гайд по идеальному самоубийству.

добро пожаловать в культ солнца. ваше первое задание в качестве посвящения в клуб: само жертвоприношение.

***

      на протяжении месяца мертвец запирается в ванной, на протяжении месяца евро находит в раковине клочки пшеничных волос. ингве стало настолько плохо (ака похуй), что не хватает сил их убирать. выбрасывать, смывать, что угодно — слишком сложно.       пелле просто возвращается в комнату и запирается уже в ней, сворачиваясь на матрасе в позу эмбриона. иногда и не сворачиваясь. иногда и не на матрасе.       у него пропали ощущения пространства и времени и, возможно, пер настолько отключен от р̷̩̎ё̵̛͚̙́а̵̻̻͊льн̷͔͚͌о̶̡̟̉̓с̷͉̬͂͒т̶͔͙̍͑и, что скоро действительно начнет верить в теорию о трех слонах и черепахе, если, конечно, останутся силы во что-то верить.       кто-то верит в себя, например евро. кто-то верит в бога. кто-то верит в сатану. кто-то вроде нас верит в новый каталог икеи, в новый журнал плейбой. кто-то верит в джорджа буша, в работоспособность таблеток для похудения и возможность получить универсальную безопасную среду без преступлений и жестокости.       кто-то верит в то, что скрижали джорджии простоят дольше человечества. кто-то верит в глобальное потепление. в скидки в волмарт на выходных. кто-то верит в свои блядские черные конверсы и зарождающийся гранж.       пелле верит в норвежский блэк метал. он не молится на полочку с замысловатым названием, высотой в девяносто сантиметров прямо у кровати. пелле молится максимум сатане, если вообще молится. кстати, разве сатанизм по лавею предполагает молитвы? о нет, сатана не реален, сатана сидит в каждом из нас.       это некая материя, олицетворение всего темного в человеке, исключительно описательная фигура, это ничего не означает в сути.       в чем, кстати, суть этой инфы? а суть её в том, что нет универсальной веры. и у пелле тоже. нет веры.       пелле верит в смерть и срезает клоки волос.

я — всё темное, что есть в определенно выбранном случайным образом человеке.

      эйстейн наблюдает за его угасающим силуэтом. иногда, наверное с самого утра, он стоит на кухне, движимый, кажется, разве что потоками северного ветра из открытой форточки. синяки под глазами описывают знак бесконечности. в них, кажется, пер хранит две тысячи норвежских крон на свои похороны. может чуть меньше, да, ему точно хватит тысячи, которые он потратит на нож и патроны. да ладно, нет конечно. он уже потратил. внутри мертвеца варится напалм.       евро держит его за плечи, и, сказать честно, последние минуты две пелле понятия не имеет, что ему говорили.

— ты меня слушаешь?

— нет.

      он даже не попытается соврать. хотя, это было бы и так бесполезно. смотрит совершенно пусто и апатично, а руки с плеч так и хочется сбросить, как что-то тяжелое, невыносимое, неприятное. кажется, евро и дальше что-то говорит. с ноткой ярости, щепоткой волнения и заботливости.       что-то про заболевание. какое заболевание? пелле старается выхватить хоть слово из монолога, но на глазах мутная пелена. надо постричь волосы. прямо сейчас. надо скинуть руки. тяжело. скинуть руки. эйстейн, неприятно. убери руки. тяжело.

— тогда держись на ногах нормально.

— я держусь нормально.

      в голосе ничего, абсолютное многократное ничего, гремучая смесь пустоты с легкостью. обморожение всего сознания. корка льда. на лице капли холодного пота.

— ты не ел неделю.

— неделю?

      прошло же пару дней без еды, разве нет? нет, может он просто не позавтракал?       бардак. в голове бардак. черная плесень в голове. отсутствие чего-либо.       он сам не понял, как размяк, темнота в глазах и крутящий живот. не понял, почему очнулся на диване, с охладевшими руками и синеватыми губами. и дома никого. снова пустота.       она повсюду, проникла ему в волосы, под язык, в подкорку. что говорил евро? о чем говорил евро? воспаленное сознание тщетно пытается собрать картину последнего разговора. получается ужасно. не получается.       он лезет под подушку и обнаруживает чужую футболку с кисловатым запахом пота, дрожащими руками натягивает её и протирает нить слюны с щеки.       садится на диван и пялится в пол. нужно отрезать волосы. компульсия. как он оказался в ванной?       держа ножницы в руке и осыпая солнечные лучи в эмалированный поддон. напротив в зеркале труп с красноватыми глазами, и зубами, пожелтевшими от долгого отсутствия нормальной гигиены. отросшие белесые ногти, зажившие раны на руках. он воодушевлен.       ему больше, кажется, ничего не надо. он дышит на зеркало, и не остается напаренного пятнышка на стекле, — он умер?       смотрит на сухие ладони в мозолях, на выпуклые молочные полоски по рукам.       молочные, как молоко дамы с раком груди. потому что с молоком течет кровь. может у пелле рак груди? может он умер от него?       прощупывает собственные скулы, лезет пальцами в рот, думает, что найдет гнилые зубы или вытащит один. ничего не происходит, он всё ещё жив. очень сложно.       волосы у сеточки в раковине — лучики из окна в пять утра летом. солнце запуталось в волосах и повесилось на образовавшейся петле. больше он не резал волосы, теперь он вырывал их с корнем. те торчат между бледных пальцев тонкими нитями, напоминающими слюну. рвет с тихим звуком, без боли, как из сухого скальпа мертвеца. он пытается спасти солнце. не получается.       у шведа в волосах сдохло солнце и вся солнечная система вместе взятая.       евро всё чаще смотрит на волосы и не видит того, чтобы длина менялась. он её наверняка запомнил, он не мог ошибаться, всё такой же длины пряди, иногда спутанные, иногда мокрые. его волосы пахнут сыростью и землей, а пелле пахнет подвальной пылью.       пелле принял решение, он воодушевлен, избавляется от страха. он близок к триумфу, и поэтому умиротворенно улыбается. это должно было случится. именно так, именно сейчас. но не здесь, нет, не здесь.

***

— фу, блять, теплое пиво.

      евро сплевывает только отпитый глоток хмельного напитка в окно. брызги с мелким грохотом приземляются.       лицо кривится пару секунд, и он облизывает губы, вновь распробывая. нет, нихуя не поменялось, как не ожидаемо. холодно. неприятно холодно, хочется укрыться. почему так холодно? так и должно быть, наверное.       ошета не особо волнуют эти правила про алкоголь за рулем. тем более, он едет в красный домик, а по пути в такое место не грех разбиться насмерть. более идеального исхода он в этом не видит. не получается насмерть. жаль. нужно выбрать иной способ.       машину наполняет хаотическая мелодия, где не дай дьявол будет отличима гитара от барабанов. ошет ведет спокойно, он не думает о беспорядке, и всё в его голове давным давно разложено по полочкам.       йорн звонил недавно, кажется. нет, не кажется, так и есть. эйстейн перезвонит позже, после встречи с пелле, ничего страшного. ничего страшного. багровые стены, запертая дверь, да блять. багровые стены, полная тишина.       ошет в ярости, какой мудак запер дверь и не предупредил? или хотя бы не оставил ключи? возможно это вина йорна, поэтому он звонил? возможно пер закрылся? о да, гребанный ингве. гребанный придурок.       из-за этого гребанного придурка пришлось лезть через окно, отряхивается и уже начинает свою лекцию о том, что так делать не положено, и вообще-то неприлично, дверь, вообще-то, по стуку надо открывать.       открывать было некому. было бы кому, если бы руки работали, но в приоткрытом черепе колосится вой, воздух разгоняет тепло, кислородная маска не помогла, самолет разбился. пер разбился.       стены расписаны пятнами. бордовая муть гениальности изнутри. пелле изнутри.       пятно на ковре расползается в сторону окна, чтобы поглотить ошета, ноги подкашиваются. пот густеет на затылке, мороз. холодно, почему так холодно?

— блять, это было мое ружье.

      хотелось бы сказать, что это был мой джетен. он никогда твоим не был. да? он был готов стать моим. только ты так думаешь. разве? кто угодно мог бы стать моим, он тем более. я так люблю его, черт, так люблю. я люблю его волосы. правда любишь, да, правда любишь? почему тогда не попытался это остановить? почему ты сделал это, евро? нет, стоп, почему ты сделал это, пелле? мой дорогой джетен, мой дорогой.       багровые стены, полная тишина.       ошет опускается на колени у тела обмякшего, тело распороло собственный небосвод. все мысли наружу, больше нечего скрывать. серая жидкость и красная кровь, пахнущая горьким грецким орехом. волосы слипаются от мозговой жидкости, солнечные волосы.       евронимус без толики отвращения (скорее с упоением) касается затылка, щупая мягкие клочки. клочки.       остается приподнять занавес и увидеть, что же делал ингве последний месяц. от некоторых пучков одни пеньки. он никогда не срезал всю длину, никогда не резал напоказ. он рубил случайным образом выбранные кусочки, так, чтобы не видел никто. никто же не видел, так ведь? значит у него получилось.       вот, в чем было дело.       короткие и торчащие куски поддаются рукам, когда нежные ладони гладят уцелевший участок деформированной черепной коробки. прекрасно. ужасно. ужасно.

круговая трасса ознаменовала свое окончание. щелк.

— убей меня.

— подожди, здесь?

— да, просто застрели меня. помоги, блять, пожалуйста, евро, мне очень холодно.

      ручьи алой мути растекаются по костлявым запястьям и остаются яркими лужами на обивке матраса.       швед обнадеженно обращается всем своим я и взывает к помощи. нужно прекратить боль. он может помочь, просто прекратить боль.

— евро, мне холодно.

      холодно. неприятно холодно, хочется укрыться. почему так холодно? так и должно быть, наверное.

— хорошо, пелле, я помогу тебе.

      евро не соврет, стискивает зубы и палец дрожащий стекает на курок. он в полной готовности чтобы издать щелчок. и щелчок происходит.       ангел слышит грохот, разрывающий барабанные перепонки. удовлетворение, наконец-то. на щеку приземляется капля. удовлетворение. брызги с мелким грохотом приземляются.

щ̵̢̢̧̭̱̹͉̖͍͖͑̿̽̄̅̒̈́̉̔̋̓̐̈́͛е̴̨̖͈͚͙̭͎̎̓͊́̇̎̇̃̈́̔̿͝͝л̵̧̡̣̩̺̥̻͇̗̥̲͓̒͆̔̈̽͒̎͂̓̕͠͠к̶̛͓̖͔̃̎̾͂͛̏͋̔̑̇̾̈́̀́̏̒ͅ.̴̨̨̲͔͇̥̹͉̯̱̹̬͔̯͕͖̤͓̈͊̈́̒̾͐́̊͘͠ ̴̡̪̯̭̲͙͈͙͔̬̻͉͆̀̈́́͆̂̀̈́͗̇̔͌͛̏̕̚н̶̼͌̎̽̀́̅̈̅̃͑͌͑̂͂̔̽͑ӧ̶̖̤͙́̽в̷̡̧̳̤̠̥͓̠̣͊̀͋͗̌͛̊́̉̑͗̇̓̀̋͘̕̚͘͝ы̶̨̤͍͔͖̹̱͈̫̙̠͍̳̩̟̮̠͊̒͒̆̉́̑̍̎̿̌͌͐̍͘й̴̢̨̢̛̜͎͙̤̘̱̤̙̱͈͔̮̼̲̒͋͑͋͂̒̑̐̾̈͝ ̶̧̛͍̻̞̭̫̱̙̝͓̯̹̌͛̈́̔̍̋̂ц̶̛͓̗̻͕̱̙̋͛̎̉̎̀̃̂̽̾̆̋̚͝и̷̠͔̥̮̬͍͈͉̰̘̹̯̟̻̣̭̩̍̀́̆̽̀͒̈̈́̎̂̏͘ͅк̷̢̫̎̊̆͗̆̈́л̵̢̨̰̙̪͚̻̳̘͙͍̹̙̪͚͈̼̞͉͖͛͗͑͝.̶̨̧̨̖͔̪̝͓̭̉̍̾̊͒̄̂̍͝͠

      одиночество — прекрасный плод для создания искусства. пер создает искусство, вымазывая своим внутренним миром листы бумаги (говоря о текстах) и всю комнату (говоря о собственном жертвоприношении). темное дерево на полу впитывает всё без остатка. слишком долго.       дыхание надрывистое и загнанное, швед тихо хнычет от того, как тянется время сквозь скрипучую боль. эта боль его, и он не хочет отстраняться от неё. он правда хочет прочувствовать её целиком, только, сказать честно, лучше он побыстрее отправится в мир иной, нежели будет удовлетворять себя агонией в этом моменте всю последующую вечность.       не получается насмерть. жаль. нужно выбрать иной способ.       брызги с мелким грохотом приземляются, когда ингве приходится привстать и переместиться на кровать с ружьём.

а впереди?

      пальцы, нажимающие на курок. тянуться неудобно, спина затекает. не переживай, оно того стоит.       полное расслабление каждой мышцы и растворение в пространстве. он видит белый свет. или голубой свет? не понятно до конца. кажется, каждая его клеточка испускает сияние, и мурашки пробегаются по бренной плоти. нет, конечно этого не происходит, он же мертв.       ничего страшного. больше не будет радости и грусти, не будет любви и восторга, не будет воодушевления, но это не страшно, ведь страха — тоже не будет. вспениваются стены и деревянный пол от резкого всплеска жидкости на поверхность.

под поверхностью — олин. над ней — ошет.

***

— блять, что я наделал.

      ружье выпадает из рук. цикл не кончается по щелчку. он только повторяется. квантовое бессмертие. холодный кафель. полевые цветы. присутствие счастья.

после смерти нет покоя.

щелк.

к̴̭̳͔̤̬͓̼̘͍͌͂̐̄͜͠͝о̵̗͔̜̺̘̠̒̇͊̏̀͂̋͒̔̆ͅн̵̛̟̮͓̺͙͇͙̹̝̬̯͙̈́̔̾̿͒̐̆̓̈̾̓̕ͅе̶̛̘͈̺͕̼͆̏̇̈́̋͗̾̚ц̷̃̿̆̓͆̏̈́͜ ̸̼̥̘̘̯͐̒́̿ц̸̨̤̲̓̿̇̽͂̈́̅͐͘̚и̶̡͕̻̤͇̘̱̭͈́͊̋͐͊͛ͅк̵̡̧̱̟͓̤̺̦̞̱̪̹̪̝̉̅͝л̴͈͉̘͔̻̲̟̞͇̱̆а̷͍̥͙̏̀̒̋̎̓̎́̿̄̾̈́.̵̡̢͚̤͔̳͚̘͎̠̖̊̒̄̇̚ͅ ̵̰̮̫̻͗́̆̂̆͋̐̒̇͊

в̷̙̎̍̒̈́̽͒̒̔͆̍ ̸̛̼̥̻͇͈̘̰͖̬͇͍̝̞́̀̓͋͑̉̈́̊͘э̷̢̛͍̼̟̲̥͖͍̝̗̙̉̓͒̓̉̌̐̑̽̏̎ͅт̵̡̗̙̪̻̞͖̲̣̝̣̣̦̥̕͜͠о̵̡̮̼̝̩̎̄̍͂̂̏т̸̡͔̺̳͓̣̲̇̓̽͛͋͋͐̎͘̕̚͝ ̴̡̳̲͇̬̪̱̦̜̼͖̾̌̓͗̂̂̀̎̑͌͌͜͜р̴̞͙͙̣͈̘̹̮̙́̓̉̒͐̌̇̍̃̄а̴̧̨͇̼̫̹̫̩̫͕̖̙̹̼͌͛̀̿̈́̈̔̉̃̿͗̅̚̚͜͠з̴̢̦̻̦̘̭̆̄̅͌̽͐͠ͅ ̶̦̹͔̺̘̰̞̮̚т̵̮̤̭̝͑̍͑͋̕͜͜о̴̡̺̺̰̼͍͖̲̮̞̬̩͉̖͐̈̊ч̷̬͖̹͍̯̭̏̾͒̊̀͐́̾̕͘͝н̶̣̍́́̅̉̅͑͜͝о̴̠̠̜͕̼̺̺̫̯̲̹̮̺́̀͆̈̌̚ͅ ̷̤̲̖̫̗̯̙̟̲͔̠̳͉̀͜͜ќ̴̧̜̪̈́͂̑̀͋͒̂̿̄͋͊̕̕͠о̸̡̳̝̟̯̟̠͙͚̌̽̔̽̌̓̈́̎̔̆̊͛͘͜͠н̵̯̙̖͍͍̥̤͓̏̾͌͊е̶͕̅̑̃̚̚ц̵̛͎̮̈́̀̔̈́̂̈́̇͜.̶̡̛̖̺̦͔̦͙͚͚͖̲̬͇̜̄̉͛̿͒͌́̇̔̈́̑̑

полноразмерный и настоящий. или чего-то не хватает?

он умер. и это закончилось.

и он проснулся там, где спал всегда.

сладких снов, ангел.