Согласие

Эусеби в этот день был не такой, как обычно: он то замирал, не донося до рта сигару, то вдруг вскакивал с кресла и подходил к окну, засунув руки в карманы светлых брюк. Прерывал на полуслове, говорил о прочитанном на днях труде Виолле-ле-Дюка и об ужасном выговоре арагонских подрядчиков, умолкал на середине фразы и переходил к политике. — Тебе не идёт борода, — сказал Гуэль, с озабоченным видом рассматривая Антонио, севшего на солнечной стороне гостиной. — Она совсем не смотрится с твоим костюмом. Фраза прозвучала неожиданно интимно, так как до этого дня они в основном спорили из-за проектов или разговаривали о творческой жизни Каталонии. Да и такие беседы были редки: чаще всего оба встречались на благотворительных вечерах, где помимо них было ещё много людей, связанных с искусством. Гуэль практически каждому из своих тщательно отбираемых талантов уделял по несколько минут внимания, и порой они с Гауди за вечер едва ли перебрасывались парой слов. И поэтому Антонио поднял брови в недоумении, но проглотил рвущиеся на язык не слишком любезные слова. — Я предположу, что ты хотел хоть как-то выразить своё неудовольствие мною из-за чертежей дома Висенс, и в пятый раз скажу: нет. Гуэль только отмахнулся. — Хоть раз не о проектах. Скажи лучше, как твои дела? Ты дважды не приходил. — Я ведь передавал с посыльным сообщения о своей болезни, и ты меня сегодня уже спрашивал об этом. Чёрт побери, что с тобой? — Да? Гм, мелкие неурядицы. Эти дюжие малые на фабрике скоро совсем лишат меня разума, помяни моё слово, — ответил он туманно. — Но и об этом лучше не будем. Что ты думаешь о небольшой прогулке? Улицы Барселоны были залиты солнцем до краёв, до самых черепичных крыш. Свет лился с водосточных труб на мостовую, подобно дождевым потокам. Шляпа не спасала от солнца, а скорее, была его союзником. Антонио сдвинул её на затылок и имел залихватский вид; Гуэль добродушно смеялся над ним. В середине беседы Гауди вспомнил, что ему надо было к портному, и тут же забыл об этом. — Смотри, Антонио, — говорил Гуэль, когда они шагали по этому морю света, как сыновья самого бога, — смотри, это — самое уродливое здание во всей Барселоне. А ведь считается лучшим театром. Как может высокое искусство гармонировать с таким проектировочным безумием? — и помолчав: — Кстати, не сходить ли нам в театр... Я давно там не был — целую неделю, веришь ли? Он говорил полушутя-полусерьёзно. Насколько Гауди успел его узнать, Эусеби был таким только наедине с теми, кого полагал честным и заслуживающим доверия. У него было сверхъестественное чутьё на людей, как будто никогда его не подводившее. В день их знакомства этот промышленник и меценат вёл себя с Гауди как с равным, как с человеком, перед котором ему не было нужды надевать маску. Так что Гауди, не любивший театр, сказал лишь: — Если тебе действительно этого хочется. И они пошли дальше по улице Рамбла. Барселона расстилалась перед глазами Гауди гигантской строительной площадкой, и когда он щурил глаза, которые слепило солнце, он видел вздымающиеся вверх подъёмные краны.