-то ответил ей, и она поверила.