Невозможно

      День идёт за днём. За окном зимнее солнце и сияющий в его лучах снег. Мимо проходят люди, спешащие по своим делам. Город всё также живёт бурной насыщенной жизнью. Эрик Циммерман же — нет. Его жизнь закончилась в тот момент, когда тело Лорда коснулось асфальта, окрасив его в алый цвет. Когда-то это был цвет их любви, теперь — цвет смерти. Когда-то он с обожанием вплетал его в свои мрачные тёмные картины, теперь не может даже смотреть на холст. В один миг бывший Курильщик потерял и любимого, и звание художника. Он мог бы сколько угодно злиться на золотоволосого за то, что тот так эгоистично бросил его. Возможно, от этого ему стало бы легче. Возможно, именно этого хотел прекрасный эльф, умоляя Сфинкса не рассказывать о своей смерти. Разве теперь узнаешь правду? Он не учёл лишь одного — что колясник успеет приехать и увидеть всё лично, после чего не спасла бы никакая ложь. Опоздал, чтобы предотвратить, но успел, чтобы навсегда запомнить. Жестокая шутка, Наружность, тебе не кажется?       Эрик живёт в доме отца, не в состоянии вернуться в родную квартиру. Все его вещи оттуда перевёз Сфинкс, который временно поселился в соседней комнате, слишком волнуясь за бывшего состайника. Войдя в жилище влюблённых в первый раз после трагедии, он чуть не задохнулся от злости, что возникла во время последней ссоры, и панического ужаса, который захлестнул художника после неё. Открытые окна и морозный воздух никак не смогли помочь. Прекрасно понимая, что хозяин никогда больше не появится на пороге, юноша предлагает продать квартиру и сам же этим занимается. То, что им, детям Дома, бросается в глаза, другие попросту не замечают, поэтому потенциальных покупателей, мечтающих приобрести квартиру известного художника, ещё и с кучей картин, которые автор не желает больше видеть, хватает для того, чтобы поднять цену в несколько раз. Утомительное занятие, но Сфинкс цепляется за него, потому что это помогает ненадолго забыться. Он не смог спасти Лорда, погибшего в океане боли, и не может спасти Курильщика, утопающего в ненависти к самому себе, от этого хочется выть волком. Ему невыносимо смотреть на убитого горем друга, но он всё равно остаётся рядом, позволяет плакать в плечо и слушает всё, что тот бормочет нетрезвым языком, поливая разбитое сердце алкоголем в надежде сбежать от чувства вины. Только алкоголь действует наоборот, осколки сердца вспыхивают губительным огнём и причиняют ещё больше боли, которая заполняет каждую клеточку тела. Ни разу в жизни он не пил столько, поэтому его быстро забирает в свои объятия царство Морфея, и ненадолго становится легче. Безрукий на утро говорит, что Эрик себя погубит, но тому без разницы. Он отчаянно жаждет умереть, разве лишняя бутылка алкоголя теперь имеет значение? Он бы и умер, оставшись наедине со своими мыслями. Однако отец и Сфинкс не выпускают его из поля зрения, сменяя друг друга. Колясник им благодарен, но упорно отказывается понимать, зачем они это делают. Словно сами не осознают, что без Лорда ему нет смысла жить. Как радоваться каждому новому дню, если он начинается с пустой постели и мысли о том, что его мир раздавил любимого человека, как крошечное насекомое? Гораздо проще уйти вслед за последним и глупо надеяться, что им удастся ещё встретиться. Так думал и эльфийский принц, а ему Циммерман верил безоговорочно. Он сказал, нужно подождать, значит, он будет ждать. Только вот чего? Вряд ли тот сможет возродиться из пепла, как феникс. Может быть, они найдут друг друга в следующей жизни, в иной версии Наружности, где не будет Дома и они пересекутся случайным образом, например, сцепившись колясками около входа в магазин. Есть ли смысл тогда продолжать жизнь эту, если дракон уже из неё ушёл? Они были так молоды… Так мало времени провели вместе… Что такое почти четыре года по сравнению с целой вечностью, которая, как он думал, им только предстояла?       Разбирая вещи из бывшей квартиры, юноша находит красную коробочку с кольцом, сделанным по его заказу. Он смотрит на сапфир, мерцающий в свете ламп, так похожий на родной цвет глаз золотоволосого, и рыдает, сотрясаясь всем телом. До годовщины оставалось ровно две недели, когда случилась ненавистная ссора, ставшая точкой невозврата. Через десять минут его, вновь уничтожающего себя морально, находит Сфинкс, удивлённо вскидывает брови при виде кольца и приносит из своей спальни точно такую же коробку, но тёмно-синего цвета. Эрик недоуменно берёт её в руки и раскрывает. С губ слетает вздох, а глаза снова наполняются слезами. На бархате лежит чёрное кольцо изумительной красоты. Оно кажется совсем простеньким, без вычурных узоров и миллиона драгоценных камней, совсем в стиле Лорда. Он придумал дизайн сам, это ощущается сразу же. Едва заняв место на безымянном пальце, украшение выглядит так, как будто было здесь всю жизнь. Так, как и должно быть.       — Я нашёл его, когда собирал вещи, но не был уверен, стоит ли отдавать тебе его сейчас. Извини.       — Ничего страшного, я понимаю, — Циммерман улыбается, ощущая неведомое тепло, разливающееся по пальцу. — Оно такое… удивительное.       — Ещё бы нет. Лорд притащил его из Леса. Единственное, что осталось у него родного, помимо тебя. Я боялся, что кольцо может тебе навредить, ведь ты наружный. Рад убедиться, что ошибся.       — Он уже тогда знал, что будет делать мне предложение? — Сфинкс кивает. — Я сейчас снова реветь начну. Он же просто невероятный. Был… И почему влюбился в меня…       — Ползи сюда, горе луковое, — юноша садится рядом и утешающе гладит по спине, пока колясник в который раз восхищается своей любовью, пряча слёзы в чужой рубашке.       Говорят, время лечит. Эрик считает, это подлая ложь, что дарит бессмысленную надежду наивным людям. Луна сменяет солнце, солнце — луну, и так бесконечно по кругу, но легче ему не становится. Он всё также встречает золотоволосого во снах, где тот, с аккуратными эльфийскими ушками и короной из кленовых листьев, встревоженно произносит: «Кто ты? Почему я не могу найти тебя?» Курильщик пытается ответить, но с губ не слетает ни звука, и он одаривает возлюбленного лишь печальной улыбкой. Он ненавидит эти сны, но без них уже, кажется, не выживет. Пускай Лорд в них другой, но живой, совсем близко, хотя и призрачной тенью, точно такой же, как и он сам. От этого сердце сжимает в тиски тоски всё сильнее. После его слов изумлённый Сфинкс рассказывает об Изнанке, поражаясь, как юноши могут проходить друг другу через тонкую грань между мирами. Он сам видел подобным образом Слепого лишь раз, и то вожак сказал, что подобные действия требуют поразительных затрат сил и доступны далеко не каждому. Циммерман всё также просыпается в холодной пустой кровати в полном одиночестве. За миг до пробуждения его охватывает мимолетное ощущение, как будто он откроет глаза и Лорд будет лежать рядом, прижимая его к своей груди и морщась от лучей солнца, пробивающихся через шторы. Он ненавидит эти чувства даже сильнее сновидений, потому что они каждое утро пронзают кровоточащие раны на душе стальным клинком, не позволяя им затягиваться. Колясник возвращается к курению, возлагая на него такие же надежды, как и на алкоголь, но и оно не помогает. С начала отношений с драконом он курил исключительно его сигареты, поэтому и сейчас запах родного табака навевает мысли о их горьких поцелуях в стенах Дома, о побегах с уроков на тайные свидания, о первом сексе в тесной кабинке учительского туалета и бесконечных засосах, которыми Лорд с упоением безумца украшал его шею в качестве знака занятости. Последнее, конечно, было вовсе необязательно: все и так прекрасно знали, почему единственный крестник Сфинкса пропах чужими сигаретами и кто причина его вечно опухших и красных губ. Впервые после выпуска Курильщик вспоминает Дом и чувствует себя действительно его частью. Попади он туда сейчас, пожалуй, стал бы лучшим другом Табаки. К боли от утраты прибавляется тоска по прежним временам и осознание собственной глупости. Он просит безрукого состайника отвезти его к тому, что осталось от их бедного приюта.       — Ну привет, Дом-загадка, которую я так и не смог разгадать, — невесело хмыкает Эрик. — Помнишь меня?       Ответа он, конечно, не услышит, но ответ ему и не нужен.       — Знаешь, я так упивался самолюбованием и уверенностью в своей правоте, что видел не дальше собственного носа. Думал, никто не хочет посвящать меня в ряды ведающих правду, на деле же отвергал любые её проявления. Ну не идиот ли? — он говорит мягко, с лёгкой улыбкой на губах.       У Сфинкса, стоящего поодаль, отвисает челюсть от его речей. Он давно смирился с тем, что в голову колясника не удастся вдолбить ни одну из истин Дома. Кто бы мог подумать, что спустя столько времени тот примет всё сам. Хотя стоило ему это принятие жизни родного человека. Сейчас Эрик Циммерман, обретший огромную славу в мире искусства, казалось бы, наружный до мозга костей, однако сломленный смертью одного золотоголового дракона, которого он полюбил слишком сильно, и не нуждающийся боле ни в одном из даров Наружности, походил на себя прежнего — на новичка, каким-то образом очутившегося в первой и совершенно не соответствующего образу этой группы, которого Сфинкс встретил в заброшенном учительском туалете с сигаретой, выкуривавшейся строго раз в три дня. Тогда он ещё не был испорчен Фазанами, искрился любопытством и неуёмной тягой познать всё, что его окружает, и тянул за собой еле уловимый след реальности. Последний был бы стёрт без труда в первую же неделю, попади он в любую другую стаю. Но нет, судьба свела его с Фазанами, разрывающимися на границе между Домом и Наружностью и не принадлежащими ни к тем, ни к другим. Фазаны не знали ничего о месте, где жили, а потому все вопросы о нём их раздражали, и Курильщик сделался злым и недоверчивым, начал, совсем, как они, цепляться за то, что он называл «нормальностью», и искать ложь в любом искреннем ответе. Безрукий юноша увидел что-то в его глазах в тот день, потому и окрестил его, словно оставил свою метку, надеясь, что она спасёт его от превращения в таких, как другие члены первой. Он и правда не стал, как они, но и ушёл от них слишком поздно, чтобы можно было что-то исправить. Бедный, отравленный ребёнок, отчаянно желавший понять происходящее, но так и не преуспевший в этом.       — И правда, самый настоящий идиот, — Курильщик легко смеётся, словно его душу больше ничего не тревожит. Словно стало легче и боль отступила. Этот смех, чистый и непринуждённый, струящийся, как горный ручей, Сфинкс слышит впервые после смерти Лорда. — Мне так важно было оставаться «нормальным» во всём этом дурдоме. Зачем, спрашивается? Наверное, я хотел выделяться, хотел быть особенным. В первой это было несложно, хватило курения и парочки красных кроссовок. В четвёртой же я был таким, как все, и это бесило. Возможно, попытки вывести из себя окружающих были моим протестом. И к чему это привело? Раз за разом оказывался дураком на фоне остальных. На деле же я не «нормальный» и, честно признаться, никогда им не был. Ну какой нормальный человек влюбится в прекрасного эльфийского принца и будет надеяться на счастливый финал? «Хорошие концы бывают только в сказках», — так говорил мой дед, а я всё равно до конца надеялся. Ох, Лорд… Простишь ли ты меня когда-нибудь? Позволишь ли полюбить тебя снова?       — Куда он денется, — произносит знакомый ехидный голос. — Главное, чтобы это позволил я. А я позволяю.       — Табаки? — восклицает юноша.       — Он самый, старина. Рад видеть тебя, повзрослевшего и поумневшего, особенно поумневшего, пускай и на такой печальной ноте. Даю тебе второй шанс и, не дай бог, ты проворонишь Лорда ещё раз. Уши лично надеру, понял?       — Понял-понял. Спасибо огромное.       — Что, даже ничего не спросишь? — он не видит Шакала, но слышит подозрение в интонации.       — Нет. Я хочу попасть к Лорду больше, чем знать, кто ты такой на самом деле и как ты это делаешь.       — Растёшь, уважаю, — прохладный ветер треплет волосы Курильщика, как делал это раньше состайник. — Впрочем, мы с тобой познакомимся ещё в обоих моих обличьях. А сейчас — вперёд, к своему счастливому финалу. И не забудь передать привет Сфинксу.       Ветер несётся дальше, забирая с собой «Глупые, влюблённые детишки…» Табаки. Колясник опускает глаза и замечает серебристую шестерёнку на камне. Прямо над ней красуется корявый потрет Стервятника — единственный рисунок, которым он украсил стены Дома, хотя и стёр через пару минут. Он смеётся над последней шуткой Шакала на этом круге и, стиснув подарок в кулаке, приближается к безрукому, который терпеливо ждёт его на прежнем месте. Тот слушает пересказ их диалога и изучает шестерёнку в руках.       — Он говорил, что заберёт вас обоих, как только ты всё поймёшь.       — Он был так в этом уверен?       — Откуда мне знать? — Сфинкс пожимает плечами. — Мысли и предположения Табаки мне не ведомы.       — Хорошо, пускай так. Что мне теперь делать?       — Думаю, ты разберёшься сам. Почувствуешь.       — Значит?.. — юный художник не продолжает фразу.       — Верно. Нам пора прощаться. Сначала Лорд, теперь ты… Остаюсь совсем один, какой ужас, — юноша ворчит, но скрыть грусть всё же не может.       — Здесь всё ещё мой отец, вы неплохо ладите.       — Господи, мне же перед ним ещё оправдываться за твоё исчезновение. За что мне всё это? — он закатывает глаза.       — Прости, — Эрик заливается смехом. — Можешь попробовать подружиться с Чёрным.       — Только его мне для полного счастья и не хватало.       — После выпуска он сильно изменился. И, отмечаю отдельно, питбуля так и не завёл.       — Иди уже, чудо. С этим миром я разберусь как-нибудь.       — Спасибо тебе, Сфинкс. Ты — один из самых удивительных людей в моей жизни.       — А ты — один из самых раздражающих. Пожалуйста, постарайся не слишком сильно донимать другую версию меня, — безрукий позволяет заключить себя в объятия и кладёт граблю на его плечо. — Ты никогда не любил Дом, но вынес из него гораздо больше, чем тебе кажется, и я искренне надеюсь, что новый круг сложится у тебя по-другому и ты сможешь принять это место, как это когда-то смог я. Будь счастлив, Курильщик.       Тот, кого ещё пару часов назад знали как Эрика Циммермана, смотрит, как бывший состайник садится в машину и уезжает в закат, удивительно прекрасный этим вечером. Курильщик рассеянно размышляет, будет ли он рисовать и в следующий раз, хотя это беспокоит его в последнюю очередь. Он возвращается на то место, где говорил с Табаки, и закрывает глаза, оглаживая шестеренку пальцами, не замечая, как они стремительно окрашиваются в цвета радуги.       — Я иду к тебе, Лорд. В этот раз всё будет иначе, обещаю.

***

      Шестилетний мальчик открывает глаза. Перед глазами всё ещё мелькают эпизоды странного и длинного сна, где он был известным художником, дружил с самым красивым юношей на свете и почему-то очень сильно не любил красный цвет. Он садится на кровати, свешивая ножки вниз, но не дотягиваясь до пола, и недоумённо на них смотрит, словно видит в первый раз. Оглядывается по сторонам, ища что-то важное, жизненно необходимое прежде, но этого чего-то нет.       — Уже проснулся? Доброе утро, малыш, — в комнату заходит высокий темноволосый мужчина. — Почему ты так озираешься? Потерял что-нибудь?       — Да вроде нет… — голос звучит неуверенно.       — Ну раз так, бегом умываться.       Мальчик опускается на пол и замирает. Стоит. Он стоит, хотя уже много-много лет только сидел и лежал, вынужденный заменять нерабочие ноги коляской. Хотя вчера же бегал с мальчишками во дворе. Разве так бывает?       — Ты меня пугаешь.       — Я сам себя пугаю, — честно признаётся он. — Такое чувство, как будто я ходить разучился.       — Значит, будем учиться заново. Давай руку.       Мужчина — он помнит, его зовут Лось — помогает ему дойти до ванной, про себя отмечая, что ребёнок и в самом деле не врёт. Ступает так неуверенно и осторожно, словно и правда давным-давно не ходил. Впрочем, это скоро вытесняется из головы новой находкой.       — Что это у тебя? — он смотрит на чёрное кольцо на цепочке, висящее на груди мальчика. Определённо, оно ему не принадлежит, слишком большое для детских пальцев. — Не видел его прежде.       — Подарил кто-то. Оно со мной, сколько я себя помню. Красивое, правда?       — Правда, — Лось хмурится, уверенный, что ещё вчера кольца не было, но вопросов больше не задаёт.       Он помогает маленькому Эрику собрать сумку, и они уезжают. Последний стал слишком взрослым для этого приюта, поэтому переводился в другой, где и должен был жить до совершеннолетия, если отец не надумает забрать его. По дороге Циммерман молчит, глядя в окно на мелькающий лес, и пытается понять таинственное чувство, поселившееся в груди после пробуждения. Он ощущает себя необычно старым, прожившим уже целую жизнь, но каким-то мёртвым внутри, лишившимся самой драгоценной вещи и сломленным. С другой стороны, от алых кроссовок на ногах разливается тепло, которое вытесняет необычное чувство, заменяя его удивительной лёгкостью. Всё смешивается в его маленьком теле и запутывает ещё сильнее. В конце концов, он решает, что это влияние сновидения и что думать об этом не стоит. К тому моменту, когда машина подъезжает к Дому, мальчик забывает и сон, и чувства, вызванные им, поглощённый изучением здания.       — Это Дом, — произносит Лось.       — Я вижу, — ребёнок смеётся.       — Нет, малыш. Это не просто дом. Это — Дом. С большой буквы. Те, кто в нём живут, так его и называют.       — У них так плохо с воображением? — теперь смеётся уже воспитатель.       — Сам поймёшь скоро. Идём, познакомлю тебя со всеми.       Оформление необходимых документов занимает полчаса, которые, по ощущениям Эрика, тянутся целую вечность. После следовало бы посетить Могильник для медосмотра, но Лось, глядя в несчастные и жалостливые голубые глаза, сдаётся с обречённым вздохом и оставляет это на потом. Конечно, кто-нибудь из медсестёр обязательно назовёт его безалаберным, но он уже понял, что сопротивляться новичку не может. Если даже он не может, остальным и подавно не противостоять обаятельной детской мордашке. Судя по рассказам воспитателей его прошлого приюта, так происходит со всеми. Самого мужчину называли Ловцом детских душ, быть может, он встретил Ловца душ взрослых? Через год он будет уверен в этом наверняка, сейчас же то просто предположения, кажущиеся глупыми.       Лось приводит ребёнка в комнату Чумных Дохляков. Пока тот восхищённо изучает изрисованную стену, хозяева, в свою очередь, изучают его с недоверием. Перед ними худенький мальчишка с чёрными волосами и небесного цвета глазами. На нём расстёгнутая светлая рубашка в клетку со взрослого плеча, заляпанная краской футболка, потрёпанные джинсы и яркие кроссовки на босу ногу. Сжимая в руках блокнотик, он выглядит до того невинно и доверчиво, что берёт оторопь от мысли, что кто-то мог отказаться от такого ангела. К счастью, подобным раздумьям придаётся только один из присутствующих. Дохлякам же кажется, что он им не нужен, пускай верхняя кровать у окна и оставалась свободной уже пару месяцев. Кому из них охота нянчиться не просто с новичком, а с малышом? Им, чувствующим запах родительского дома за пару метров, сразу понятно, что этот пришёл к ним из другого приюта. Он не пахнет семейным теплом, но пахнет любовью. Очевидно, его прошлый дом был ласков к нему. Им это не нравится, и они молчат, надеясь, что Лось примет их молчание за протест и уведёт ребёнка прочь. Лось не понимает. Им это тоже не нравится. Тишина затягивается. Циммерман, закончивший обозревать стену, замечает, что все взгляды, отнюдь недобрые, прикованы к нему, а воспитатель за его спиной ничего не говорит, и берёт всё в свои руки.       — Привет, — он улыбается. — Я Эрик. Новенький вроде как.       — Да, мы заметили, — ему отвечает Волк. Мальчишеские головы поворачиваются в его сторону. — Лось, зачем нам новичок? Нас и так много.       — А я думал, одна кровать всё также пустует. Вот уж не знал, что ты спишь на двух одновременно.       Эрик тихо хихикает, и Волк смотрит на него почти возмущённо. Кажется, сразу ясно, с кем будут проблемы. Ещё и их кровати стоят рядом… Так недолго и в драку угодить, причём, уже сейчас ясно, кто победит. Волк как минимум старше его на пару лет. Как максимум — за него встанет горой вся группа, лидером которой он и является. Мальчик ловит на себе лукавый взор единственного колясника. Тот смеётся и показывает большой палец, мол не переживай, всё будет хорошо. Ему хочется верить.       — Не сплю, — Волк качает головой. — Но больше нам никто не нужен.       — А я тебя спрашивал, нужен вам кто-то или не нужен? Не спрашивал. Поэтому принимай и будь дружелюбнее. Узнаю, что обижаешь его — вернёшься в Могильник. Понятно?       — Понятно.       — Чудно, — Лось наклоняется к Циммерману. — Ребята введут тебя в курс дела. Если что, обращайся ко мне. Удачи, малыш.       Мужчина уходит, оставляя их наедине. Становится неловко, и вновь воцаряется тишина. Она давит на уши и пропитана нескрываемой неприязнью. Тяжело жить с такими товарищами, наверное. А может, их задела угроза воспитателя. Или нежное обращение, использованное обожаемым ими взрослым, но по отношению к чужаку. Новичок не знает ответа, но чувствует себя не самым лучшим образом.       — Ну-с, будем знакомиться, — в этот раз молчание нарушает колясник и приближается к нему с широкой улыбкой и протянутой рукой для рукопожатия. — Признавайся, ты рисуешь или убил кого-нибудь?       — Я… что? — тот изумленно косится на него, но руку всё же пожимает.       — Я про пятна на твоей футболке. То ли в крови вымазался, то ли в краске. Вдруг ты малолетний убийца с ангельским личиком?       — Нет, конечно, — Эрик смеётся, и его смех как будто уносит всю неловкость в открытое окно. Дышать сразу же становится легче, и не только ему. — Я рисую понемногу.       — Я так сразу и подумал. По твоему блокноту. Либо пишешь, либо рисуешь, но я поставил на последнее и угадал. Молодец, правда?       — Ага…       — Поэтому именно я тебя и окрещу. Будешь Художником.       — Очень оригинально, — шипит со своей кровати Волк. — Да ты просто гений.       — Заткнись уже, а, — колясник переводит глаза обратно на новичка. — Запомни свою кличку, к тебе теперь обращаться будут только так. Я, кстати, твой крёстный. Вонючка.       — А почему так? — удивляется Художник.       — Ну слушай…

***

      Ему хватает месяца, чтобы стать любимцем не только Дохляков, но и, кажется, всего Дома. Даже старшие обращаются к нему с просьбами нарисовать что-нибудь на двери, стене или лице в честь праздника. Преподаватели души в нём не чают, называя «умненьким и славненьким мальчиком», потому как именно он спасает класс младших, отвечая на уроках. Вонючка сияет гордостью при взгляде на него, хотя Художник не понимает из-за чего, но тот ему нравится, поэтому не мешает строить из себя любимого крёстного отца. Его лучшим другом становится Кузнечик, попавший в Дом раньше на пару месяцев. Они находят много общего, несмотря на разницу в возрасте, и с восторгом обсуждают «Дирижабли» старшеклассников, которые подслушивают как-то ночью. Мальчишка любит нового товарища так сильно, что не боится бегать к людям Черепа ради него и его желаний. Сначала под умоляющим взглядом сдаётся Седой и делает для обоих по амулету с «большой силой» внутри, потом — сам Череп, и Чумная комната украшается музыкой тех самых «Дирижаблей». Волк гневно сопит, глядя на них, счастливых и пританцовывающих, но его затыкают свои же Дохляки. Они любят и Кузнечика, и Художника чуть больше, чем его, поэтому мирятся и заставляют мириться и его самого. Последний, как он и предполагал, оказывается самым младшим из них, и у каждого в стае отчего-то появляется родительский инстинкт. Обычно с ним можно уживаться спокойно, но во время болезни он принимает небывалые размахи. Вонючка крутится вокруг него с тысячей лекарств на все случаи жизни и кутает его в плед с головой. Горбач играет убаюкивающие мелодии и приносит из столовой орехи, выданные работницами специально для него. Сиамцы таскают со двора пушистых котов со словами, что они лечат. Коты напуганы и царапают близнецов до крови, в ласковых руках болеющего успокаиваются и даже спят на его коленях. Никому жуть как не хочется, чтобы его отправляли в Могильник, но Лось каждый раз узнаёт и лично уводит его к Паукам. В палате тихо, он почти всегда один, зато может отдохнуть от заботы состайников и возвращается здоровым, полным энергии и сильно соскучившимся.       Маленький Художник чувствует себя на своём месте в этом странном Доме, полном тайн и загадок, и ничуть не удивляется, когда тот распахивает для него самую главную дверь и пускает на Изнанку, а потом и в своё сердце — в Лес. Словно знал, что однажды так произойдёт. Дом любит его, а он любит Дом и обещает сохранить его секреты на всю жизнь, открыв их только Кузнечику после неустановленной болезни последнего. Мальчишка же и помогает тому принять всё, случившееся с ним в течение месяца в реальности и шести лет на Изнанке. Кузнечик до ужаса боится её, но верит лучшему другу безоговорочно. Спустя месяц каждую ночь среди вековых деревьев можно заметить две тени: одна — рыжая, как летнее солнце на закате, другая — чёрная, как небо в зимнюю ночь. Где бы они не пробежали, повсюду слышен заливистый детский смех. Возвращаясь, они приносят в коридоры опавшую листву, запах приближающейся зимы и неуёмное веселье. Яркие цвета сходят с лиц с каждым шагом, звериные ушки и хвосты исчезают, и они незаметно ныряют в кровати, переглядываясь довольными, искрящими глазами цвета зелени и неба.       И всё-таки Художника не покидает ощущение некой пустоты внутри. Ему не хватает чего-то, но он сам не знает, чего конкретно. Он спрашивает у Леса, ответ получая с шелестом ветра: «Ещё не время. Но когда ты найдёшь его, то поймёшь сам». Лес улыбается, и мальчишка доверчиво кивает. Кольцо на груди нагревается и обдаёт кожу успокаивающим теплом, поблёскивая на солнце. Он подождёт.

***

      Ждать приходится дольше, чем ему казалось изначально. Проходит семь лет. Ему тринадцать. Теперь его зовут Курильщиком, потому что он дымит, как паровоз, вызывая возмущение бывшего Кузнечика, ставшего Сфинксом. И хотя рисовать он не перестал, лучший друг всё же перекрестил его, завидев в туалете с сигаретой в руках и едва не схватив удар. Из них двоих Сфинкс — умный, рассудительный и спокойный, а Курильщик — веселый, не по годам сообразительный и «туманный». Так говорит Табаки, когда он задумывается о чём-то и словно уносится в мыслях за тысячу километров от всех них, почти растворяясь в воздухе. Последнее, конечно, преувеличение. По крайней мере, Курильщик надеется, иначе это бы означало, что Шакал видел, как он уходит на Изнанку. Он — один из сильнейший Ходоков, вторым после него идёт Сфинкс. Они выглядят настолько «своими» здесь, как будто живут с самого основания приюта. То, что они знают всю его историю, изучая архивы, никому не нужные, кроме них, только подтверждает это мнение. Как-то раз в столовой их называют хозяевами Дома, и все тут же подхватывают. Сами юноши не спорят, бессмысленно в любом случае. Тем более это правда. Кому, как не им, проникнувшим в каждый уголок и каждую тайну Дома, считаться его хозяевами? К счастью, между ними нет разлада, как было между Черепом и Мавром, поэтому все живут мирно.       Он появляется в мае на пороге их комнаты. Юноша с золотыми волосами, белой, как фарфор, кожей, серыми, как мышиные спинки, глазами и отвращением ко всему живому на лице. Настолько прекрасный, что перехватывает дыхание при одном взгляде на него. Он сидит в коляске, прижав дорожную сумку к груди и ограждая себя от них. За его спиной маячит Ральф, который бросает через плечо «Развлекайтесь, детишки, и не угробьте его в первый день» и уходит. Новичок презрительно изучает их, но, дойдя до Курильщика, замирает. Сердце у обоих пропускает удар. «Это он», — мелькает в голове. Тот, кто заполнит пустоту в душе и станет целым миром, ради которого можно и умереть. Тот, кто завладеет всеми мыслями и похитит все чувства, на которые способен каждый из них. Это отнюдь не любовь с первого взгляда, это что-то куда большее. Как будто встреча спустя многие годы разлуки. В груди ноет, и становится тоскливо из-за расставания, очевидно, слишком трагичного, и безмятежно из-за долгожданного воссоединения. Они нашли друг друга.       — Приветик, — Курильщик, первым справившись с наваждением, машет ему рукой. Юноша, не в силах вымолвить ни слова, кивает. — Ты такой красивый, просто жуть. Всех девчонок отобьёшь.       — Нет, девчонок мы не отдадим, — встревает вездесущий Табаки. — Он похож на эльфа. Может, так и окрестим?       — Не то. Пусть будет Лордом, — губы трогает счастливая и искренняя улыбка. Новоиспечённый Лорд думает, что хочет видеть её только в свою сторону и что он, пожалуй, убьёт любого, кто посмеет омрачить лицо её обладателя.       Через две недели они первый раз целуются, спрятавшись от всего мира в кабинке учительского туалета. Курильщик сидит на коленях Лорда, жадно припав к его губам. Они кажутся до того родными, что хочется скулить и вилять хвостом. Им всё мало, и они никак не могут оторваться друг от друга. Юноше не хватает опыта и навыков, но золотоволосый, почувствовав это, мягко направляет его и поощряет любую инициативу. Он сжимает талию юного художника до синяков, как будто боится, что, стоит ослабить хватку, и тот исчезнет, как мираж в пустыне. Впрочем, последний вовсе не против такого собственничества. Он откидывает голову, открывая доступ к шее, и эльфийский принц тут же касается её губами, кусает до крошечных красных точек и оставляет стремительно наливающийся кровью бутон засоса. Курильщик тихо стонет, вцепившись в его футболку, и у колясника окончательно сносит крышу.       — Ты мой, Курильщик, — на тяжёлом выдохе произносит он, опаляя чужую кожу горячим дыханием. — Только мой, слышишь?       — Конечно. Я был твоим ещё до того, как ты сюда попал. Ты — именно то, чего мне не хватало.       — Ты тоже это ощутил тогда?       — Да, — Курильщик кивает и расстёгивает первую пуговицу рубашки. — Наговорился? Может, теперь ты займёшься более непристойными вещами?       — Как скажешь, малыш.       Дом принимает Лорда с распростёртыми объятиями и дарит ему возможность ходить — на Изнанке. Прекрасный эльф прыгает туда после «Лунной дороги», и его, не понимающего ровным счётом ничего, скоро находит черноволосый. Четыре месяца на той стороне здесь кажутся парой часов, проведённых на чердаке, куда юноша предусмотрительно унёс тело возлюбленного, подальше от лишних глаз. Он приводит последнего в Лес, который отныне дарит тёплые улыбки им обоим. Золотоголовый думал, ничто больше не может его удивить, но Курильщик вдруг превращается в большого пушистого кота, а он сам — в белоснежного дракона. Так двигаться не слишком удобно, но он быстро привыкает. Парить в небесах с лёгкой ношей на спине становится почти также приятно, как целоваться под ветвями дуба. Единственное, что омрачает его новую жизнь, — тот факт, что он Прыгун, а не Ходок. Он не может сбегать каждую ночь в другой мир на романтическую прогулку. Всё, что ему остаётся, — засыпать в уютных объятиях Курильщика и сквозь сон слышать, как тот уходит вместе со Сфинксом и возвращается с первыми лучами солнца, ныряет в кровать и оставляет поцелуй на уголке губ. Юный художник утешает его словами, что всё может измениться, и они оба с нетерпением этого ждут.

***

      Курильщику — пятнадцать, Лорду — семнадцать. Не за горами выпуск, но они про него не думают, слишком поглощённые друг другом. Они покрыли поцелуями каждый участок кожи, прижимаясь к стенам и деревьям, везде, где только можно. Дом, Изнанка, Лес — повсюду их любовь пылает ослепительным светом. Эта любовь как нежный цветок, порхающий на ветру, как ненасытный пожар, грозящий поглотить всё вокруг, как бескрайнее море в сильный шторм. Они любят так упоённо и самозабвенно, что окружающих душит зависть. Их называют родственными душами, и не зря — они подходят друг другу, как кусочки паззла. Черноволосый думает, что они в прошлой жизни были вместе и многое не успели, поэтому сейчас им нужно больше — больше времени и слов, больше касаний и поцелуев. Эльфийский принц с ним не спорит и говорит, что в этот раз они обязательно успеют. В этот раз всё будет хорошо.       — Порой мне кажется, что всё происходящее — лишь моя галлюцинация, — произносит Лорд июльской прохладной ночью. Пару дней назад обитатели Дома уехали к морю. Становится непривычно пусто и тихо. Кроме них, остались только Сфинкс и Македонский, но они уходят ночевать в третью, чтобы не мешать им «портить общую кровать своими грязными совокуплениями», как выразился однажды безрукий.       — И я тоже? — лукаво спрашивает Курильщик, держа между пальцев сигарету, одну на двоих.       — Особенно ты. Слишком идеальный, чтобы любить такого, как я. Если бы я ещё принимал таблетки, счёл бы тебя их побочным эффектом.       — Но я реален, — он приближается к лицу любимого, пуская дым в его губы. — Вот он, я, прямо перед тобой. Смотри, трогай, целуй — всё, что хочешь.       — Прямо всё-всё? — золотоволосый ухмыляется, прекрасно зная, что от его ухмылки и обожания в серых глазах юноша плавится, как мороженое в жаркий день.       — Всё-всё, — последний поднимает голову, открывая вид на шею, украшенную фиолетовыми цветами — следами чужой любви. Дразнит. — Я ведь полностью твой.       — Мой.       Довольный смех Курильщика тонет в опьяняющем поцелуе.

***

      На третью годовщину их отношений Лорд дарит ему чёрное кольцо. Курильщик изумлённо приподнимает бровь и снимает с цепочки на шее точно такое же. Он столько лет носил его около сердца, чувствуя, что оно не для него, и только сейчас всё встало на свои места. Тонкие безымянные пальцы опоясываются таинственным металлом, частичкой Леса, скрепляя их любовь на века.       — Это мы поженились что ли? — недоумённо произносит черноволосый.       — Ага, — мурлычет колясник в ответ и притягивает его ближе. — Теперь ты от меня никуда не денешься.       — Я же так молод… Ладно ты, тебе уже пора, а то развалишься скоро, до алтаря добраться даже не сможешь. Но я-то почему?       — Вообще-то именно ты утянул меня, древнего и рассыпающегося, в туалет целоваться, не забыл?       — Кто же знал, что до свадьбы дело дойдёт так быстро. А как же красивая церемония, мы в красивых костюмчиках, речь Сфинкса и плач Табаки, в конце концов? — продолжает сокрушаться юноша с самым несчастным видом. Глаза при этом озорно блестят, выдавая его с головой.       — Если тебе так хочется, мы сыграем настоящую свадьбу с церемонией и костюмами. Когда выпустимся.       — Мы не выпустимся. Ты разве ещё не понял?       — Что ты имеешь в виду?       — После выпуска мы останемся здесь, — он указывает рукой на окружающий их мир. Они сидят на веранде небольшого домика на окраине города, прижавшись друг к другу и наслаждаясь закатом. — Не будет Наружности. Только Изнанка и Лес. Тебе не нравится эта идея?       — Мне без разницы, где я буду, если мы будем вместе.       — Значит, здесь. Приютим ребёночка и станем жить дружной семьёй. Ты будешь работать в поле, а я буду носить тебе еду и тайком рисовать.       — Хорошо, малыш. Пускай будет так, — Лорд смеётся и увлекает его в поцелуй.

***

      Впереди их ждёт долгая и удивительная жизнь. Свадьба в последнюю ночь перед выпуском, множество городов Изнанки, бесконечные прогулки по Лесу… Они побывают везде и всюду, скреплённые двумя кольцами на переплетённых руках и тлеющей сигаретой, по-прежнему одной на двоих. Год за годом они остаются рядом, ничуть не наскучивая друг другу. Знать не зная про бесчисленные круги, где, возможно, они не более, чем незнакомцы, оба чувствуют, что в этой версии жизни им несказанно повезло, ведь, встретившись в столь юном возрасте, им удалось влюбиться до беспамятства и сохранить любовь на долгие годы. Это ли не счастливый конец их сказки?       — Теперь всё правильно. Так, как и должно быть. Но сколько нервов потрачено, ужас, — Табаки, наблюдающий за ними украдкой, посмеиваясь, качает головой.