Согласие

— Я ненавижу прямые углы, — говорил Антонио, — в них всё кричит: «я создание рук человека!». Почему мы уходим всё дальше от природных форм, от естественных линий? Откуда эта угловатость в умах, если её нет в человеческом теле? Гуэль улыбался и подливал вино в высокие бокалы, а Гауди всё говорил и говорил. Он не помнил, когда в последний раз находил столь благодарного слушателя; щёки Гауди раскраснелись, и он, сам того не замечая, повышал голос, начиная энергично жестикулировать. Эусеби Гуэль большую часть вечера сидел в кресле напротив — лощёный аристократ в прекрасно сшитом костюме и с крупными перстнями на пальцах. Когда он вставлял свои замечания, Гауди исподтишка рассматривал его и изучал развешанные по стенам картины. Кривизна мазков на пейзажах и импрессионистские неясные очертания предметов на полотнах радовали глаз. Богатое собрание; часть картин, кажется, он сам и написал. Чёрт побери, да когда он успел это сообщить и втереться в доверие? И сколько же времени сейчас? Гауди умолк. Внезапную тишину скрадывал шорох перекладываемых листов бумаги: Гуэль сосредоточился на рассматривании чертежей и эскизов, то поджимая губы, то поднимая удивлённо брови. Он явно не спешил возобновлять разговор и будто не замечал, что гость его, нахмурившись, отставил вино в сторону. Рядом с бокалом Гауди на столике лежала книга Джона Рёскина; Антонио, которого весь вечер интересовало, почему Гуэль ненавязчиво придвинул увесистый том к его креслу, теперь равнодушно скользнул по ней взглядом. Вдруг Гуэль подскочил в кресле, заставив Гауди вздрогнуть. — Вот! Это действительно гениально, это... не поможете разобрать, что здесь написано? Гауди подошёл к нему и прищурил близорукий глаз, пытаясь при этом вспомнить слова лавочника о Гуэле. «Меценат. Меценатишко». — Это посёлок Матаро, — сказал Гауди сухо. Очарование исчезало, словно с глаз Антонио спадала пелена. Картины на стенах не казались больше бесподобными, а танагрские статуэтки попросту раздражали. Орнаментальные рисунки обоев мельтешили перед взглядом, как мухи. — Антонио, а теперь скажите мне... — Гуэль драматично умолк, закуривая. Короткая бородка и усы едва скрывали его торжествующую улыбку. — Вы бы хотели отправиться на всемирную парижскую выставку? Антонио изменился в лице. Он невольно шагнул вперёд, схватил руку Гуэля и тут же отпустил, попятившись. — Вы что же, шутите? — спросил он, сделав вид, что рассматривает большую фарфоровую вазу. — А вы бы хотели, чтобы я шутил? Гуэль расхохотался, заставив Гауди обернуться на этот неожиданный звук. Эусеби размахивал чертежами, и они хлопали, словно птичьи крылья. — Антонио! Я сделаю всё, чтобы вас заметили! — вскричал он и вдруг посерьёзнел, подходя к Гауди и вручая ему проект. — Только сделайте макет, и о вас будут говорить уже на этой выставке. Он медленно приблизился. Чёрные глаза Гуэля заглядывали в самую душу, угадывая сокровенные желания. Его брови сходились в морщинке на переносице. — Не знаю, кем я вам показался, Антонио, — начал он проницательно, — но учтите: я не предлагаю дважды. Мне кажется, что у вас есть талант, и потому я здесь корчу святую Деву Марию. Но я помогу вам только в том случае, если вы сами пожелаете вырваться из того порочного круга, в который ввергло вас незнатное происхождение. Если же вы хотите гнуть спину, убирая убогие магазинные витрины, то вам и господь бог не сможет помочь. И он снова сел, сгорбившись и подавшись вперёд, глядя исподлобья на Гауди. Картины на стенах от этих фраз не стали лучше. Эусеби Гуэль же, обрамленный рамой кресла, был худшей из этих картин. — Я согласен, — сказал Гауди.