Точка невозврата

1922 год. Сеул.

— Федька! — хриплый окрик раздался с низкого крыльца. Скосив глаза, Фёдор, статный высокий парень лишь повел плечами, и продолжал месить ногами глину посреди двора. На крыльце наспех сколоченного из всего, что можно было для этой цели приспособить, барака сидел довольно крепкий ещё старик. Если бы это имело здесь, в корейской столице, какое-то значение, то дед был из казаков, о чем говорил его седой, спущенный на правый глаз кудрявый чуб, и шашка, болтавшаяся на поясе. На голове красовалась довольно потрёпанная форменная фуражка. Вытянув одну ногу, дед курил самокрутку, наблюдая за процессом превращения глины в саман, которым надлежало обмазать дырявые стены барака перед надвигающейся осенью. Второй ноги у старика не было, и к правому колену крепился деревянный костыль. Дед плюнул на землю коричневой табачной слюной, и снова крикнул: — Федька, мать твою растудыть! Фёдор, в подкатанных выше колена портках, наконец, прекратил топтаться в глиняной луже, и повернулся к крыльцу. — Ну, чего тебе, дядька Кондрат? — Уставшим не от работы, а от назойливости старого казака голосом спросил он, уперев руки в бока. — Дык, ить, не так месишь-то, грю тебе… — Вставай да сам меси, раз не так… — Фёдор насупился, бросив исподлобья недовольный взгляд. — А ты не серчай, милОй… Ишь, набычился ужо… — дед плюнул на цигарку, и, заложив окурок за ухо, стал показывать Фёдору руками, как же было бы правильно обращаться с глиной, поясняя: — Ты её жестче, да чаще топчи, а то эдак мы и до зимы не управимся… — Ты бы меньше под руку тявкал, быстрее бы и было… — Фёдор опустился на низкую скамеечку, стоявшую у границы глиняного озерца, в котором топтался. — Дык, ить… Я ж как лучше тебе говорю. Знаю, как правильно. У нас на Кубани, почитай кажна хата ентим дерьмом мазана. А оно и хорошо — зимой-то тЁпло, а летом прохлада. Кабыть были тут кирпичи да брёвна — другой и разговор был бы. Дед вошёл в раж, и голос его становился громче; он размахивал руками, думая, что так кажется более убедительным. — Да понимаю я, дядька Кондрат. Откуда тут взяться кирпичам и брёвнам? А глина — она везде есть. Беднота из неё все что хошь слепить может. — Фёдор сидел на скамеечке, положив руки на колени, и поддерживал старика в разговоре, решив дать себе короткий отдых. — И то верно. Беднота мы и есть теперь… Хучь я и казак потомственный, Георгий,* вон, на груди болтается. Да и ты щи не лаптем хлебал, поди… — Кондрат снова свернул папироску, щедро насыпав на бумажку из кисета, который достал из кармана широких штанов. — Шутейное ли дело - у самого Адмирала полком водил… Башковитый ты, видать, Федька, а? — Кондрат воззрился на парня. — Был бы умный, - не сидел бы тут, — Фёдор опустил голову, и с досадой плюнул в глиняную кашу под ногами. — Ты енто брось, Фёдор… Хватит ужо себя корить да убиваться. Не виноватый ты. Время такое было… — Голос старика звучал жёстко, как будто молоток вбивал гвозди. — Али тебе в сугробе у Кана* лучше было замёрзнуть? Аль от тифа сгореть, как сестрице твоей, Ариаднушке? Царствие ей небесное… — Сложив пальцы правой руки щепотью, дед размашисто перекрестился. — Сколько народу-то полегло по всей Сибири-матушке, пока сюда добрались. Не гневи бога, Фёдор! Живой вышел из мясорубки такой, слава те, Господи! Рад будь, да благодари ежечасно! — Старый казак снова распалялся, забыв про свою самокрутку, почти истлевшую в его руке. С каждым словом старика лицо Фёдора мрачнело. Он молча смотрел в серо-коричневую массу, в которую были погружены его босые ноги. Мысли о том, в чём увещевал его сейчас Кондрат, ни на минуту не покидали парня с тех пор, как многотысячная армия Адмирала Колчака стала терять свои позиции весной 1919 года. Это масштабное отступление вылилось в изнурительный и убийственный поход через всю Сибирь. Для большинства он стал последним. Из почти 150 тысяч сколько их осталось? Тысяч 20-30? И те израненные, больные, голодные. Долгий это был путь. Очень долгий. А когда стало известно о гибели Адмирала, многие осознали — обратно хода нет. И продолжали медленно продвигаться вперёд, оставляя за собой сотни наспех выдолбленных в мёрзлой земле безымянных могил… В Иркутске Фёдор забрал старшую сестру, Ариадну, единственного родного человека, который у него остался. Всего на пару лет старше Фёдора, Ариадна уже побывала замужем, но овдовела, не успев познать всех радостей семейной жизни. Муж её, блестящий офицер, был расстрелян красными. Племянников у Фёдора не было. Ариадна сама приняла решение уходить с братом дальше, через Байкал, в Читу…а там уж видно будет. И вот… он, Фёдор, здесь, в Сеуле. Ариадна же заболела тифом на судне, перевозящем их из Владивостока, и покоится теперь на дне морском… Ох, и красавицей же была сестрица! Полная противоположность рослому и светловолосому Фёдору — невысокая, тоненькая, с длинной косой цвета воронова крыла. Прямой, слегка вздёрнутый нос и красиво очерченные полные губы, обнажавшие в улыбке ряд белоснежных зубов… И огромные серые глаза, смотревшие прямо в душу. Пожалуй, только по глазам и можно было признать в них брата и сестру. При воспоминаниях о сестре у Фёдора наворачивались слёзы. Вот и сейчас, быстро смахнув их рукой, чтобы дед не увидел его слабости, парень поднялся, и вновь принялся мять ногами глину. Такой образ Ариадны — красивой, улыбающейся, хотел он воскрешать в памяти, но виделась она исхудавшей, с алыми пятнами на щеках, когда металась и бредила в горячке. Ненадолго придя в себя, Ариадна указала взглядом на большую торбу, которая была с ней с самого Иркутска, и прохрипела: — Всё твоё теперь, Федюшка. Денег стоит немалых. Приданое моё, что по женской линии в нашем роду передаётся. Сбереги. Дочери передай. Или распорядись достойно. — Дыхание её сбилось, и она откинулась на подушку, сделанную Фёдором из своей шинели. Придерживая голову сестры, он поднёс к её губам, растрескавшимся от жара до крови, жестянку с водой. Отпив глоток, Ариадна взглянула на брата с благодарностью, и закрыла глаза. Фёдор уже хотел было тихо выйти из каюты, думая, что сестра уснула, но свистящий шёпот заставил парня склониться к самым её губам: — Не показывала я тебе… Не говорила, Феденька. Думала — вот на место прибудем, и порадую… Да видно, не успею. Бумага там на тебя… Ариадна вновь замолчала, и через час тихо отошла… Фёдор же открыл мешок сестры лишь неделю спустя, сойдя на корейский берег с десятками других, таких же растерянных и не ведающих ничего о своей ближайшей судьбе людей… Мечтая прекратить это бесконечное движение, и задержаться, наконец, в одном месте хоть на месяц-другой, Фёдор, а вместе с ним и ещё десятка два мужчин и женщин остались на этой земле. Русская флотилия ушла без них, переправляя других несчастных, кого — к берегам Японии, кого — в Китай, а кто-то отважился плыть ещё дальше, осев в Латинской Америке… В довольно увесистой, тёмного дерева шкатулке Фёдор обнаружил Желанную грамоту о воинском дворянстве на своё имя; с десяток золотых колец, украшенных рубинами и сапфирами, массивный золотой же браслет с затейливым плетением, и два мешочка чёрного бархата: один с жемчугом, другой — с пятью довольно крупными бриллиантами. Завёрнутые в чистые тряпицы, лежали на дне торбы костяные гребни, также украшенные каменьями, и зеркало с ручкой, вставленное в серебряную тяжёлую оправу, увитую изумительной красоты узором. Вздохнув, Фёдор убрал бумагу на самое дно шкатулки, сложив пополам; взял пару колец и отправился на поиски провизии. Началась новая жизнь. Она была не плохой, и не хорошей. Просто жизнь, идущая своим чередом. Ценилась она в первую очередь за то, что была спокойной. Их было 23: пятеро жили с жёнами; три бабы, чьи мужья сгинули, не пережив тяжёлого пути; дед Кондрат - самый старший из всех, и девять мужчин примерно одного возраста,включая Фёдора — молодые, одинокие, мечтавшие как можно скорее просто начать жить. Корейская земля приняла их настороженно, но спокойно, без видимой враждебности. Возведя один большой общий барак, всем миром принялись за часовенку. И, хоть батюшки среди них не было, но молиться и соблюдать привычные с детства ритуалы требовала русская душа. Это немногим позже их навестили обитатели русской миссии, живущие здесь, в Сеуле, не один десяток лет. Безвозмездная помощь этой немногочисленной миссии буквально спасла их, особенно в первый год жизни в незнакомой стране. Готовили во дворе, на костре, собирая похлёбку из того, у кого что имелось. Потом, устроив общее собрание, определили свои правила и законы, выделив первостепенную задачу — как можно быстрее выучить язык. Их община не могла существовать автономно, поэтому нужно было вливаться и приспосабливаться к местным нравам, людям, порядкам. Убедившись, что вновь прибывшие русские безобидны, корейцы, что посмелее, стали приходить с визитами, непрерывно кланяясь, и оставляя то мешочек риса, то курицу или яйца, муку, не требуя за это платы. Так они и выжили. Фёдор и ещё трое парней нашли неподалёку школу, и несколько раз в неделю приходили слушать уроки, сидя на полу с ребятишками, и повторяя за учителем вслух звуки и слова, осваивая письмо. Первый их визит вызвал неподдельный страх ребятни, но набитые сладостями и быстро пустевшие карманы русских растопили лёд. Детвора с любопытством разглядывала здоровенных, похожих один на другого как две капли воды, русских, с опаской трогая их одежду, а кто посмелее — касались светлых волос, невиданных ранее. Фёдору, равно как и остальным, все корейцы тоже казались на одно лицо. Только через неделю-другую, когда глаза свыклись, он удивился, насколько это первое впечатление оказалось обманчивым. Ничуть не одинаковые, каждое лицо со своими особенностями, которые Фёдор, тайком наблюдая, частенько зарисовывал себе в пухлый альбом, обёрнутый воловьей кожей. Рисовал он и улицы, дома, диковинные храмы, уходя бродить по городу в одиночку. И много писал в своём альбоме, делясь с бумагой впечатлениями и мыслями о стране, их приютившей. Фёдор хорошо рисовал с детства, хоть нигде этому и не обучался, а после окончания земледельческого училища умел чертить, что было весьма кстати при постройке барака, часовни, а потом и бани, да и впоследствии сослужило ему добрую службу. Ребятня теперь часто прибегала к русской слободке, наблюдая из-за щелястого, наспех поставленного забора за всем, что происходит внутри. А слободка разрасталась, принимая к себе новых жителей, сходивших с борта русских кораблей чуть не каждую неделю, давая этим людям надежду на то, что жизнь их, так круто переменившаяся в одночасье, постепенно войдёт в привычное русло… — Федька, чтоб тебя! Оглох ты, что ли… — новый окрик Кондрата заставил Фёдора встрепенуться от своих мыслей о походе, сестре… — Да ну чего тебе опять, дядька Кондрат? — Чаго, чаго, — дед кашлянул, и уже более миролюбиво продолжил: — Ужо потрафил бы девке-то, а, Федька? Ить, почитай, кажын день прибегает… — Чего-о-о?! — Фёдор прекратил работу и изумлённо уставился на докучливого казака. — Да уж не прикидывайся, будто не приметил, — дед сделал глубокую затяжку, и закашлялся так, что Фёдор, выскочив из своего глиняного месива, бросился внутрь барака как был, с грязными ногами, и выбежал обратно с ковшом воды. Поднося ковш заходившемуся в приступе кашля Кондрату, парень с укором произнёс: — Завязывал бы ты с этой травой, дед. Табака, что ль, не хватает? Кондрат, выхлебав полковша, утёр рот и, отдышавшись, пригладил бороду: — Ента трава местная дух мне веселит, и тело облегчает… Ровно мне годков столько же, сколько и тебе, и нога моя всё ещё при мне, — дед постучал деревянным обрубком костыля по земле. — Опять же, заботы-тревоги все пропадают. Не разумеешь ты, Федька… — Да уж где мне… — Фёдор усмехнулся в пшеничные усы. — Одна беда — уж больно жрать хочется после неё. Есть там чего пожевать, Феденька? , — заискивающим голосом промолвил Кондрат, жалостливо глядя на Фёдора. Присев на крыльцо рядом с казаком, Фёдор ответил: — Так что с утра осталось, то и есть. Обед ещё Анисья не ставила… — Ооо-хо-хонюшки… — Кондрат тяжко вздохнул, снова огладил свою седую бороду, и наставительным тоном произнёс: — Я те дело говорю. Про девку-то. На тебя прибегает смотреть. Не на меня ж, козла старого… Я и заприметил, потому как сижу тут день-деньской. Присмотрись… Не вековать же тебе тут одному, коль остаться решил… Ишь, спряталась, — дед прищурился, и смотрел на забор, сквозь щели которого угадывалось чьё-то присутствие. — Авось, чего и срастётся у вас, а, Фёдор? — дед внимательно посмотрел на сидящего рядом парня, и, кряхтя, встал с крыльца, опираясь на столбик, который именно для него вбил сюда Фёдор. Из-за забора показалась черноволосая, гладко причёсанная голова. Любопытные глаза были устремлены на крыльцо. Но, увидев, что оба русских пристально смотрят в её сторону, голова быстро исчезла, и через дыры в заборе можно было увидеть, как девушка, одетая в корейское платье, стремительно удаляется. Через полгода Фёдор женился на Хэ Джин, а ещё через год у них появился сын, названный в честь отца Фёдора Матвеем…