Сирень.

Я смотрела, как ты заходишься в очередном приступе кашля. Ты всегда ненавидела этот отрезок мая, когда в городских палисадниках буйным цветом цвела сирень - ужасная аллергия, стертый салфетками нос, красные глаза, и этот мерзкий удушающий кашель. Ты ненавидела сирень. Узнай ты, что это я виновата в том, что сейчас, в середине ноября, ты вынуждена терпеть свою весеннюю аллергию - пожалуй, возненавидела бы и меня. Мы никогда не были особо близки, ты кажется, даже не помнила моего имени, обращалась ко мне редко, исключительно по-делу, на "вы" или "извините". А я не успела заметить, как твой образ занял все мои мысли. Я поняла, что влюбилась, наверное тогда, когда ты громко выругавшись, уставилась на гроздь сирени, растущую на твоих руках, и тут же звонко чихнула. Я не могла не понять, ведь это были мои цветы. Твоя кожа под цветами краснела и шелушилась, глаза слезились, и вероятно очень неприятно жгли, а ты в очередной раз сдирая горло кашляла, но упрямо затягивалась ментоловой сигаретой в курилке, сетуя подруге на проклятые цветы. Ты не стеснялась в выражениях, сдирая соцветия, чтобы они почти сразу прорастали вновь, сквозь истерзанную и гноящуюся от воспаления кожу, зло огрызалась на чужие шутливые предложения найти среди них счастливый цветок с пятью лепестками и загадать желание. А я смотрела на тебя, и ничего не могла с собой сделать. Я почти ненавидела себя, когда лежа ночью без сна снова видела в трещинах на потолке черты твоего лица. А ты все чахла, на моих глазах увядала все сильнее, пока цветы на твоих руках расцветали все ярче. Ты похудела и осунулась, игнорируя обеденные перерывы, и мне иногда казалось, что ты питаешься одними антигистаминными таблетками, которые впрочем не сильно тебе помогали. Я продолжала тебя любить, и, как жутко, продолжала тебя убивать - долго ли протянет человек, которого буквально травят, не прекращая. А по вечерам я подолгу разглядывала люстру, думала, может, повеситься, тогда-то тебе бы стало легче. Конечно, твои рубцы от вечно кровящих-разодранных под цветами ран никуда бы не делись, но тебе больше не пришлось бы сплевывать кровь от разодранного кашлем горла, и замазывать тональником стертый салфетками нос и аллергическую сыпь на щеках и шее. Я даже купила суровую веревку, в небольшой хозяйственной лавке, возвращаясь с работы, в тот день, когда ты чуть не задохнулась в очередном приступе кашля, и наш обыкновенно ко всему безразличный начальник перепугался за тебя ненашутку, вызывая скорую. Я в тот вечер скрутила петлю из веревки, приладила ее на люстру кое-как, даже влезла на старую скрипучую табуретку, но мне так и не хватило духу выпнуть ее из под ног. Шел третий месяц, как я люблю тебя - и на тебя не взглянуть без слез. Ты даже бросила курить, потому что организм, очевидно, итак не выдерживает, куда травить его еще. Но ты с упорством продолжала ходить на работу, больничный был для тебя роскошью, которую ты не могла себе позволить. Начальник все чаще орал на тебя, угрожал уволить, ведь в таком состоянии работала ты куда хуже, а ты чуть не плача, жаловалась подруге, говорила, что давно бы уволилась сама, уехала отсюда подальше, но тебе едва хватает на еду, таблетки и квартплату, а переезд мало того, что тебе не по карману, так еще и не дает гарантий на то, что твои страдания прекратятся,что чертов влюбленный в тебя маньяк не увяжется следом, с него станется. Говорила, что наверняка этому человеку нравится тебя мучить, смотреть как ты чахнешь, и, как полагается маньяку и никак себя не обнаружить. Я не была маньяком, мне это не нравилось. Хотя, я, пожалуй, была эгоистичным и трусливым до жути человеком, во мне не хватало благородства и храбрости ни чтобы убить себя, ни чтобы хотя бы признаться тебе в моих чувствах. Тебя, даже изуродованную болезнью, я продолжала любить, своей мерзкой гнилой и нездоровой любовью. Я начала выпивать по вечерам, в попытках, то-ли заглушить чувство вины и презрение к себе, то-ли заработать цирроз, и умереть тихонько в своей насквозь провонявшей пылью и спиртом халупе. Этот мир казался до чертиков несправедливым, и я, прикладываясь к бутылке, жалела себя как могла, проклиная жестокую судьбу, которая дала моей любви цветки сирени, так нагло и беспощадно травящие теперь мою любовь. Но, сколько веревочке не виться - надеюсь, ты оценила иронию - все равно будет конец. Должен, обязательно должен быть конец, и справедливо, если он будет счастливым хотя бы для тебя. Поэтому, суровую веревку да старое мыло я сложила в большой дорожный чемодан. На случай, если все таки не смогу выбить из своей головы тебя, и отделаться для себя малой кровью, оставшись с всего-то разбитым в клочья сердцем и пустотой, гуляющей по телу туда сюда, от грудной клетки к черепной коробке, и обратно. И вот, я стою на перроне, нервно кусая фильтр тонкой ментоловой сигареты. Скоро к платформе придет поезд, увезет в душном плацкарте мою любовь к тебе далеко-далеко. Там, в этом месте, куда я бегу от твоих страданий подальше, нет ничего, что напоминало бы о тебе, только лишь голые кусты сирени, сиротливо чернеющие из под тонкого налета инея, и первого снега робко укрывшего мой новый палисадник. Надеюсь, тебе лучше.