Федька-голодранец

Это был чистый хулиган-голодранец. Не было такого дня, чтобы кто-нибудь не жаловался на Федьку: там окно из рогатки разбил; там фингал подбил своему «закадычному» другу; там перевернул бочку с дождевой водой, которую собирали с таким трудом. Будто бес какой сидел в парне! Все дети как дети, — играют, забавляются тихо и мирно. Федьке же непременно, чтобы драться, чтобы что-нибудь перевернуть вверх ногами. Покой был его врагом, с которым он боролся повсеместно. Например, такое. Лепят хатки из песка. Перед домом, где жил Федька, была немощёная улица и там всегда увязали в песке кони. После дождя этот песок становился липким и влажным, — для строительства хаток лучше не бывает. Поставишь ногу, обложишь её песком — и вынимай потихоньку. Вот и хатка. Кто хочет, может даже дымоход приделать. Около хаты можно тын вылепить, а за тыном натыкать сенинок — и сад есть. А между хатками идёт улица. Можно в гости ходить друг к другу. Федька тоже лепит. Но вдруг встанет, посмотрит-посмотрит и возьмёт да и повалит всё начисто — и своё, и чужое. Ещё и хохочет. А как кто рассердится или заплачет, ещё и пихнёт. Драться с ним не пробуй, — первый по силе на всю улицу. Сразу даст тебе подножку, сомнёт, насядет и спрашивает: — Ну? Нажился на свете? Говори! Если тот говорит, что нажился, то милует; а если вырывается — ещё бьёт. Или пускают парни змея. Площадь большая, — ни домов, ни магазинов, разбежаться есть где. И ветер там всегда хороший. Вот заносят змея. Федька сидит у себя на воротах, как Соловей-Разбойник на дереве, и смотрит. Он всё любит либо по крышам лазить, либо на воротах сидеть. Ворота высокие и там будто сундучок такой сделан. В этом сундучке и заседает Федька. — Пускай! — кричит тот, который держит. Змей вырывается, но сразу же козыряет и бьётся о землю. Федьке досадно: глупые, хвост короткий! Но он сидит и не кричит ничего. У него замысел совсем другой. Парни догадываются и привязывают к хвосту тряпку. Тогда змей плавно и легко поднимается вверх. Приятно держать его! Ветер чудесный, только разматывай нитки да гляди, чтобы на узелках хорошо были связаны. Змей кокетничает и качает головой то в одну сторону, то в другую, будто кому-то шепчет на ухо то с одной стороны, то с другой. А если ещё трещотки прицеплены, аж душа радуется! Целый день бы стоял, и держал, и смотрел вверх. Небо высокое-высокое, синее и холодное. А змей в нём белый-белый, качается, хвостом слегка водит, будто плывёт, будто ему душно и он лениво обмахивает себя веером. И еле-еле слышно льётся трещание его трещоток. Не только видишь, но и слышишь. Будто Гриць или Стёпка там наверху и тянет за нитку, балуется там и трещит вниз. Нитка уже дугой пошла. Эх, плохо путо сделано! Если хорошо сделать путо, нитка не даст дуги. Ну, да ничего — разматывай дальше. Нитка режет руку, но это ерунда. Змей всё дальше и дальше вьётся в небо, становится меньше и меньше. — Телеграмму давай! Пускается телеграмма. Беленькая бумажка цепляется на нитку и пододвигается немножко вверх. Ветер подхватывает — и пошла телеграмма. Вот зацепилась за узелок и сопротивляется, вырывается, вот едва не кричит вниз: «Не пускают!» Но тут надо дёрнуть нитку. Ветер снова подхватывает, и поплыла снова вверх белая весточка. Вот она уже недалеко, вот она в том месте, где даже Гаврику не видно нитки. Вот-вот змей прочитает телеграмму. Но тут все вместе слышат крик и переводят взгляд со змея на землю. Идёт Федька. Идёт и кричит. Он мог бы подойти тихонько, так что и не услышал бы никто, — но Федька того не любил. Он ещё издалека кричит: — А ну, эй там, давай сюда змея! Будет отнимать. Федька идёт змея отнимать. Руки в карманы, картуз набекрень, идёт, не торопится. Но бежать и не пробуй, Федька любую собаку обгонит. Парни начинают быстро сматывать нитки. Да разве поможет? — Давай змея! — подходит ближе Федька. Гаврик кривит губы и хмыкает. Стёпка побледнел, но быстро сматывает нитки, зыркая на Федьку. Спирька поднимает с земли камень и кричит: — А ну подойди! А ну! Но Федька даже рук не вынимает из карманов и таки подходит. — Давай сюда змея! Тут он уже вынимает руки из кармана, потому что Спирька закрывает собой Стёпку и поднимает руку с камнем. Но сам Федька камень не ищет, он только следит за Спирькиной рукой. — Даёшь змея? — А это твой змей? — Отниму — да и будет мой. — Ишь ты! Задавака! Так и проломлю голову, только подойди! — А ну, бей! Федька даже грудь подставляет, будто ему только и хочется, чтобы его ударили камнем. Чуб торчком вылез из-под картуза, глаза быстро бегают. А Стёпка сматывает, а Стёпка сматывает! Змей только трещит далеко наверху да дёргается и не понимает ничего, что там случилось внизу, почему его так быстро тянут назад. — Ну, бей же! Эх, ты! — боится… Я вон без камня, на вас троих. — Лёнька, Ва-а-аська! — вдруг кричит Спирька. — Сю-да-а!.. Федька змея отнимает! Но Федька мигом срывается с места, налетает на Спирьку, ловко подставляет ногу и кидает его на землю. Тут же подскакивает к Стёпке, хватает нитку и рвёт её на себя. Нитка трескает, змей трещит. Гаврик плачет, а Федька наматывает нитку на руку и потихоньку задом идёт домой. Вид у него гордый, Спирька и Стёпка кидаются на него, глаза аж горят, швыряют камни, но Федька только уклоняется и хохочет. — Оборванец! Ну, не попадайся ты на нашей улице! Босявка! Зараза! А Федька всё идёт и идёт. Змей уже его. Но тут, бывает, возьмёт и сделает неожиданное. Когда уже парни далеко и не могут ему ничего сделать, он вдруг возвращается и отдаёт змея. Даже принесёт ещё своих ниток и даст. — На твоего змея! Думаешь, мне он нужен? Захочу — сделаю из целого листа. Папа из типографии принесёт красной бумаги, так вон какого сделаю… Но так не часто бывает. Чаще кончается тем, что парни бегут домой, жалуются, а их папа или мама идут к Федькиной матери и тоже жалуются. А Федьке вечером уже головомойка. Но и тут Федька не как все дети себя ведёт. Он не плачет, не просится, не обещает, что больше не будет. Насупится и сидит. Мать ругает, грозится, а он хоть бы слово из уст, сидит и молчит. Приходит папа с работы. Он усталый и сердитый. Руки сивые от олова букв, которые он складывает в типографии. Щёки тоже будто оловом налиты, худые-худые, а борода на них такая жидкая, что видно сквозь неё тело. — Что? Уже снова? — спрашивает он, глянув на Федьку. Федька ещё больше насупливается и начинает колупать пальцем край стола. А мать рассказывает. — Правда это? — спрашивает отец у Федьки. Федька молчит. — Кому ж я говорю? Правда то, что мать говорит? — Правда, — тихо отвечает Федька. — Снимай штаны. Федька молча встаёт, снимает штаны и ждёт, опустив голову. Отец снимает с себя ремень, кладёт Федьку на стул и начинает бить. Федька содрогается всем телом и сучит ногами. — Лежи! — кричит отец. — А проклятый какой! А проклятый! — всплёскивает руками мать. — Хоть бы попросил папу, хоть бы заплакал! Камень, а не ребёнок! Сибиряка какой-то! Отлупив «сибиряку», отец вынимает из кармана две или три копейки и даёт ему. — То тебе за то, а это за то, что правду говоришь… Федька вытирает слёзы, выступившие из глаз, берёт деньги и прячет в карман. Он за ремень не сердится, — он понимает, что так и надо. Но и три копейки берёт, потому что, на самом деле, не врал. Если бы он хотел, то мог бы выкрутиться, но Федька врать не любит. Не любит Федька и товарищей выдавать. Отец и за это Федьку хвалит, а мать так же сердится. — Да-да, потакай ему, давай ему деньги, давай. Он специально будет хулиганить, чтобы правду говорить. Умный отец, учит сына. Вместо того, чтобы поучить его за то, что прикрывает других, он хвалит… — Ничего, старая… За всё бить нельзя. За что бить, а за что хвалить… — Да-да! Хвали его, хвали… А больше всего Федьке доставалось за Толю. Толя был сын хозяина дома, где они жили. Это был ребёнок нежный, деликатный, смирный. Он всегда выходил во двор немножко боязливо, жмурился от солнца и стыдливо улыбался своими невинными синими глазами. Чистенький, аккуратненький, он совсем не имел склонностей к Федькиным забавам. Но этот голодранец неизменно искушал его, и бедненький Толя приходил домой грязный, ободранный, с разбитым носом. Мать его, женщина чувствительная и тоже деликатная, чуть в обморок не падала, видя таким своего Толю. — Где ты так вывалялся?! Кто тебя так? — ужасалась она. Толя плача говорил, что он не виноват, что всё из-за Федьки. В тот же вечер отец Федькин допрашивал уже «сибиряку». — Ты лазил с Толей драть воробьёв? — Лазил. — Ты порвал ему штанишки? — Он сам порвал. Не умеет лазить, а берётся. Пусть не лезет. Но тут вмешивалась мать: — Да как ты смеешь так говорить? Это ребёнок благородный, нежный, а ты, мужичонок, с ним так, как со Стёпкой. Да нас из-за тебя с квартиры выгонят… Чтоб ты не смел подходить к нему, морда ты поганая. Со свинопасами тебе играть, а не с благородными детьми. Несчастье ты моё! И за что меня Бог наказал таким сибирякой… А отец ничего ему и не скажет, делай, сынок, что хочешь, бей детей, пусть нас выгонят с квартиры… Отец молчит и хмуро смотрит в окно. На улице вечер. Из окон хозяйского дома еле слышно выбиваются звуки нежной музыки. Тепло и уютно там. Отец Толин расхаживает себе по просторному дому, задумчиво слушая музыку. Тут же, наверное, Толя, чистенький, нежный, со щёчками, как просфора. Мать играет. Ни ссор у них, ни грязи, ни хлопот. Жильцы им принесут плату за квартиры, мужики за землю денег принесут, их никто не выгонит из квартиры, хоть бы как Толя обидел Федьку. — Снимай, сукин сын, штаны! — вдруг грозно обращается отец к Федьке. Федька исподлобья смотрит на папу. — За что? — чуть слышно спрашивает он. — За то, что водишься с благородными детьми. Я тебе, паршивцу, сколько раз говорил: не смей с панами водиться. Не кумпания они тебе. — Да я с ним не водюсь, он сам лезет. — Гони его к чертям от себя… Какая он тебе кумпания?.. Ложись! Федька ложится, но отец так бьёт, что мать остаётся совсем недовольна. А на другой, третий день Федька снова искушает Толю. И искушает как раз в такой момент, когда ни одному человеку в голову бы такого не могло прийти. Скажем так. На улице буря, дождь льётся с неба такими потоками, будто там тысячи Федек перевернули тысячу бочек с водой. Тучи аж синие, кудлатые, так и режут их зеленоватые молнии. Гром трескает с такой силой, что аж посуда звенит в шкафах. Толя, притаившись у окна, смотрит на улицу. Пусто, нет никого, всё попряталось. Только с горы течёт целый поток грязной воды с пузырями. Дождь сечёт воду, камень, столбики. С желобов целые водопады обрушиваются на палисадник. Темно, серо, страшно. Мама у себя в покоях лежит с повязанной головой — она не выносит бури и всегда болеет. Толя тоже спрятался бы куда-то, но мама запретила ему сидеть у окна и поэтому Толе страшно хочется ещё посидеть и посмотреть. У, какой буйный и грязный поток бежит по улице! И откуда он берётся всегда? Трах-тах-тах! — трескает гром и лампа в столовой звенит. Толя тихонько крестится и бледнеет, но от окна отойти не может. И вдруг он видит необычное. На улице, в самом потоке, под дождём, мокрые, без шапок бредут Федька, Стёпка и Васька. Они позакатывали штаны аж до живота, шлёпают ногами, смеются, что-то, видно, кричат, им весело и любо! Вода, наверное, тёплая, а дождь, как душ в бане, так и обливает их. Вот Федька подставляет лицо под дождь, ловит капли ртом. Какие у них смешные мокрые головы!.. Васька что-то нашёл в воде. Что это?.. Подкова. Федька прячет в мешочек. Они снова насобирают гвоздиков, подков, железячек! А Федька раз нашёл даже пять копеек! Толя встаёт во весь рост в окне и машет руками, чтобы его увидели. Но парни не смотрят в окно. Они шлёпают ногами, плещутся, гром трещит у них над головами, но у них от этого и за ухом не свербит. Тучи над ними такие страшные, что смотреть жутко, а им то как раз и мило, — дождь, значит, ещё долго будет. Вот они пританцовывают, наверное, поют: Иди, иди, дождик, Лей водицей Над нашей пшеницей. И дождь идёт им на голову, на плечи, на руки. Рубашки поприлипали к телу, поток бежит-бежит, гром трещит. Но Толе гром уже не страшен. Толя и сам бы побежал на улицу. Он ещё сильнее машет руками, но постучать боится, потому что мама услышит. Наконец Федька замечает Толю и начинает махать рукой, зовя к себе. Васька и Стёпка тоже вымахивают, показывают подковы, гвоздики, шлёпают ногами, подпрыгивают. Васька падает и садится прямо в воду, Федька и Стёпка смеются, а Васька за ними. Толя вдруг спрыгивает с окна, сбрасывает башмачки, закатывает штанишки и тихонько выбегает в сени, с сеней на крыльцо. На нём бархатные курточка и штанишки, — жалко их. Но парни уже около крыльца и кричат: — Иди, не бойся! Дождь тёплый. — Да иди! Вот баба, мнется… Раз — два! Толе холодно и страшно, но он не хочет, чтобы его звали бабой. Он сходит с крыльца и осторожно идёт к парням. Нежные, выпестованные ножки его спотыкаются, грязный поток заливает бархатные штанишки, дождь сразу вымачивает аккуратно зачёсанные волосы и курточку. Сначала от этого холодно, но потом делается так славно, мило. Толя от удовольствия аж визжит и шлёпает ногой по воде. Парни тоже кричат и, схватившись за руки, бегут вниз. Толя посередине. Вечером Толя больной, горячий лежит в постели, а Федьку кладут на стул и лупят. Наступала весна. Снег сделался жёлтый и грязный, а лёд на речке такой, как намоченный сахар. Потом начали течь речечки по улицам и стала парить земля на солнышке. Раз под вечер Стёпка, Грицик, Спирька и другие парни пускали кораблики по улице. Толя в это время вышел на крыльцо и смотрел на них. Он сам не пускал, потому что ему строго запрещалось играть с уличными мальчиками, но стоять на крыльце было можно. Вдруг откуда-то вышел Федька. Кожушок у него был весь мокрый, сапожки аж порыжели от воды, шапка в болоте. Но он весь сиял и махал огромной палицей, которая была вдвое больше его. — Парни! А где я был! — закричал он ещё издалека. Все побросали кораблики и подбежали к нему. — А где? А где? Федька ловко заткнул палицу в кучу мокрого снега, снял шапку и вытер пот. — Ух! Вот так наморился, братцы! Ну, так и работа была. — Да где ж ты был? Какая работа? — На речке был. Там тако-ое!.. Лёд идёт, кошмар. Базарный мостик снесло к чертям. Вот как! Мы ловили доски… Я такой дуб вытянул, что ой-ой-ой! Парням аж дух захватило… А они и не знали! — Да врёшь? Правда? — Поди посмотри. Сидят тут, кораблики пускают… Я завтра в школу не пойду, с утра на речку собираюсь… — Как в школу не пойдёшь? А отец? — Вот штука! Возьму да и не пойду. Здорово, Толька! Толя слышал весь разговор, и ему страшно хотелось расспросить, как там на речке лёд идёт. Но он терпеть не мог, когда ему этот Федька говорил «Толька». Будто он ему товарищ. Толя отвернулся и ничего не сказал, будто не слышал Федьку. Но так было интересно послушать, как лёд идёт на речке, что он сразу же повернулся снова и сказал: — Здорово! Ты был на речке? — Был. — Здорово идёт? — Беги посмотри, если мама пустит, — улыбнулся Федька и отвернулся от Толи. Толя покраснел, — как он смеет насмехаться, мурло поганое! Как пожалуется папе, ему зададут! А Федька рассказывал тем временем дальше: — Вся речка идёт. Ужасно так двигается и трещит… А наро-о-оду на берегу, полно! Один парень хотел поехать на льдине, да испугался, а я завтра поеду. Толя хотел идти домой, но, услышав эти слова, даже спустился к парням. Парни тоже были впечатлены, — вот сумасшедший этот Федька! Там смотреть страшно, а он полезет туда. — На саму льдину полезешь? — А куда же! Вот и палица уже есть, — показал Федька на воткнутую палицу. — Весело на льдинах! Я видел, как в прошлом году ездил Антошка… Да я тогда не достал палицу… Айда завтра вместе? А? Спирька и Стёпка почесали в затылке: в школу надо. — Э, в школу! Один день пропустим, вот беда великая! Толе страшно было слушать такие разговоры, но он не в силах был отойти. Парни подумали и таки решили идти завтра на речку. Уговорились, что все трое сойдутся на этом месте ровно в восемь. Когда Федька пришёл на другой день на назначенный пункт, он застал там Спирьку, Стёпку и… Толю. Толя был весь закутан в шарфики, из-за которых выглядывал только кончик носа да глазёнки. Глазёнки у него были какие-то чудные, не то виноватые, не то испуганные. Федька Толе удивился. — А ты чего? Может, тоже с нами? Толя немножко покраснел и ответил: — Я только подойду, посмотрю, а потом пойду в школу. — Иди, смотри, — согласился Федька и начал вытаскивать из снега палицу. Он её там спрятал ещё вчера вечером. Палица чудесная была! С конца острая, ещё и с гвоздиком, как воткнёшь в лёд, не поскользнёшься. Книжки Федька привязал себе на живот и закрыл кожушком. Смешно было смотреть, что он стал такой пузатый. — Как твой батя… — сказал Спирька Толе. Это была правда, сам Толя это видел, но ему всё-таки досадно стало. «Батя»… Совсем не «батя», а «папа». А потом, что ж тут такого, что у его папы живот больше, чем у их бать? Потому что его папа богатый, вот и всё. Толя им ничего всё-таки не сказал, потому что он был мальчик деликатный, воспитанный. Федька, тот, если бы задели его папу, сразу бы грубости начал говорить, а то и драться полез бы. А Толя даже что-то сказал Спирьке. Но Спирька не слышал, потому что они в это время подошли к спуску с горы. Тут уже не до разговоров, — стало видно речку. Половодья ещё не было, но какая стала чудная речка! Вся серая, разворошённая, рябая. На берегу мошкарой стоят и ходят люди. Солнце хитро выглядывает из-за паровой мельницы. Галки куда-то летят длинными рядами и кричат. А как блестит кончик креста на Богоявленской церкви! Ух, красиво!.. — А ну, наперегонки! — вдруг закричал Федька и как вихрь сорвался с места. Стёпка и Спирька заверещали и побежали за ним. Толе тоже хотелось и заверещать, и побежать, и даже взрыхлить землю ногой, как это сделал Стёпка. Но он того не мог сделать: кричать на улице негоже благородным детям, бежать трудно, потому что кожушок такой длинный и тяжёлый, а на ногах глубокие калоши. Да ещё на спине ранец с книжками. Толя только смотрел, как мелькали ноги Спирьки и Стёпки. Вот Стёпка потерял книжки. Остановился, подхватил, снова взрыхлил землю и полетел за остальными. Толя нагнал их уже у самой речки. Вблизи речка казалась ещё чуднее. Видно было, как помалу, тяжело шёл лёд. Он трещал, лопался, льдины лезли друг на друга, было похоже, будто гонят большое стадо волов. Вся серая масса скота двигается потихоньку, но иногда один вол полезет на другого, и тогда в этом месте начинается неразбериха, волы лезут друг на друга, стоят, крутятся аж до тех пор, пока те, что начали неразбериху, не протолкнутся вперёд. По всему берегу стоит народ. Парни юрко снуют между взрослыми и без устали кричат звонкими, весёлыми голосами. Сколько тут школьников, которые завтра скажут учителю, что у них весь день «голова болела» и они не могли прийти «в класс»! А речка всё движется и движется вперёд. Льдины с мокрым треском трутся друг о друга. Они такие важные и старые, аж жёлтые. Откуда они приплыли сюда? И куда плывут? Вот сесть бы на одну из них и ехать на ней куда-то далеко-далеко. Кругом другие льдины, их надо отпихивать, чтобы не лезли на эту, а то если налезут, то потопят. Хорошо, если успеешь перепрыгнуть на другую, а если бултыхнёшься в воду? А вода, ух, чёрная, глубокая и холодная, аж пищит. Но находятся смельчаки, которые прыгают на льдины и идут на них какое-то время. Десятки мальчишечьих глаз с завистью следят за молодцами. А молодцы возьмут да ещё ногами потопают по льду, вот, мол, льдина какая, не проломится. Некоторые из них перепрыгивают на другие ледышки и специально останавливаются на самом кончике над чёрно-синей, густой водой. — А ну, ты там, хочешь раков половить? — кричит кто-нибудь из взрослых на молодца. — Слезай на берег! Бултыхнётся в воду, вытаскивай его… Молодец будто не слышит, но, потоптавшись по льдине, сходит на берег. Толя часто косился на Федьку: ну, что ж он не идёт на лёд? Федька что-то говорил Стёпке и Спирьке и показывал на речку головой. Толя подошёл ближе и стал слушать. — …А то что! Прыгают тут… — говорил Федька. — Подумаешь, какая штука! Нет, пусть кто на ту сторону по льду перейдёт, вот будет герой! — Ну, на ту сторону! — покачал головой Стёпка. — Как затрёт льдом, что будешь делать? — А ты на другую льдину! — блеснул глазами Федька. — А с той ещё на другую!.. Вот сделай так! Сделаешь? А? — А ты сделаешь? — Может и сделаю… Толе страшно хотелось посмотреть, как Федька будет прыгать со льдины на льдину. Во попрыгает и, разумеется, начнёт плакать; его снимут со льдины, а все потом будут над ним смеяться. Пусть не задаётся. — Ни за что не сделаешь! — сказал Толя Федьке, кивая на речку. Федька молча посмотрел на него и ничего не сказал. А Толя видел, как у Федьки даже губы побелели, а глаза стали такие чудные, острые, когда он всматривался в лёд. Ага! Наверное, боится. — А ну, попробуй! — снова сказал Толя. — Ты же хвастался, что будешь ездить на льдинах, а ну! А льдины шли и шли. Иногда они разрывались и между ними делалась чёрная, страшная заплатка воды. В той воде плыла солома и щепки. И солома, и щепки крутились и где-то исчезали, — так вертело там воду. — А давай об заклад, что перейду на ту сторону! — мигом обратился Федька к Толе. — Не перейдёшь! — Ну, давай! О что хочешь. Если перейду, дашь мне свой ножик, который с костяной ручкой. А если не перейду, я дам тебе своего чижика. Хочешь? Толе совсем не хотелось чижика, — зачем ему чижик? — но он согласился. — Ну, хорошо. Давай руку. Спирька, перебивай. Спирька перебил, и Федька стал туже подпоясываться, отдав Стёпке свои книжки. — Только вы молчите… — тенором сказал всем Федька. — А то как увидят, что я хочу переходить на ту сторону, то не пустят. Пусть думают, что я около берега хочу походить. — Ладно!.. Федька подпоясался, взял в руку палицу, попробовал её и надвинул поплотнее шапку. — Ну, смотри же! — сказал он Толе каким-то чудным голосом и пошёл прямо на лёд. — Федька пошёл! Федька пошёл! — закричали парни, которые давно уже его подбивали, чтобы пошёл на льдину. Федька прыгнул на лёд и, будто пробуя его, потопал ногами. Льдина хорошая была, толстая, крепкая. Федька понемножку приблизился к другой, походил и палицей померил, толстая ли. Потом оглянулся на берег и вдруг перепрыгнул со льдины на льдину. Спирька, Стёпка и Толя смотрели с замиранием сердца. — А куда ты там? — закричал Федьке какой-то рабочий сбоку. — Куда понесло тебя? Вертайся назад! Но Федька, будто не слыша, подбежал к краю своей льдины и снова стал тыкать под новую льдину. Та была совсем тонкая. Попробовал надавить на неё палицей, — прогибается. А позади кричат и машут руками, чтобы возвращался. Федька выбрал другую — эта толще. Разбежался и прыгнул. Льдина только слегка качнулась и успокоилась. — Да что он, свихнулся, паршивец! — закричали уже другие на берегу. — Куда его потянула нечистая сила? Эй ты, возвращайся сюда немедленно! — Ну, смотрите на этого одуревшего парня! — Да бежите, снимите его, сукиного сына! Но бежать было уже поздно. Федьку несло вниз, и он был уже на середине. Он временами оборачивался, поднимал на палице шапку, весело крутил ею и кричал что-то весёлое и бодрое. — Да чей он? — спрашивали кругом. — Федька, Ивана-типографщика сын. Босяк известный. — Ну и сорвиголова… Ишь, что вытворяет! Ах, ты ж Боже наш! А Федька и вправду что-то невероятное вытворял на речке. Он то полз на животе по тонким льдинам, то упирался палицей и перепрыгивал через водяные заплатки, то бегал с края на край льдины, не находя выхода. Казалось, вот-вот налетит на него вон та груда льда, сомнёт и следа не останется от букашки-мальчика. Но букашка каким-то чудом ловко выбиралась на самый гребень груды, быстренько съезжала с неё и бежала снова, со льдины на льдину. На берегу было тихо. Мальчики замерли с разинутыми ртами. Старшие волновались и внимательно следили за каждым движением «сорванца». Если тот замнётся, так все сразу беспокоятся, некоторые начинают выкрикивать всякие советы: — Вправо, вправо бери, сукин сын! — Куда вправо? — машет на советчика другой. — Там вода, пусть ждёт, другая льдина приплывет… Не двигайся! Стой на месте! К счастью, Федька не слышит никаких советов и благополучно добирается до берега. Ребятня начинает от счастья пищать, бороться, кидать камнями в лёд. Взрослые выдыхают и, качая головами, ругают Федьку-голодранца. Но в их ругани нет ни злости, ни досады. Ловкий мальчик, что и говорить. Как брался, собака, а? Федька с той стороны машет надетой на палицу шапкой. Тот берег пустой, потому что туда нельзя пройти с улиц — чьи-то стены и тыны. — А как же он назад доберётся? Неужели снова по льдинам? — А так и есть, он снова на льдинах! И правда, Федька прыгнул на льдину, потом на другую, и снова на берегу все притихли, следя за отчаянным парнем. Никто уже не кричал советов, никто не ругался, только не сводили глаз с маленькой букашки, которая карабкалась, бежала среди страшных серых льдин, прыгала, суетилась. Такая маленькая букашка, а как она ловко, бесстрашно обманывала огромные куски льда, которые с треском лезли на неё, будто собирались раздавить наглое живое создание. Как это создание топтало ту серую кучу льда и ещё даже иногда размахивало своей малюсенькой палочкой. — Ну и сорванец! — вздыхал кто-нибудь, когда Федька выбирался из сложного места. А «сорванец» всё ближе и ближе пробирался. Вот уже недалеко. Видно уже, как быстро глазки бегают во все стороны, выискивая место, где перепрыгнуть. Нашёл. Упёрся палицей. Палица соскользнула. Ударил сильнее по льду и снова упёрся. Стоит хорошо. Раз! — и уже на другой льдине. Жилистый, чёртов мальчишка. Прыгает, как кошка. И вот парнишка уже на берегу. Вокруг него крик, писк товарищей. Вот это молодец, так молодец! Вот как надо! — Ну, счастье твоё, что ловкий! — качают головами взрослые. Но не ругают и не сердятся, — что говорить такому сумасбродному! Толя аж запыхался, глядя, как Федька пробирался по льдинам. Глазки у него разгорелись, сердце билось крепко и горячо. Ничего там страшного нет, на тех льдинах. А зато как интересно, как весело! Вот бы взять и самому побежать. Только сбросить калоши, а то тяжело. Это совсем не трудно. Взять у Федьки палицу, втыкать в лёд и прыгать. Великая штука! А когда Федька вышел на берег, когда его окружили парни и с радостью и восторгом смотрели на него, как на героя, Толя почувствовал, что он тоже может перейти. И не только может, а вот возьмёт и перейдёт! И он, ничего никому не говоря, быстренько сбросил калоши, стряхнул ранец с плеч на землю и подошёл к Федьке. — Дай мне свою палицу! — сказал он. Федька удивлённо посмотрел на паныча. — Зачем тебе? — Я тоже хочу идти на ту сторону. — Куда? — На ту сторону. Спирька и Стёпка так и фыркнули. Но Федька не засмеялся. — А вдруг упадёшь в воду? — Не боись, не упаду. Давай! — Лучше не надо, Толька… Ты не умеешь. — Ага! Ты один умеешь. Ну, давай палицу. Что, может, жалко? — На… — пожал плечами Федька. — Только гляди… Толя взял палицу и пошёл на лёд. — А куда снова? Чего? Кто? — вдруг закричали люди, увидев Толю на льду. Но Толя, точно так же как Федька, побежал дальше и прыгнул на другую льдинку. В это время наползла целая куча льда и отрезала Толю от берега. Толя оказался один среди холодных льдин, которые все шевелились, лезли друг на друга, трещали, крутились. На берегу что-то кричали, бегали. Толя растерялся: хотел бежать назад, но нельзя — перед ним целая полоса воды. А сзади наползает огромная ледяная скала. Она будто специально хочет налезть на Толю, так всё время напирает на его льдину. Толе сделалось страшно. Рукам стало как-то очень холодно, ноги ослабли и скользили по льду. Хотелось упасть на лёд, прижаться к нему всем телом и кричать, звать на помощь. Но он и это боялся сделать. Только стоял и тихонько стал плакать. А люди на берегу волновались, кричали, советовались, как спасти Толю, и не знали, что делать, потому что один советовал одно, другой другое, третий третье. Все шли рядом со льдиной, на которой стоял и плакал Толя, кричали, махали руками, куда-то кого-то посылали. А Толя тем временем всё плыл дальше. Он уже выпустил палицу из рук и дышал на красные пальцы, обливая их слезами. Некоторые из взрослых пробовали зайти по льдинам с другой стороны, но лёд гнулся, ломался под ними и один швец даже чуть не упал в воду. В это время откуда-то взялся Федька. Он, как только Толя растерялся на льду, и все увидели, что испугался, — где-то сразу пропал. Его даже хотели отругать, что втянул паныча в такую беду. Но Федька как под лёд канул. — Ага, испугался, сукин сын! Сорванец чёртов, научил парня и удрал. Все уже знали, что Толя хозяйский сынок, а некоторые даже побежали за его папой. И вот, когда все суетились, бегали и не знали, как спасти Толю, неожиданно появился Федька. В руках у него была длиннющая палица, в которую он начал забивать гвоздик, время от времени взволнованно глядя на Толю. Спирька и Стёпка всеми силами старались ему помочь. Ну, гвоздик забит, держится хорошо. — А ну, эй, дайте дорогу… Да с дороги же! Все расступились на крик. Надо же, снова этот сорванец! Но он с палицей, уж не спасать ли паныча собирается? — Ты куда, голодранец? — Дорогу!.. А ну, дайте дорогу! Федька продрался сквозь толпу, выбрал льдину и прыгнул. — Держись, Толька! Я сейчас буду около тебя! Держись, не бегай, стой на месте! Толя, завидев Федьку, заволновался и хотел бежать ему навстречу, но приказ Федьки остановил его. Минут через пять Федька уже был на Толиной льдине. — Ну, давай руку… Иди за мной. Да не бойся, иди смело. Палицу возьми и опирайся. Ну, так… Держись… Стой… Я перепрыгну, а ты подожди… — Ой, не ходи, я боюсь… — ухватился за него Толя. — Да стой! Вот дурной… Я перепрыгну и придвину к тебе свою льдину, а ты перейдешь… А то сам же не перепрыгнешь… Федька перепрыгнул, подбежал на край своей льдинки и упёрся палицей в соседнюю кучу льда. Льдина зашуршала и придвинулась к Толе. — Теперь переходи сюда!.. Ну, вот видишь… Теперь иди на этот край. Иди смело, не бойся… Вставай тут. Стой, не бойся. Я пойду назад, подтолкну теперь к берегу… Федька перебежал на другой конец льдины и только хотел упереться палицей в дно речки, как вдруг под ним раздался треск, хрупкая льдина разломилась надвое, и Федька исчез со льда. Все так и замерли. Но Федька не растерялся, он ухватился руками за льдину и что было сил цеплялся, чтоб его не снесло. Но на заплату воды, которая получилась из-за этого, уже лезла новая льдина. Она снесёт Федьку. Толя увидел это и с криком забегал по льдине. — Толя! Толя! — закричал Федька. — Подай мне палицу свою… Подай палицу… Я вылезу. Но льдину в это время прибило к берегу, и Толя стрелой вылетел с неё. Стёпка, Спирька и другие парни кинулись к Федьке и протянули ему палицу. Федька весь посинел уже и хотел взяться за палицу, но рука не слушалась, затекла. А подойти к нему нельзя, потому что льдина прогибается, заливается водой и может снова разломиться. — Стёпка, ляг на лёд и подползи ко мне, — прохрипел Федька. С берега взрослые что-то кричали, но парни не слушали. Стёпка лёг и стал ползти к Федьке. — Сойдите там со льда, кто лишний, — крикнул Стёпка, оглянувшись. Но в это время один из парней подал Стёпке верёвку, связанную из поясов. Стёпка кинул её Федьке. — Хватай, Федя, хватай… Скорее, Федя, лёд идёт. Федька протянул руку, но снова ухватился ею за лёд. — Не могу, — прошипел он, — руки не держат, упаду… И вдруг схватил зубами верёвку, набрал полный рот, крепко стиснул зубы и мотнул головой, мол, тяни! Стёпка, парни и взрослые с берега начали тянуть Федьку. — Держись, Федя, держись, ничего… Эх, держись, ещё немножко! Браво! Федька был весь синий от холода и того, что держался зубами за пояс. Но, как только вытянули его на твёрдое, он стал на ноги и стал быстро-быстро топать и махать руками. Вода лилась с него, зубы цокали, но он на это не обращал внимания. — Ничего, не первый раз, я этой зимой три раза на льду проваливался. Надо только бегать. Но ему не дали побегать. Откуда-то взялись мама и папа Толи, а с ними мама Федьки. Толя, увидев их, затрясся и с криком и плачем кинулся к ним. — Папочка!.. Мамочка!.. Я не виноват, я не виноват!.. Но папа и мама не дали ему говорить. Схватив его под руки, дёрнули и потащили домой. Мать Федькина тоже схватила Федьку и так тряхнула, что аж брызги посыпались. — Домой, ирод! Вот я тебе покажу! — И снова так потянула, что Федьке пришлось за ней бежать. Такой бледной и злой Федька никогда не видел свою мать. А впереди родители тащили Толю, который всё время спотыкался, что-то кричал и громко плакал. Родители ему что-то отвечали и так дёргали, что с Толиной головы несколько раз сваливалась шапка. Вдруг они остановились и подождали Федьку с матерью. — Он был на льду? — грозно обратился Толин отец к Федьке. Федьке было очень холодно, зубы у него не переставали стучать, всё тело болело от материного дёрганья, но он всё-таки успел заметить, что у отца Толиного аж слюна запеклась на губах, а глаза налились кровью. А Толя с ужасом задирал голову то к маме, то к папе и жалобно говорил: — Я не виноват, я не виноват… — Молчи! — крикнул ему отец и снова повернулся к Федьке: — Был он на льду? — Был… — цокая зубами, сказал Федька. — Неправда! Неправда! — ещё жалобнее и со страхом забился Толя. — Я не хотел идти, а они меня потащили на речку. А потом Федька взял и пихнул меня на льдину… Спросите всех… Я не виноват… Федька аж трястись перестал и посмотрел на Толю. А мать Федькина так и вспыхнула. — Ох, Боже ж мой! Да что ты себе думаешь, люцифер ты! Да отец же с тебя три шкуры сдерёт, да он же на тебе живого места не оставит. Почему тебя черти не схватили там в воде, ты, идоляка! И она изо всей силы ударила Федьку по голове. Федька аж упал на одно колено и закрыл руками голову. Мать снова хотела ударить его. — Подождите, Иваниха! — остановил её Толин отец и поднял Федьку. — Встань… Подождите, Иваниха… Я хочу спросить его… Федька, я верю тебе, я знаю, что ты никогда не врёшь, не ври и теперь: говори, ты потянул Толю на речку? Федька трясся, колени у него подогнулись и мотылялись во все стороны. Он молчал. — Говори же, подлюка! — тряхнула его мать. Федька глянул на Толю, — тот большими, полными страха и тоски глазами смотрел прямо на него. Слёзы текли у него по щекам и останавливались в уголках рта. Толя машинально слизывал их языком и всё смотрел на Федьку с ожиданием чего-то страшного. — Ну, говори же, Федька! — нетерпеливо сказал Толин отец. Федька отвёл глаза от Толи, ссутулился и тихо сказал: — Повел… — И пихнул его на льдину? — Пихнул… — Паршивец же ты! — крикнул Толин отец и сильно хлестнул Федьку по лицу. А потом повернулся к Федькиной матери и сказал: — Надеюсь, что на этот раз ваш муж накажет его как следует… Иначе, лучше очистите мне квартиру. Когда его ударил Толин отец, у Федьки снова упала с головы шапка. Он поднял её и посмотрел на Толю. Но Толя жался к матери, которая ласкала уже и жалела его. А вечером, когда должен был прийти отец Федькин с работы, Федька кашлял и облизывал горячие губы. Ему было ужасно жарко. — Ага, бухыкаешь, кашляешь, идол? — отзывалась от печи мать. — Подожди, подожди, возьмёт тебя черт… Вот пусть ещё отец придёт и погреет тебя ремнём. Что, есть жар? — Есть… — тихо ответил Федька, а сам присматривался, как в глазах его стояли странные жёлтые и зелёные пятна. Когда отец пришёл и мать стала ему рассказывать, у Федьки в глазах было уже совсем жёлто и голова была ужасно тяжёлая и горячая; такая была тяжёлая, что нельзя было держать её на плечах и хотелось положить хоть на стол, хоть на землю, а хоть и в печь — лишь бы положить. Мать говорила, но Федька даже не слышал и не помнил уже ничего. Он только, как сквозь сон, видел, что папка почему-то ужасно стал злющий, такой злющий, что аж говорить не мог и только хватался то за горло, то за ремень. Потом Федьку положили на стул и били уже как следует. Но Федька и на этот раз даже не вскрикнул. Только, как отец опустил на мгновение руку, которой держал его, Федька упал со стула и не двигался. — Встава-ай! — взревел отец и дёрнул сына за руку; но рука была такая горячая, а лицо сына такое странно спокойное, что отец бросил ремень и наклонился к Федьке. Федька уже ничего не слышал и не видел. А через три дня он лежал мёртвый. Раза два он приходил в себя, спрашивал, били ли Толю, что-то бормотал и снова падал без сознания. И в бессознательном состоянии кого-то просил, кому-то грозился и всё чего-то допытывался у Толи. Отец и мать не отходили от его постели, тряслись и молча боролись со смертью. Но смерть поборола. На четвёртый день Федьку хоронили. На кладбище шли парни со всех соседних улиц. Спирька, Стёпка и Гаврик плакали навзрыд. А Толя тихонечко выглядывал из окна. Мама ему строго наказала не выходить к уличным мальчикам. А ему было интересно посмотреть, как будут хоронить Федьку-голодранца. Когда Федькин гроб скрылся за углом улицы и не было уже никого видно, Толя отошёл от окна, перекрутился на одной ноге и побежал играть с чижиком. Этого чижика он сказал Федькиной матери отдать ему, потому что он его выиграл у Федьки.