Исцеление Мяты

Твоя вечная борьба никогда не заканчивается. Так позволь нам бороться вместе.

      Бескрайняя степь утопала в море вереска и лунном свете, а звёзды полотном мерцающих огоньков покрывали чёрные небеса. Прогретый солнцем воздух уже успел остыть, и дышалось намного легче. Пусть обыденная дневная духота сезона Зелёных Листьев изнашивала тело, но закаляла дух.       Именно последнего так нестерпимо требовал от них отец, бесшумно растворившийся в тишине ночи. — Шрам останется, — сухо заключил Туман, только закончивший обрабатывать глубокую диагональную рану на переносице сестры.       Он уже и до этого помогал останавливать кровотечение родителям, вернувшимся с неудачной охоты не в самом добром здравии, а потому его таланту в обращении с паутиной мог бы позавидовать любой целительский ученик. — Если это единственное, что тебя волнует, то лучше бы ты вообще молчал, — негромко зарычала Мята, исподлобья прожигая брата взглядом изумрудных глаз.       В их зелёной бездне читалось всё, и даже больше. Пусть кошка и до того ужасно скрывала любые эмоциональные взрывы, но после той взбучки, что устроил им отец ввиду задетой детьми глупой гордости, казалось, будто бы пелена злобы сделала их цвет мрачно-болотным.       Туман ничего не ответил. Главное, что кровь уже не заливала белоснежную шерсть на подбородке сестры, а лишь пропитывала багровым оттенком паутину. Вроде не всё так серьёзно, хотя он и готовился к худшему. Разноцветные глаза кота на мгновение блеснули недобрым светом. Он не хотел показывать и без того разгорячённой Мяте всей глубины собственного потрясения, и лишь подрагивающие на ветру усы могли выдать его волнение.       Это был уже не первый шаг на пути к бездне. — Она стояла и смотрела, — серая кошка села, прикрыв лапы с белыми носочками донельзя пушистым хвостом. Иногда Туману казалось, что он составляет большую часть от её веса. — Просто смотрела, как он валяет нас по земле, будто беспомощных котят. — Всё было не совсем… так, — поспешил прервать ещё не начавшийся монолог сестры Туман, чьё внимание было сконцентрировано на месте, где, по его догадкам, должна была остаться боевая отметина. — Он лишь хотел проверить мою подготовку, но ты влезла именно тогда, когда ещё был шанс его остановить.       Мята саркастически прыснула, в упор разглядывая равнодушную морду брата. Она прекрасно знала, что скорее бы ежи начали летать, чем она бы изменила привычное выражение, но сейчас её холодность раздражала, как никогда раньше. — Если бы я не встала на твою защиту, то сейчас бы ты сидел с паутиной на морде, — сердце кошки разрывалось от обиды, а во рту, помимо железистого вкуса крови, отчётливо ощущалась кислая горечь. — Ты думаешь, что он бы просто так отпустил нас после всего, что узнал? Не хуже меня знаешь, как он относится ко всем этим лесным замашкам матери! Она подставила нас, а потом сидела и просто смотрела! Смотрела, да ещё и с таким несчастным видом, будто бы вмиг стала глухой, слепой, а в добавок ещё и лап лишилась! Воительница.       Мята резко отвернулась, не в силах больше наблюдать безучастную мину брата, которого в темноте можно было различить лишь по силуэту. За эти луны он вырос в небольших размеров поджарого чёрного кота, и единственное, что его отличало от матери, была гетерохромия — левый глаз отражал синеву, а правый напоминал свежие листья берёзы.       Ветер усиливался, принося с собой приятный запах прохлады и чуть мокрой травы. Пушистая шерсть Мяты развевалась, но сама она не двигалась с места и только в нетерпении махала хвостом, снова и снова перематывая в голове события сегодняшнего злополучного вечера. Царапина на морде не так саднила, как ломило кости от одних мыслей о том, что произошло.       Казалось, что всё вокруг вдруг настроилось против них двоих. Весь мир замер в ожидании. — Если так доверяете воспитанию матери и опыту лесных варваров, попробуйте меня одолеть, — с леденящей душу ненавистью процитировала отца Мята. — Конечно, попробуем. Тот самый варварский опыт как раз и научил нас, что поднимать лапу на родного отца — верх безрассудства! — Не замечал, что ты так ценишь родственные связи, — Туман опустил глаза в пол и тут же поёжился от холода.       Погода ли это или атмосфера? — А я не замечала, что ты такой мышеголовый болван, раз так спокойно ко всему относишься. Очнись, меня только что покалечил собственный отец, в то время как мать смиренно наблюдала за этим со стороны! Ты бы мог такое представить, если бы снова вернулся в наше беззаботное детство? Куда испарилась вся родительская любовь? — Мы выросли, это нормально, что нас теперь не опекают, как раньше, — Туман не хотел признаваться, что в глубине души был горячо согласен с каждым словом, что говорила Мята, ведь хоть кто-то в этом дуэте должен был сохранять рассудок. Не в его принципах было поддерживать и так раненую сестру, которая как никогда нуждалась в покое. — Да хоть умерли! Это не повод, чтобы… Да к барсуку тебя, ничего ты не понимаешь!       Зеленоглазая инстинктивно вонзила когти в податливую землю. Почему всё так обернулось? Куда исчезла Полуночница с её искренней доброй улыбкой и тёплым меховым боком? Она была рядом, сидела в нескольких хвостах от поля боя, но ни на миллиметр не приблизилась к ним с Туманом, когда они так нуждались в её поддержке. Хуже и не существовало ощущения, чем это мерзкая сдержанность.       Мята вздрогнула, когда её пробрало от очередного прилива отвращения. К родителям, к брату, к далёким звёздам, которые не приносили никакой пользы, лишь молча сияли над головой, бессовестно наблюдая за неконтролируемой агрессией отца.       Полуночница часто рассказывала детям, что с высоты небес за ними наблюдают их предки, и они с первого же раза поверили ей. Поверили звёздам, что прятали за собой покойные души. Поверили матери, что в тайне от Орла обучала их племенным традициям и законам. Она хотела, чтобы дети переняли от неё то, с чем она ушла в бесконечное странствие, однажды оставив позади всё, чему так старательно пыталась их научить. «Ты должна отречься от своего происхождения, чтобы быть со мной!». — Все коты в этом мире такие беспомощные, когда дело касается нас, — на удивление тихо пробормотала Мята, словно брата и вовсе не было рядом. Она часто с ним откровенничала, но никогда не затрагивала тему звёздных предков, считая это чем-то слишком интимным. — Толку от того, что они наблюдают за нами оттуда? Интересное представление, понравилось?! Эй, я вас спрашиваю!!!       Внутри что-то громко треснуло, когда в ответ раненая не получила ничего, кроме еле слышного шелеста кустарников. — Мышиный помёт, — выругалась она. — Всё время забываю, что мы всего лишь одинокие бродяги, потому-то и нет до нас никому никакого дела. А ведь мама даже посвятила нас… в оруженосцы? Да, вроде бы она так это называла. Но какой прок, если это всё была лишь глупая игра в лесных котов.       Мята одним рывком поднялась на лапы и отправилась прочь, куда глаза глядят. Сейчас она меньше всего на свете хотела находиться в чьём-либо обществе, пусть и единственным её слушателем был молчаливый Туман, переживший то же разочарование, что и она сама.       «Я не оставлю свои вопросы без ответов», — мрачно думала кошка, стремительно шагая в неизвестном направлении. — «Если уж Туману и в правду всё равно, почему с ним поступают, как с прогнившей тушкой, когда узнают, что он ценит своё наследие, то я не стану терпеть такое отношение».       Вытоптанная могучими лапами двуногих тропинка витиевато петляла вдоль нескончаемой степи, уходя в недосягаемые небеса, и Мяте так мучительно сильно захотелось до них дотянуться, что она невольно перешла на бег. Тело не подавало никаких признаков боли или усталости, и она неслась вперёд, не чуя под собой лап. Хотелось бежать, бежать и бежать, лишь бы не оборачиваться, лишь бы снова не возвращаться туда, где она буквально несколько часов назад получила столь жестокий урок, что он, признаться, почти сломал её напополам.       Мята думала, что детство никогда не закончится.       Туман считал, что в этом и заключалась её главная ошибка.       Высокая выжженная солнцем трава безмолвно колыхалась. Кошка потеряла равновесие совершенно неожиданно и неуклюже завалилась на неё, не подавая никаких признаков только что бившей ключом энергичности. Однако дальше и некуда было идти: перед ней исполинскими коридорами возвышались целые улицы каменных гнёзд, окружённых изгородями и деревянными заборами, а заходить в эти дебри неизведанности было сродни вторжению на чужую территорию.       Мята медленно поднялась на лапы, принюхиваясь. Никого.       «Даже у домашних кошек и то… есть свой дом, в который им хочется возвращаться», — подумала она, грустно обведя глазами высокую белую преграду. — «А мой собственный дом, как бы то было не печально, чуть не оказался моей могилой».       Кошка села, бесцельно уставившись в горящее жёлтым пламенем окно, ведь её не могли не привлечь четыре кошачьих силуэта, как на зло, будто бы экранизирующих все её потаённые мечты и надежды.       Два взрослых кота и два котёнка, уже не молочных. Все они сидели в узком семейном кругу, и только редкое баловство малышей прерывало эту теневую идиллию, при наблюдении за которой у Мяты рёбра туго сдавливали лёгкие. Она даже не могла предположить, о чём они говорили, но голова кошки и так уже пошла кругом от одного их присутствия. Мята вовсе не злилась, не завидовала и не обижалась. Просто смотрела… прямо как мать на их драку с рассвирепевшим отцом, находясь в непонятной прострации между собственными вымыслами и реальностью.       Нам всем уготовлена разная судьба.       Мята вздрогнула, когда кошачьи голоса вдруг раздались так близко, что насильно вырвали её из мимолётных размышлений. И правда — теней в окне уже не было. Всё дружное семейство, судя по звукам, доносящимся из-за забора, вышло во двор, и лапы сами подвели кошку поближе. Она заглянула в щель. — Эй, Колли, ты будешь играть в догонялки по саду? — кажется, это была кошечка, ведь её писклявый голосок уж точно нельзя было назвать мужским, ровно как и изящный черепаховый окрас. — Или опять сразу сдашься, потому что ты такой неподъёмный увалень? — Сама ты увалень! — тут же ощетинился рыжий котик в ответ на колкость сестрёнки и без лишних слов бросился за ней вдогонку. — Я тебе хвост откушу!       Наблюдать за играми несмышлёных котят почему-то оказалось так же интересно, как выслеживать дичь или расправляться с хищниками, покушающимися на кошачью жизнь ввиду своего мнимого превосходства в размере. Мята больше не смогла удерживать себя в клетке хладнокровия, и ей пришлось выжать всю силу воли, чтобы в голос не закричать от отчаяния. Они все были так счастливы, так беззаботны… и даже если им и не угрожали тысячи опасностей, как ей, Туману и родителям, всё же они жили и любили друг друга даже в тех условиях, когда им не приходилось проверять свой характер на прочность. А что же Полуночница и Орёл?       «Да они должны были ещё больше оберегать нас, раз уж мы не родились за таким же чёртовым забором!»       Не в силах больше думать, царапая собственную душу когтями разочарования, Мята вдруг отшатнулась от жилища двуногих, словно её вновь полоснули когтями по носу, и на ватных лапах зашагала прочь.       Ей нужно было возвращаться домой.