Любовь нечаянно нагрянет

— Откуда это? — Восемьдесят девятый год. Ущелье Десперадо. Мушкетная пуля, — Флако даже прикрыл глаза, захваченный воспоминаниями. Ох, то была славная битва. Они загнали людей Хромого Фиделя в ущелье, и те отстреливались долго и упорно, но в конце концов полегли все до единого, а ведь он предлагал им сдаться добром и бросить деньги. Флако казалось, что он чувствует в воздухе тающий запах ружейного дыма, чувствует, как этот едкий запах постепенно уносит ветром, и после него остаётся лишь аромат цветущего миндаля; ему казалось, что если он сейчас откроет глаза, то вновь увидит усыпанные белыми цветами ветви, и опадающие в лужи крови лепестки, и собственные руки, перебирающие серебряные реалы, с реверса каждого из которых глядело на него и так сладко отзывалось в груди слово «liberte» — «свобода». Он снова открыл глаза, глядя на то, как Хавьер обводит тонким пальцем овальный шрам от пули на его левом плече, а потом дотрагивается до розоватого шва на груди, еле видного сквозь короткие чёрные волоски: — А это откуда? — Девяносто второй. Скалистые Горы. Пума, — Флако вытянулся на расстеленной на кровати шубе, чтобы Хавьер мог получше разглядеть ещё три шва пониже — следы удара когтистой лапы, что семь лет назад глубоко распорола и кожаную куртку, и грудь под ней. Она была сильна и зла, эта огромная кошка, что напала на него и его людей, пытавшихся укрыться в пещере от метели — но он оказался и сильнее, и злее. И вскоре уже гладил жёсткую окровавленную шерсть тем же собственническим властным движением, которым гладил гривы своих лошадей, приклад винтовки и рукоять ножа, которым сейчас, отвлекшись от воспоминаний, погладил гладкую, как шёлк, спину склонившегося над ним мужчины. Улыбаясь, Хавьер накрыл шрамы от когтей ладонью, сравнивая их длину с собственными пальцами, потом провёл по ним ногтями. На правой руке ногти у него были немного длиннее, чем на левой — специально, чтобы было удобнее играть на гитаре. Когда несколько часов назад люди Флако поймали шнырявшего близ лагеря чужака и уже готовы были выяснить у него, что ему здесь понадобилось, а потом и прикончить, именно гитара спасла ему жизнь. Стоило бандитам Флако услышать песни далёкой родины, как дрогнули даже их сердца, твёрдые, как лёд озера, на котором они стали лагерем. Услышав знакомую музыку и мягкий голос, Флако тоже вышел из своей хижины, и всё время, пока Хавьер пел, стоял у края освещённого огнём круга молчаливой тёмной тенью. А когда его задумавшиеся спутники один за другим разошлись по палаткам, Флако убедился, что этот чужак действительно неплохо умеет использовать свои пальцы и губы. И ногти тоже пускает в дело очень вовремя. Сейчас, лёжа в жарко натопленной хижине, он впервые за последние недели почувствовал себя хорошо. С начала весны удача уворачивалась от них ловко, как рыбка в ледяном ручье, и только железная воля Флако удерживала его людей от бунта. Но эта ночь придала ему сил и уверенности. Немного музыки, выпивки и податливое тело, в которое так приятно всаживать член — что ещё нужно мужчине для удовольствия? Лениво поглаживая Хавьера по спине и волосам, Флако думал о том, что ему всё по плечу — и разобраться с охотниками за головами, что идут по следу его банды, и найти наконец чёртов клад, ради которого они полезли так высоко в горы. Может, даже стоит взять эту певчую птичку с собой — похоже, ей тоже подпалили пёрышки, раз занесло так далеко на Север. — А вот это... — заговорил было Хавьер, поглаживая ногтем ещё один шрам, но Флако заставил его замолчать, положив руку на затылок и сдавив шею: — Calma. Ты задаёшь слишком много вопросов. И слишком мало говоришь о себе, — он провёл большим пальцем вверх-вниз, наслаждаясь тем, как под подушечкой бьётся всё ещё учащённый пульс и вспоминая, как бешено этот пульс стучал несколько минут назад, когда Флако сжимал шею в ладони куда грубее, вдавливая Хавьера в кровать, упиваясь своей силой, подступающим наслаждением и хриплыми полузадушенными стонами в ушах. Он скользнул ладонью по шее, надавливая пальцем на тонкий шрам, пересекающий горло: — Тебе очень повезло, что после такого ты всё ещё можешь петь. Откуда это? Хавьер не отвечал, просто смотрел на него сверху вниз. В полумраке его глаза казались чёрными, как вода в проруби, и как будто совершенно пустыми. Он немного раздражённо повёл голыми плечами, к которым прилипли чёрные волосы: — Девяносто второй. Грязный городишко где-то в Неваде. Бритва сутенёра, который приревновал ко мне. — Сутенёр приревновал девку? Впервые слышу, — ухмыльнулся Флако, и Хавьер тихо усмехнулся в ответ, изогнув уголок розовых губ: — Он приревновал себя. Я обыграл в ножички всех дуралеев-фермеров в том городке, и им стало нечем платить девкам. Так что это были... деловые разногласия. Он немного наклонился, будто не обращая внимания на то, что от этого движения пальцы Флако туже впились в шею, и его растрёпанные волосы коснулись лица Флако: — Мне нечего рассказывать, сеньор Эрнандес. Я вырос в деревне и сбежал, не желая голодать и гнуть спину. Во мне нет ничего особенного. — Сейчас будет, — усмехнулся Флако, проводя ладонью вниз по ложбинке на спине и раздвигая пальцами ягодицы. Хавьер еле слышно охнул, когда Флако ввёл кончики двух пальцев внутрь его всё ещё растянутого входа. Флако перевернулся со спины на бок, потом приподнялся, чтобы Хавьер скатился с него и упал животом на кровать. Одной рукой сдавливая его затылок, заставляя прижиматься лицом к чёрному меху шубы, другой безжалостно лаская его изнутри, Флако глухо прорычал ему на ухо: — Думаешь, я поверю твоей лжи? — он вытянул пальцы наружу, а потом резко ввёл сразу три, слегка покручивая, так что Хавьер глухо выругался. — Думаешь, я не понял, кто ты такой? Больно ты нарядный да бойкий для деревенского паренька, — он нашёл скользкий бугорок и начал настойчиво поглаживать его, и Хавьер застонал, его плечи и лопатки напряглись — он бы выгнулся, если бы Флако не продолжал прижимать его лицом к шубе. Глухо, жестоко усмехнувшись ему на ухо, Флако прошептал: — Давай, tú, pajarito sucio. Спой мне, откуда у тебя этот красивый нож, и эти гравированные револьверы, и как ты забрался так высоко в горы, не поймав пулю от проклятых ищеек. — Puta, — вырвалось у Хавьера, когда Флако наконец выпустил его шею, вытащил пальцы и вместо них приставил к дырочке налившийся член. Флако хохотнул: — Неправильный ответ. Но мне нравится. В этот раз он немного медлил, проводя головкой по растянутому входу и не проскальзывая внутрь, лишь немного поглаживая трепещущие края, одновременно гладя и сжимая напряжённые ягодицы. Сжав в кулаках мех, Хавьер подался назад, оглянулся через плечо, обжигая взглядом: — Чёрт! Раздразнил меня, а теперь играешь? — Вот это другое дело, покажи мне, как ты умеешь злиться, — засмеялся Флако и, резко сжимая и разводя в стороны ягодицы Хавьера, одним рывком вошёл внутрь до упора, затем подался назад. Хавьер застонал и снова уткнулся лбом в шубу, а потом, собравшись с силами, начал сам двигаться навстречу Флако. В какой-то момент Флако даже перестал направлять его, просто стоял на коленях, поглаживая парня по бокам и спине, удивляясь тому, с какой страстью и жаром тот насаживается на его член. Внезапно в его сердце шевельнулось какое-то странное чувство, а в груди вместо рыка зародилось мурлыканье. Уже очень давно ему не отдавались так беззаветно и безыскусно, да и вообще в последние годы он был так одинок... Поддавшись грубоватой, почти забытой нежности, Флако наклонился вперёд, прижимаясь широкой, твёрдой, заросшей жёсткими волосами грудью к гладкой смуглой спине Хавьера, обхватил его руками поперёк груди, нежно погладил напряжённые соски, а затем обхватил одной рукой член. Понадобилось совсем немного подвигать рукой, чтобы Хавьер кончил, выгибаясь в его объятиях и выдыхая красивым голосом совершенно некрасивые слова. Флако продолжал сдавливать головку его члена в ладонях, пока парень не прекратил дрожать, а потом размазал сперму по свисающей с кровати простыне, не задевая шубу. Запачкать одежду кровью он никогда не боялся, но не выходить же к своим людям в следах бурной ночи. В конце концов, если молодёжь понятия не имеет о приличиях, старшее поколение должно о них помнить. Снова стиснув в ладонях талию Хавьера, он продолжал двигаться внутри него, теперь медленнее, совершая бёдрами мягкие кругообразные движения, чтобы не причинить боли слишком чувствительному после оргазма любовнику и продлить удовольствие ему и себе. На каждое его движение Хавьер отвечал мягким вздохом, а потом внезапно застонал и вновь приподнялся, насаживаясь на Флако и крепко сдавливая его внутренними мышцами, так что перед глазами у Флако замерцали звёзды. Дьявол, да этому мальчишке всё мало! — Joder, chico! — выпалил он, чувствуя, как остатки самообладания его покидают. Вскоре он уже сам кончал, крепко прижавшись грудью к спине Хавьера, вдавив зубы в его плечо. После он выскользнул наружу, даже не заботясь о том, чтобы не запачкать шубу, и, тяжело дыша, вытянулся на спине. Наконец отдышавшись, Флако приподнялся и окинул взглядом Хавьера, вытянувшегося рядом с ним, мокрого и сонного. На его плече красовались отметины от зубов, при виде которых Флако ласково фыркнул: — Что ж... вот и тебе теперь будет что рассказать. — Ладно, — пробормотал Хавьер между рваными вздохами. — Ты меня раскусил. Я охотник за головами. — И чья же голова тебя так интересует? — Джима Каллоуэя, — заявил Хавьер. Флако аж застыл. Приподнялся на локте, впился взглядом в лицо Хавьера. Нет, похоже, не шутит. — Кого?! — Джима Каллоуэя, — невинно ответил Хавьер, моргнув длинными ресницами. — Вы же вроде давние друзья, да? ...Следующие полчаса Флако кружил по хижине, потрясая кулаками и бурно ругаясь, так что Хавьер только по отдельным цензурным фразам смог понять, что, во-первых, Джим Каллоуэй и Флако Эрнандес никакие не давние друзья; во-вторых, «этот крысёныш и врагом-то быть недостоин»; в-третьих, «что бы тебе ни наплели про него, это всё неправда», в-четвёртых, «Хромого Фиделя убил я, а он просто потом выкопал его тело и попытался снять скальп, и сбежал, паскуда, когда я вернулся, чтобы крест поставить, потому что Фидель был сукин сын, но честный католик, упокой Господи его злобную душу!» Хавьер слушал затаив дыхание, пока у Флако это самое дыхание не закончилось, и он не сел на кровать в расстроенных чувствах. Хавьер сочувственно погладил его по бедру: — Ну... ну ты так не переживай. В конце концов, это всё просто глупые сплетни. Разве такого человека, как ты, может волновать такая ерунда? — Ещё как может! — возмутился Флако. — В нашем деле люди себе репутацию годами строят! Я стольким свидетелям дал уйти, лишь бы побольше про меня рассказывали! А потом приходит чёртов Джим Каллоуэй, который в собственный нос пальцем через раз попадает, даже когда трезвый, и отнимает у меня мою славу! — А ты расскажи, — предложил Хавьер, удобно усаживаясь к нему на колени. — Расскажи мне побольше историй о прежних днях. Может, я даже песню напишу. Под музыку люди как-то лучше воспринимают. Флако посмотрел в красивые удлинённые глаза и внезапно понял, что ему и в самом деле хочется рассказать. ...Над горами Гризли уже разгорелся рассвет, окрасив ледяные вершины в нежно-розовый, когда Артур наконец услышал шорох копыт по глубокому снегу. Встрепенувшись, он со стоном поднялся на окоченевшие ноги и на всякий случай достал револьвер. Впрочем, пальцы у него так замёрзли, что сейчас он мог этим револьвером разве что огреть кого-то по шее. И когда в снег перед ним спрыгнул Хавьер, румяный, в полурасстёгнутой куртке, и до неприличия довольный, желание огреть кого-то револьвером по шее приобрело вполне конкретную направленность. — Тебя только за смертью посылать! — прорычал Артур, запихивая ствол обратно в кобуру. — Лучше бы я сам поехал! — Конечно, большой храбрый Артур Морган просто создан для того, чтобы вызывать у людей желание потрепаться, — закатил глаза Хавьер, а потом сунул Артуру в руки фотоаппарат Альберта Мейсона. — Держи. Сфотографировал в лучшем виде, и даже убивать никого не пришлось. Артур скептически хмыкнул, но всё же достал фотокарточку. Ненадолго замолчал, пытаясь осмыслить увиденное, а потом сдавленно спросил: — Он что... голый? — Ты не уточнял, что он должен быть одетый. — Ну... ну ладно, — смущённо протянул Артур и поскорее сунул фотокарточку в сумку. Да уж, когда Теодор Левин выпустит свою новую книжку про легендарных стрелков с иллюстрациями, Джеку Марстону такое точно читать не надо! Стараясь не таращиться на Хавьера, который улыбался довольной кошачьей улыбкой, Артур откашлялся и хрипловато спросил: — Ну, а какие-нибудь истории про Джима Каллоуэя он тебе рассказал? — О, ещё какие, — заверил его Хавьер. Порывшись в сумке, он протянул Артуру свёрнутый лист бумаги: — Во, держи. Украл, когда он уснул... — Уснул?! — Да, уснул, и если ты не перестанешь так орать, проснётся прямо сейчас! Поехали отсюда скорее! Артур молча глядел на карту, показывающую путь к кладу, за которым он безуспешно охотился последние пару недель, и думал о том, как всё-таки Хавьеру постоянно везёт. Вот он сам вечно попадает в неприятности! То в свинарнике прибирается, то его самого к свиньям выбрасывает парочка извращенцев... Сердито скомкав карту, он сунул её в сумку и взобрался в седло своего коня. — Ладно, поехали... И как только ты в седле держишься... — О, я наездник получше многих, — рассмеялся Хавьер. — Так вот, ты когда-нибудь слышал про человека по имени Хромой Фидель?..