Дом для Страшонка

Не обижайте животных. Никаких.

Когда он достаточно подрос и окреп, чтобы самостоятельно наводить порядок в общем доме, его отсадили от братьев и сестер. Поначалу это расселение его здорово напугало. Он больше не мог видеть маму, ее забрали сразу же, но разыгравшееся воображение успокаивал факт, что он всё еще мог видеть остальных. Его родне повезло гораздо больше - активно обживались в просторных домиках маленькими стаями по двое-трое. Но и конфликтовали между собой тоже весьма активно, потому что были сильными. Он не был сильным, только понял это гораздо позже. А жизнь в большом общем доме, который вмещал в себя и других обитателей, совсем не похожих на его маму, шла своим чередом. В этом доме нигде не было решеток, как в их маленьких домиках, но были: широкая прозрачная дверь, через которую никто не входил, только заглядывали, и узкая - через которую ничего нельзя было увидеть, но можно было зайти. Ему больше нравилась узкая, из-за колокольчика с веселым звуком. Хотя, признаться начистоту, больше из-за посетителей. Из-за людей. Колокольчик звенел - кого-то забирали в настоящий дом. Свой собственный, с любящими хозяевами. Все питомцы, что жили здесь, жили только этим моментом и моментом обретения своих людей. После дня, полного звоночков и радостных событий, наступал вечер, и приходило время бесед и познавательных историй. Старшие делились опытом, как правильно вести себя с людьми: что может им понравиться, как заслужить дополнительную ласку, что категорически запрещено. Молодежь, конечно, над стариками посмеивалась и перешептывалась за глаза о том, что сменившие настоящий дом не по разу очень плохие советчики. У них-то всё обязательно будет иначе: один дом - один хозяин на всю жизнь. И любить их точно было за что: вон, как шерстка блестит, а какая осанка, и глазки чистенькие, и перья ровные на свету переливаются - да много за что любить можно было. У юности свои таланты - человек зашел, увидел, влюбился - и сразу тебе дом, родной дом. Самые младшие помалкивали, никто права голоса им еще не давал. Но слушали внимательно, а он даже пытался записывать. Нет, писать, как люди, он не умел. Возможно, научился бы при надлежащем обучении - желание-то у него было хоть отбавляй. Но кому бы в голову пришло обучать маленького крыса? А вот перекладывать зернышки по значимости - это он сам придумал. Всё важное из новых знаний он разбивал на темы, чтобы запомнить, и подбирал зерна соответственно. Про еду - в дело шли самые крупные и аппетитные. Про шерстку и когти - помельче, и слегка прикусывал каждое, обозначая, как важно выглядеть ухоженным, а не как будто тебя кто-то пожевал. "Мокрые" дела и прочие недоразумения обозначались им с особой выдержкой - топить зерна в миске с водой было непросто, и даже жаль в какой-то степени. Но ты либо учишься и живешь любимым в настоящей семье, либо тебя возвращают, и ты остаешься жить за широкой дверью в горьком раскаянии и вечном ожидании. Он старательно готовился к новой жизни. При одной мысли о скорой встрече со своими людьми, с теми, что пришли бы именно за ним, он забывал обо всех трудностях и опасениях, и спал гораздо спокойнее. Его братьев и сестер разобрали очень быстро, он даже не успел толком попрощаться, только порадоваться. И вновь брался за дело: наводил чистоту в домике, пересказывал самому себе ценные советы, перебирая зернышки, и ждал. Наконец, свершилось, и он здорово струхнул, когда к нему подвели семью из трех человек. Мама-хозяин, папа-хозяин и ребенок, не просто хозяин, а будущий лучший друг. - Э-э-э… - только и успел вымолвить папа-хозяин, как ребенок-девочка и лучший друг (девочки носили платья, так говорили старшие, но это не имело значения, если речь шла о лучшем друге) взвизгнула и отпрянула от его домика со слезами. - Папочка, я не хочу такого!.. Не хочу! - А у вас других нет?! - спросила мама-хозяин, и голос ее тоже повизгивал, но по-другому. Это не показалось ему хорошим знаком. - Извините, всех разобрали, - ответил один из тех, кто не любил к ним прикасаться, предпочитая общение только с людьми. - Но мы ожидаем приплод на следующей неделе. Этот… один единственный остался. Такой. Извините за причиненные неудобства, обязательно ждем вас на следующей неделе. Он не решился подойти ближе и взяться за прутья, как делали другие, его более везучие собратья, но и совсем уйти не представлял себе возможным. Это же такое неуважение проявить к людям. К людям! Но его люди ушли и не обещали вернуться. И домик подхватили, понесли куда-то, задвинули подальше, где света оказалось совсем-совсем мало, сделалось страшно. - Ну, ты и урод, прости господи! - тот, кому пришлось извиняться за причиненные неудобства, рассматривал его какое-то время, а потом неожиданно ударил домик ногой с такой силой, что обломился кран с водой. Миска, в которую тот спускался, перевернулась, но самое ужасное - перепутались все зернышки. Впервые, ему стало страшно по-настоящему, он запаниковал. Испугался до оцепенения, что никогда!.. Никогда не сможет собрать все свои зерна обратно - не сможет вспомнить знания. Но он смог. В полной темноте разложить каждое к похожим, проговаривая вслух историю за историей, имевшую значимость. Возможно, дело было в его особом характере? Или же он чувствовал, что время, отведенное ему в большом общем доме, подошло к концу? Он прожил там и, правда, немного, и кое-что усвоил. Не все люди хотели себе питомцев. Пнувший его домик, точно не хотел. Зато хотел насмехаться, обзывая его уродом или уродцем, когда был в хорошем настроении. И обожал пугать, громко тарабаня по прутьям своими большими ладонями, прежде чем зашвырнуть в темноту. В большинстве своем люди так себя не вели. Приходила другая смена, а потом еще другая, и всё становилось правильным в отношении обитателей, ждущих своих хозяев, включая и его самого. За ними ухаживали, кормили и помогали с уборкой. Проводили медицинские осмотры, оказывали помощь при необходимости. Эти, хорошие люди ласково разговаривали с ними и даже давали имена. Это было огромной честью - получить свое собственное имя. Только он не особо рассчитывал на свою удачливость. Когда будущие хозяева выбирали, они смотрели на всех и ко всем подходили. Таковы были правила в большом доме, чтобы никому не было обидно. И пришедшие радовались такой возможности, уделяя свои время и внимание всем без исключения. Пока дело не доходило до него. Он выучил почти наизусть череду вопросов, заданных взволнованным тоном, о том, что с ним не всё в порядке. - Что за странная порода? - Что с ним такое, он болен? - Почему он так выглядит, вы совсем за ним не ухаживаете?! Он смирился с тем, что не нравился, и надежда на веселые трели колокольчика сменилась пустотой. Приходили новые и новые люди, но он больше не хотел их встречать. Он прятался подальше вглубь домика, прикидываясь сильно занятым или, вообще, спящим. Он не мог произвести хорошее впечатление на людей, но он мог хотя бы не портить им настроение. Скорее всего, тот, кто обзывал его, был в чем-то прав, убирая с глаз долой, поэтому он перестал обижаться и на это. Только Наташа не оценила подобных идей. Однажды, его самый любимый в общем доме человек-девушка, которая почти никогда не ходила в платье (но девушкам можно, как утверждали взрослые), и тот, кто отправлял его в темноту, пришли работать в одну смену. Наташа всегда ставила его домик рядом с собой, чем очень сильно его смущала. Ведь рабочая стойка находилась так близко к окну, а он не хотел распугивать своим видом потенциальных хозяев. О том, что это окно, а не широкая дверь он узнал именно от нее. С другой стороны, у Нат были очень веские аргументы: она называла его "малышом" и добавляла к привычному корму побольше листьев салата. Нет, она так баловала всех и каждого, кто любил зеленое лакомство, но именно ему разрешалось наблюдать за процессом выращивания семян вблизи. Да что говорить - она выпускала его из домика, чтобы он помогал! И он трудился на славу, чувствуя себя полезным. Проверял носом почву, занимался поливом, набирая полные щеки воды, потом распрыскивал, грел стебли собой, если ему казалось, что как-то прохладно. Если бы только Наташа могла стать его мамой, но она много-много раз жаловалась и ему лично, и коллегам, и своему другу Клинту, с которым была помолвлена, что ее коты-хулиганы могли его обидеть. И даже клетка не уберегла бы. Но он, конечно, не претендовал, ему было счастливо и здесь, заслышав знакомый, ставший уже родным голос. Благодаря этой дружбе, к нему вернулась надежда, что он еще мог кому-то понравиться, и его вынужденная замкнутость отходила на второй план, как только добрые женские руки касались его домика. - Ты тоже на него спокойно смотреть не можешь? Давай я, - его обидчик с силой тряхнул клетку, подбросив в воздух, но поймал. В этот раз поймал. Наташа изменилась в лице, и он, уже привычно подготовившись к издевательствам и зацепившись покрепче в прутья лапками, сразу заметил что-то иное в ее глазах. Что-то опасное. Он никогда не видел такого прежде. - Предлагаешь избавиться от него? - уточнила девушка и его лучший друг. - Можно было бы. Я постоянно закрываю его там, - недруг указал рукой на дверь, где хранился хозяйственный инвентарь, продолжив сотрясать его вместе с домиком. - По мне - скормить котам, и дело с концом, или выпустить в канализацию. Нет, ну ты посмотри на этого урода! Мама-крыса изменила законному супругу с морской свинкой, хах!.. Он не слушал человека, невзлюбившего его, он и так немало о себе узнал обидного. Но он совсем не узнавал любимого друга и, конечно, оказался не готов к дальнейшему. Наташа с осторожностью забрала его домик, поставив на законное место возле окна, которое определила сама. Собрала волосы резинкой, на этот раз ярко-красного цвета. О, как он любил эти пушистые резинки! И Нат позволяла ему играть с ними… А после случилась настоящая драка. Как же он переволновался, пока ждали полицию. Клинт прибыл и был немногословен, зачитал положенное по человеческим законам, защелкнул наручники на побитого со сломанным носом и расплывшимися черным синяками под оба глаза и вывел того к полицейской машине. От себя Клинт коротко добавил: - Ты попал, ублюдок. Выяснилось, что его лучший друг-девушка отлично умела постоять за себя и за беззащитных. К сожалению, позже выяснилось еще и то, что Наташа умела горько и беззвучно плакать, прижавшись к своему жениху за поддержкой. Ему не показалось, он ощутил какую-то общую печаль, охватившую людей в большом общем доме. Были созваны все сотрудники, приехал и Клинт с сослуживцами в форме. Директор Фьюри, хозяин дома, которого все постояльцы знали в лицо, потому что он с ними не просто здоровался, а на равных ухаживал, даже он был на себя не похож. Самое маленькое окошечко, которые люди называли "монитором камер наблюдения", показало всю правду о происходившем. Тот, кого увели в наручниках, обижал многих в их доме. Как хорошо, что всё плохое заканчивается однажды. В прошлом остались страшные воспоминания и переживания. Далеко-подальше канул ужас перед подсобкой. По правде признаться, он и думать забыл про темноту. А тех, кто помладше и в силу возраста боялись ночи, он, вообще, успокаивал, рассказывая добрые истории. Благо от Наташи он узнал их великое множество. И про ярмарку он тоже узнал от любимого друга. Нат очень хотела, чтобы он оказался в первых рядах на благотворительном празднике. Чтобы его заметили, чтобы оценили по достоинству и взяли на постоянное проживание. Но только, то были совсем не простые люди, а какие-то "сливки общества". Сливки из молока он пробовал однажды, случайно лизнул из миски, приготовленной для котят, но вкуса не понял. Чистая вода все-таки привычнее, и он прекратил с экспериментами. - Ты такой милый, малыш, - Наташа бережно гладила его по длинной челке, поясняя свой замысел. - И ты отправляешься к самым лучшим! Будешь жить в самом лучшем доме, кушать самые лучшие зернышки и станешь самым любимым питомцем на свете! По правде, ему не очень верилось, что его кто-то выберет, и совсем не хотелось никуда уезжать. Он чувствовал себя абсолютно счастливым здесь, рядом с Наташей и приходившим за ней Клинтом, рядом с другими питомцами, людьми и директором. Ему казалось, что он уже обрел свой настоящий дом и всеми любим. Поездка должна была пройти быстро и безопасно, о чем Нат успокаивала каждого в маленьких домиках, аккуратно уставленных в небольшой, странно шумящий дом под названием "фургон для перевозок". Но поначалу дорога показалась всем настоящим кошмаром: кто-то прижимался плотнее к собратьям, кто-то с ужасом закрывал глаза, некоторые даже поскуливали. А потом все расслабились, осознав, что фургон - это не навсегда и даже интересно, слушать новые громкие звуки. И весело, подскакивать на кочках в пути. - Мы в самом сердце самого большого дома, - заявил ярко-синий попугай, всматриваясь в стекло небольшого окошка. Давно вышедший на пенсию и повидавший много разных мест, спасенный из передвижного зоопарка старичок очень много знал. - Нью-Йорк как всегда великолепен и привычно многолюден. "Значит, Нью-Йорк, дом Наташи и Клинта, и других, которые работают с нами. И хозяев, которые приходят к нам", - успел подумать он, прежде чем фургон опрокинулся. Верх стал низом, вокруг всё завертелось, некоторые домики попадали со своих мест. Стало слишком шумно, тесно и жутко. Охваченные паникой, все молили о помощи, оставаясь придавленными вверх тормашками. Все, кроме него. Плотно закрытые двери фургона оказались распахнутыми, удар пришелся именно по ним. И его клетку выкинуло с такой силой, что та разлетелась вдребезги прямо посреди самого большого дома, заполненного другими, еще более шумными фургонами, большими и поменьше. Он сильно ударился при падении и провалился в странный сон, в котором не было больше криков. Не было ничего. Очнулся в темноте и страшной сырости. "Это просто ночь, - подумал он и потрогал голову лапками - крови не было, всё было относительно цело, только ноющая боль растекалась во всем теле. И попытался успокоиться. - Я проснулся ночью, поэтому всё непонятно и неузнаваемо". В следующий раз он опять проснулся ночью, и в следующий, и в другой. Ему очень хотелось встать и покинуть эту темноту, но сил не было даже шевельнуться. Оставалось только ждать и надеяться, что его ищут. Если бы он только знал, как сильно его искали Наташа и другие сотрудники. Клинт даже приводил друга со специально обученной собакой. Вот только он не был в состоянии выползти из темноты, в которую случайно угодил. Он даже не мог подать голос просто потому, что был без сознания, приходя в себя лишь изредка. Время вылечило его, в буквальном смысле. Он отлежался и почувствовал достаточно сил, чтобы подняться и идти к солнечному свету. К сожалению или к счастью, но пошел он в совершенно другом направлении от разбитого окна, через которое свалился в подвал.