гайд по идеальному самоубийству.

каждый август под солнцем умирать, чтобы воскресать каждую весну и проживать цикл заново. цикл.

умереть и родиться заново.

***

      даже в ледяной норвегии свет бывает теплым.       пелле в этом свете, в лучах утреннего солнца поистине перламутровый. швед удивительно отличается. без корпспейнта и темных шмоток, он как-то выбивается из общей компании металлистов-хардкорщиков с темными волосами и лицами. стоит пятном цвета мутной воды.       когда он вот такой, в заляпанной футболке, с разметавшимися по подушке пшеничными волосами, спящий и с полоской слюны вдоль худой щеки на мятую наволочку, он похож на милого парня. нет, возможно он действительно в какой-то степени милый парень.       было бы кощунством назвать его плохим человеком. назвать его человеком — уже кощунство. он им и не был никогда. живым — тем более.       и в таком неестественно-южном согревающем свете, с пылинками нимбом над лучами волос, он выглядит так, что хочется уничтожить. раздавить. потому что красиво. а всё, что красиво — люди стремятся уничтожить. жаль, эта слабость присуща евро.       при этом, жаль, какой бы демонической сущностью он себя не выставлял, отдельные крупицы нежности режут ему кожу не хуже битого стекла.       соти — нежный, как ни жаль. циничный отчаянный недооцененный романтик.       в битом стекле он видит свое будущее. битое стекло говорит с ним и просит что-то изменить. что изменить? ничего не ясно, множество высоких и мерзких, скрижащих голосов. в таком случае ему просто похуй.       ошет застывает в дверном проеме, глаза цепляются за детали. ему, знаете ли, положено. рука бледная, свисающая с дивана — пер почти обтянут кожей, почти достиг наивысшего уровня хрупкости. возьми его за руку — сломается, рассыпется — тонкостенное изваяние, пленник нездоровья.       но пелле за руку не возьмет. он слишком злой (да?), или просто слишком замкнутый, чтобы позволить. но он никогда не отбивается, пока не будет крайней необходимости. и когда ему станет неприятно, он лишь аккуратно отодвинется, отстранится, едва поменяется в лице. от него в таком случае веет неловкостью за милю. при этом он очень деликатный.       эйстейн запомнил этот взгляд, — когда олин вот-вот отстранится, вот-вот оттолкнет — беззлобно, не грубо, но без желания даже касаться. честно говоря, это сильнее, чем удар.       он запоминает его мелочи, о которых сам пер даже не подозревает.       на диване трещина крупная — тот раздирал её ногтями. делает это, когда нервничает. так старательно подцеплял неровность в материале, что в итоге порвал его. трещина вышла такой, что при желании, в обивку можно что-то спрятать.       из-под губ виднеются клыки. евро почему-то успокаивает мысль о том, что олин просто вампир, поэтому такой странный. возможно евро даже нравится верить, что пелле однажды сожрет их, обглодав до костей. по-правде говоря, эйстейн часто ловит себя на забавной мысли — он бы не против отдать душу мертвяку пелле.       если ему она, конечно, понадобится, если потребуется. он вырвет её из собственной груди и подаст, становясь на одно колено.       кстати, евронимус, великий и ужасный — становится на колени. около дивана, на котором, раскрывшись, мирно спит его самое эксцентричное самоуничтожение, без своей  поглощающей оболочки из греха.       взгляд цепляется за руки, реки синеватых вен по ним, белые и розоватые полоски шрамов. те, что побольше — даже можно легко ощутить, что ошет и попытается. кончиками пальцев стекает вдоль предплечья, боязливо оглаживая кожу.       чувствует как свежие, так и совсем старые шрамы и ранки, описывает их пальцами и создает график, который неизменно пускается вниз, никогда не заканчиваясь и не соприкасаясь с осями.       евро стремится на дно, но так его и не достигает.       у ингве кожа не теплая — нагретая. нагретая норвежским солнцем, как не иронично. хотя, сама смерть в лице ангела всегда была холоднее даже пятидесяти градусного мороза. нет, жидкого азота.       евронимусу лезут в голову разные мысли при виде объемных корок ран. типа того, что они похожи на плосковершинные горы, или что пелле правда мог умереть от этого. и может. то есть, правда, не понарошку.       и хотя он называет себя мертвецом, говорит, что человеком не является, но все же знают, что это не так?       но ошету, честно, доставляет, когда со шведом соглашаются. ему доставляет соглашаться, он просек эту схему очень четко. «вау, выглядишь как будто из могилы вылез» щелк. улыбка. да. это нужная последовательность действий, запрограммированный код. льстиво говорить пелле то, что он хочет слышать, постепенно вымывая из птичьих костей ненависть. и о подлости такой манипулятивности никто не скажет, во-первых потому что всем плевать, во-вторых потому что она им обоим выгодна.       пер под теплотой утреннего солнышка, на мягком диване, совершенно безобидно посапывает, прямо как настоящий, даже не догадываясь о том, кто и с каким удобоварением ласкает его руки. сжимает запястье кольцом пальцев и чувствует пульс.       он вспоминает, что когда олин ощущает свой пульс, около глаз появляются морщинки. отрицание.       но для евро это лишь ещё один знак, что пер не задохнулся во сне во время очередного приступа. разве они не кончились в детстве?       недолго думая, эйстейн опускается. мягко-мягко, со всей неописуемой аккуратностью, целует выпирающую из-под кожи артерию. и это касание как много тысяч передозировок в секунду.       вскидывает взгляд, убеждаясь, что не разбудил, и повторяет. сидя на коленях и гладя запястье большим пальцем, целует предплечье. целует руки. искусанными губами водит по ранам — давай я заберу твою боль. твое сердце выглядит как мое лицо, пелле.       мягкие поцелуи сменяются размашистыми, он постепенно теряет страх, не в силах совладать с собой. сколько сейчас времени? он не знает. он проснулся будто в другом часовом поясе, в другом времени. мог ли он проснуться другим человеком?       человеком, которому не чужды такие субтильные жесты. он не знает, насколько далеко зашел, но знает, что оставил десятки поцелуев на ладонях. сухих и с трескающейся кожей, теплых. на исцарапанных запястьях, почти достиг поцелуем кости сгиба локтя.       как раз там он задержался надолго, поднимаясь вплоть до опустившегося края майки, до самого плеча, распробывая солоноватый вкус, попадающий на язык.       он не догадывался, как долго это делал, пока не увидел вздрагивание ресниц и открытые глаза. вот тут он встретился с трупным взглядом один на один, с его личной борьбой. он уверен, что когда умрет, будет жить в этом промежутке времени. нет, в другом. в том, что был пару секунд назад.

— что ты делаешь?

      пелле хрипит, но не как нужно, а по-человечески. хриплым утренним тоном и тембром, затрагивая самые тонкие струнки души евро. если она у него, конечно, есть.       он замирает прямо у кожи, когда чувствует другую руку на своей макушке. немного управляюще, но беззлобно. чужая кисть намеренно касается боковой стороны шеи, и сонный пелле опускается носом в макушку ошета. неприятно быть замеченным. неловко быть замеченным.

— знаешь, о чем я часто думал?

      этот парень явно под гипнозом, думает ошет, когда исцелованная рука тянется к подлокотнику, зарываясь пальцами в трещину. немого дерганные и резкие движения, но он точно знает, что достает из обивки — небольшой карманный ножик.       ах, это же тот, которым он спустя отрезок времени попытается себя убить.

ах да, этого же ещё не предусматривает история. так о чем речь?

      нож кладет в другую руку, снимая её с темечка ошета.       как бы он не боялся странностей ингве, он их намеренно провоцирует. иногда — чтобы развлечь толпу в должной мере, — буквально подает ему нож на концертах. иногда — лишь потому что наслаждается каждым перформансом, даже когда он вот такой, буквально диванный.       стряхивает хлопья обивки с ножа и прислоняет его к шее евро, заставляя сглотнуть. кадык характерно дергается, неприятно чиркая о лезвие. он подумал, что может так содрать кожу. он только подумал.       раскрывает рот, набирая воздух, чтобы что-то сказать — не получается.       пылинки летают нимбом вокруг архангела с подбитыми глазами и растрепанными пшеничными волосами. пелле как будто ложный пророк.       пару секунд давит на горло. вот-вот и резанет, но эйстейн податливо не дергается. никогда не стоит дергаться, когда тебя могут прирезать от любого движения. а ошет верит — могут. пелле может. и пелле тоже верит.       но рука разворачивается, ведя на собственный влажный сгиб локтя напротив. евро блаженно выдыхает. только что ему жизнь показалась каплю важнее.

— выставь язык и прислони прямо к коже.

      без какого-то стеснения евро слушается. не хочется ножа на горле. не хочется шеи, распоротой от уха до уха.

— не двигайся.

      пер гораздо резче вдавливает лезвие в собственную кожу, делая рывок в сторону, позволяя сиюминутно выступить паре капель крови. сжимает и разжимает кулак, загнанно дышит. капля течет прямо на язык, доброе утро. артхаус.       пелле — единственный парень, кровь которого пахнет лесным орехом. тем самым, горьким, попавшимся среди масляных и свежих. а этот немного подсох и почернел, а на вкус — ядовитый. мертвец на вкус ядовитый. но этот вкус распространяется по всему небу.       его кровь и правда как у мертвеца. или евро действительно поверил в то, что неживой друг правда является неживым? сказать честно, сложно не поверить.       ошет судорожно сжимает ткань собственных джинс, несколько секунд задерживаясь и молча ловя капли на язык, затем — поднимается прямо к небольшому порезу, ведя языком и размазывая полоску кровавой слюны. а как только оказывается у ранки, целует её. мягко-мягко, так что пелле снова гладит его по голове. утешает или хвалит, или просто пытается получить контроль? не особо ясно.       но ему нравится, как мило затянуло в трясину евро, раз кровавые сгустки он с удовольствием глотает. получает поцелуй в темечко.       если бы у евро была раковая опухоль, он бы назвал её пер ингве олин. ах, пер ингве. даже сейчас как взрывающаяся звезда.       отстраняясь от ласки, он вынимает руку. так же деликатно, как всегда. не меняется в лице и не отстраняется целиком, сегодня евро не так легко прочитать эти эмоции, система дала сбой. это не привычное отстранение, какое-то другое. как будто вынужденное.

— всё нормально?

— ага.

      ебаный короткий ответ, не говорящий ничего. не говорящий и близко к «достаточно», у ошета на языке железно-горький вкус, соленый и странный, и там же крутятся вопросы. в первую очередь, кстати, к самому себе.

щелк, новый цикл. умереть и родиться заново, и всё ладно.