Сплав железа с золотом

В некоторых вопросах Дайнслейф до обидного упрям. Например, несмотря на общее, схожее проклятие — не подпускает к собственным его проявлениям. Пусть они снова стали ближе, даже еще ближе, чем до Бедствия — их встречи все еще либо проходят в темноте, либо старый друг наглухо застегнут на все пуговицы. И носит неизменную полумаску, как забрало. Рэйн понимает, почему так. Она и сама вот уже не одно столетие предпочитает высокие воротнички, шейные платки, чокеры — все, что скрывает пугающую глаз обывателя синюю полосу на шее, свидетельство ее рокового промаха. Но одно дело — скрывать от мира, а другое — от того, с кем тебе теперь невольно стоять спина к спине. Причем чем дольше длится эта большая игра с Селестией — тем теснее. Потому что при другом раскладе они рискуют проиграть, а проиграть, когда не можешь умереть — мучительно. Куда полезнее сотрудничать, принять и не опасаться друг друга. Хотя в не меньшей степени — кому Рэйн врала? — ею двигал и научный интерес. Стремление к познанию мира, саму суть ее бытия, не убили ни Бедствие, ни раны на грани жизни и смерти, ни годы скитаний. Они жила наукой, и в бесконечном поле экспериментов бессмертие для нее обрело свой смысл. Рэйн действительно интересно сравнить, как проявилось проклятие на ней, а как — на ком-нибудь другом. И если Педролино — так его теперь звали по долгу службы — выставил бы ее за дверь за подобное раньше, чем старая знакомая закончила просьбу, с Дайнслейфом шанс оставался немалый. По крайней мере, так ей казалось. Шаг за шагом, их отношения все больше напоминали прошлое. Но оба раза, когда при свете ее рука тянулась к хотя бы одной пуговице или даже к краю ворота — эту руку бережно, но твердо перехватывали за запястье. — Не стоит. Там не то, что следует видеть, — Дайнслейф словом и взглядом умеет в такую вежливость, после проявлений которой возражать ему не хочется очень долго. Если только ты не Рэйндоттир, некогда первый из королевских алхимиков самой жадной до знаний нации. Некоторое время они к этому не возвращаются, но Рэйн что-то царапает изнутри. Возможно, уязвленная гордость и ощущение, что ей, несмотря на все пройденное и сказанное, не доверяют. Возможно, интуиция исследователя: зудит мысль, что чем лучше проблема будет изучена — тем выше шанс, что получится найти новый способ сделать существование таких вот проклятых проще, сгладить неприятные ощущения, которые время от времени проявляются на обезображенной коже…но при этом Рэйн — не тиран, в отличие от богов, и не хочет ломать чужую волю. Особенно если эту волю уже не смогли сломить достаточно могущественные силы. А еще, конечно же, в словах запрета была отчетливо слышна боль. Скверна, которая изменяет тебя, искажает привычное — о да, она сама помнила, каково увидеть это впервые и представить, как заметят другие… И тут ее осеняет. Настолько гениально и нелепо, что Рэйн больно бьет себя ладонью по лбу. Разглядеть возможный мотиватор оказывается проще простого, только собственная гордость поначалу помешала. Чтобы проверить эту теорию, остается дождаться случая. И однажды, когда их с Дайнслейфом снова сводит судьба в Снежной — в ее доме — алхимик не гасит огни, а, напротив, зажигает побольше светильников. — Я хочу кое-что тебе показать, — поясняет она, поймав недоуменный взгляд. — Что следовало, пожалуй, давно сделать после всего, что между нами, да и вокруг нас было. А как потом жить с этим знанием — решишь только ты сам. И разворачивается спиной, пожалуй, слишком резко. Собственная реакция на задуманное немного неожиданна: во рту пересыхает, а пальцы слегка подрагивают, но, тем не менее, мысленно сосчитав до трех, Рэйндоттир решительно дергает застежки и одним движением плеч сбрасывает с них рубашку вниз, к ногам. …Ее собственное проклятие причудливой сетью ветвится по лопаткам и устремляется вниз по позвоночнику, замыкаясь в еще один узор корней чуть пониже спины. Точь-в-точь причудливый ирминсуль — по крайней мере, так ей показалось в тот единственный раз, когда самой удалось этот след увидеть. Иронично. Взгляд Дайнслейфа сложно не почувствовать, но он молчит. Слишком тихо — целое мгновение, два, и еще дольше. Становится холодно и неуютно: Рэйн невольно поводит плечами, разгоняя мурашки и собственный страх. Впервые за сотни лет она не просто повернулась к кому-то спиной, эта спина еще и совершенно беззащитна. Тишина натягивается тонкой струной, вот-вот порвется. Ненавистное ощущение, испытывать его даже ради важного эксперимента — пожалуй, достаточно. — То есть, все плохо до потери дара речи?.. — собственная усмешка царапает горло: как и всегда, ее лучшая защита — острый язык. Но прежде, чем Рэйн успевает продолжить словесный выпад и спрятать спину под одеждой — ей отвечают. — Нет, — негромко, но четко и с непривычной, почти забытой уже мягкостью. А потом линий проклятия касаются чужие пальцы, очень аккуратно, невесомо, словно спрашивая разрешения. Это не больно и в меру чувствительно, и Рэйн позволяет, без слов подаваясь навстречу, поощряя изучать себя заново. Все это теперь — и эксперимент, и нечто гораздо более личное. Ближайший термин, который приходит на ум: препарирование. Вскрытие себя, чтобы заложить новые кирпичики в фундамент такого ценного и хрупкого доверие. Это стоит того, чтобы рискнуть. Прикосновения пальцев, прохладных и сухих, навеки загрубевших от клинка, но оттого запоминающихся куда ярче — приятные, расслабляющие, успокаивающие взволнованный звук сердца. Когда-то Сумеречному Мечу доверили свою жизнь королевские особы, и сейчас Рэйн, пожалуй, готова последовать их примеру… Ее возвращают из полу-транса сначала глухой звон и шелест ткани, а потом ладони на плечах: Дайнслейф разворачивает лицом к себе бережно, но твердо. — Спасибо…за смелость. Неуважительно будет не ответить достойно, — кажется, у него в горле тоже пересохло, а вместо теплых интонаций в голосе прорезается привычная сталь. Но, тем не менее, одним движением снимает через голову последнюю преграду. Его проклятие — по крайней мере, на верхней части туловища — выглядит…более равномерно, распространяется скорее сплошным покрытием по руке и правой стороне груди, чем разрозненными пятнами — да что уж там, кроме, пожалуй, рваных краев, в нем нет вообще ничего пугающего: некоторые татуировки жителей Ли Юэ, Натлана или Инадзумы выглядят куда как менее эстетично. Кожа не потемнела даже наполовину, чернильно-синяя скверна успела расползтись недалеко. Хочется выразить возмущение тем, как кто-то все драматизирует, но Рэйн вовремя прикусывает щеку изнутри, чтобы ничего не испортить. В конце концов, у разных людей — разное восприятие. А у нее теперь есть шанс все изучить. И, быть может, заставить эту скверну и вовсе отступить от тела, которое ее пальцы помнят достаточно хорошо. — Это не слишком похоже на то, что мы оба помним, — Дайнслейф улыбается, но улыбка получается горькой. Рэйндоттир в ответ на это тихо фыркает, замирая узкой ладонью на твердой груди. — Мышечная память, капитан, опровергает это утверждение, — наставительно заключает алхимик, — Хотя, пожалуй, ваша физическая форма слегка улучшилась. Приспособилась к суровым условиям и непростым временам. Что до изменения цвета и некоторых процессов — я не целитель, но, думаю, любое распространение реально обратить, если задаться целью. Кожа, окрашенная проклятием — сухая и горячая: кажется, прикосновения не вызывают боли, но Рэйн все равно осторожна, проводит медленно, впитывает ощущения. С облегчением чувствует всей собой, как успокаиваются чужое дыхание и стук сердца — от слов ли, касаний или просто присутствия рядом, такой невероятной открытости друг перед другом. В конце концов, не удерживается — ребячливо, слегка-слегка, встает на цыпочки, обжигает ухо и пряди волос шепотом: — А еще это знак того, что тебе удалось испугать богов. И замирает, парализованная чужими — все еще бережными, несмотря на силу — объятиями и согревающим дыханием у виска. При следующей встрече Дайнслейф внезапно в костюме без правого рукава. Почему-то это вызывает улыбку.