Вот и думай

Молодой москвич стоял у подножья архитектурного университета, который он только что окончил, как у порога родительского дома, где его больше никто не ждет, и прикуривал у приятеля, любезно протянувшего зажигалку. Как и любой порядочный двадцатидвухлетний молодой человек, он не имел ни представления, чем ему следует заняться после усердной учебы в университете, ни дальнейшего плана в жизни, ни дяди с огромной кампанией, в которой ему могло достаться пригретое место. Казалось, что юность от него стремительно ускользает, что он распоряжается ей как-то неправильно, что он ее совсем не ощущает и будет скорбеть по ней в далеком будущем, как полагается человеку, которому нечему себя больше развлечь и который ничем достойным ничем не занимается. Поглощенный пессимистичными рассуждениями о собственной жизни, он целенаправленно пытался стряхнуть пепел сигареты на ботинки своему товарищу, который этого никак не заслуживал. Но товарищ был не промах и без стеснения зарядил носком своих лакированных и до неприличия дорогих туфель ему в голень. – Ты скотина, Олег, – проницательно заметил товарищ. Товарища звали Евгений, он был вполне доволен своим выпуском, и никакой гад не мог испортить его доброе расположение духа. Жизнь его складывалась непозволительно хорошо (так, по крайней мере, считал Олег, которому некуда было идти): Евгения ждали заказы и хорошо платящие клиенты, которых он обрел еще в годы своей учебы, он был не привередлив и не ворчлив, не прикладывая ни к чему особых усилий, всегда получал, что хотел. Олег легко хмыкнул на справедливое замечание и подумал, что никогда хотел бы ни к кому не привязываться. Привязанность делала его взаимоотношения с людьми немного сложнее, он с трудом принимал их, освобождая для них место в своей жизни, привыкал к ним, начиная воспринимать их присутствие как какую-то необходимость, и резко реагировал на их отсутствие. Этой слабостью он, конечно, ни с кем не делился и беспощадно себя за нее корил. Легкая тоска пробирала его при взгляде на университетского товарища и сам университет, в который, несмотря на тоску, вернуться он не имел никакого желания. Олег не верил в судьбу и повторные встречи, особенно в таком городе, как Москва. А жизнь человека без веры попахивает нигилизмом и свойством превращаться в сборище сплошных неоспоримых фактов, которые впоследствии не рождают в человеке ничего, кроме исступления. – Знаешь, у меня для тебя есть подарок, – медленно проговорил Женя, будто что-то обдумывая. Олег поднял на него взгляд. – Удиви, родной. – Я попросил у дяди отжать тебе место в бюро. – Его любезность, казалось, не знала приличий и пределов: сначала сигарета, потом работа. А дальше что, красавица жена? – С какой радости? – спросил Олег, слишком удивленный для того, чтобы понять, шутка это была или нет. Женины раскосые серые глаза откровенно смеялись над растерянным Олегом. – Ты отлично готовишь. И я все еще помню тот борщ, которым ты спас меня от мучительной голодной смерти прямо перед аудиторией. Олег покачал головой. – Нет, я вполне серьезен. Я же не дурак, знаю, что после универа ты решишь начать бомжевать, прикрываясь состоянием поиска музы, необходимой тебе для того, чтобы забабахаться в элитную компанию и забабахать им такое здание, мимо которого мне придется проходить всю свою оставшуюся жизнь с рукой у глаз, дабы никто не заметил на них гневных слез зависти. Или вообще пойдешь в армию, но я и твоя прекрасная стрижка горшком тебе этого не простим. А с делами, которые я тебе предлагаю, ты потренируешься, разгонишься. Потом устроишься работать куда-нибудь поприличнее и отблагодаришь меня вареньем собственного приготовления. –Поматросишь, потом бросишь? – Пламенные речи товарища смутили Олега, который в последние месяцы решил не строить планов далее, чем на ближайшие два часа, и неразумно пускал все на самотек. Рациональному Волкову это было, вообще-то, не свойственно, но ведь все мы люди, и почти каждому, за исключением людей чрезвычайно решительных, хотелось избавиться от проблем методом «я этого не вижу, следовательно, этого нет». Метод, бесспорно, ошибочный, но часто используемый. – Обижаешь. Личико у тебя, конечно, вкусное, но грустное, будто тебе всю жизнь не везет, а я держу госпожу Фортуну в своих любовницах, ты же знаешь. – Женечка игриво подмигнул Олегу, который в своей признательности походил на пса, приведенного в теплый дом с неприветливой улицы. Замечание Жени насчет невезения Олега было достаточно не справедливым, но, как люди благородные и проницательные, мы с вами можем ему это простить за проявленное им великодушие, а за колкостями можем увидеть прямолинейность, свойственную личностям отважным и честным. По началу своей работы, молодой и неопытный, Олег зарабатывал расположение клиентов и начальника к себе исключительной услужливостью и покладистостью, мирился со всеми пожеланиями, даже самыми чудовищно безвкусными, лишь бы не потерять работу, получить деньги и поесть на этой неделе. Он был неконфликтен и держал свое мнение при себе, хранил его на черный день. Не имея авторитета и устойчивого положение в обществе, он держался за скромное место в бюро до последнего. Брался за все, за что платили. Сколько платили – пока было неважно, Олег никогда не требовал многого. Он, безмамный и безпапный, легко мог потеряться в огромной Москве, проснуться, обнаружив, что его уже кем-то заменили. Олег был огромным приверженцем постоянства, желая его во всем найти: в друзьях, в обстановке, в работе, даже в самых незначительных вещах. Он с большей вероятностью отдаст предпочтение тому, что выбирает всегда, нежели чему-то новому. Не будем его осуждать, это не наше право. Его желание иметь опору в жизни, то в чем он мог бы быть уверенным, было вполне оправданно и объяснимо его характером. Но в то же время эта тяга к постоянству останавливала его, тормозила, не давала идти вперед. Он подолгу засиживался на одном месте, редко путешествовал и не любил пустые развлечения. Он нашел себя в искусстве архитектуры, величественной и молчаливой, несшей на себе эпохи, столетия и историю. От большой и крепкой любви Олег чуть было пошел на реставратора, надеясь на светлое будущее и счастливую жизнь, которую он провел бы от работы к работе, занимаясь восстановлением старейших памятниках архитектуры в каких-нибудь солнечных провинциях. Сбил его с пути Женечка, сказав, что Олег будет не работать в Итальянской усадьбе, а безвылазно жить в русских разваливающихся храмах, в которых вероятность получить отвалившемся куском крыши по голове больше, чем разочароваться в жизни, и что получать Олег будет по пять тысяч за то, что, по крайней мере, не спился. Может быть, Женечка сбил Олега с истинного пути, но так же возможно и то, что был на самом деле ангелом-хранителем Волкова. В студенческие годы он особо активно горевал по ушедшей эпохе классицизма и барокко, даже заглядывался на сталинские высотки, искренне не понимая, почему и сейчас нельзя делать хорошо и красиво. Его бы воля – не было бы этих пластмассовых высоток и отстраненных, безразличных ко всему серых хрущевок, созданных с целью поскорее расселить народ. Но Олега как-то никто не спрашивал, поэтому все получилось именно так, как получилось. После института он наведался в полупустой родной город, думая, что там и останется, но он оказался так холоден и негостеприимен, что Олег решил обживать Москву и стоить там карьеру. Очутившись на вполне реальной работе с не вполне реальными запросами от клиентов, Олег понял, почему нельзя хорошо и красиво. Месяц он провел на стажировке в офисе в роли мелкого архитектора, которому доверяли только рассматривать чужие проекты в архикаде. Олег не вышел узкоспециализированным из университета, вместо этого он умел все и находить решения к нерешаемому. Мечта, а не навыки. В своей работе он был честен, честен был и его путь, по которому он пробирался наверх: добросовестно выполняемые заказы, конкурентоспособность и, наконец, трудолюбие. Чести не было только в том, что конкретно создавал Олег. Врожденное благородство и юношеские мечты вместе с желанием творить прекрасное иногда напоминали Олегу, зачем он пошел в архитектуру, но реальность не склонна соответствовать чьим-то мечтам. После трех лет работы, заключающейся в реализации чужих дизайнерских проектов и молчаливом наблюдении за представлением своих же идей от чужого имени, на лице Олега появилась легкая щетина и суровость, не присущая ему даже в самые тяжелые университетские годы. Тяжелый взгляд Олега начал смирять самых сумасшедших заказчиков. Но несмотря на все ее недостатки, работа позволяла Олегу забыть о том, что у него в жизни ни любви, ни родных, а дома его ждет только бессмертный фикус, питающийся кислородом. Одним крайне тоскливым вечером Олег включил свой мобильный и среди многочисленных одноразовых контактов нашел один с громким именем «женечка королева моего сердца», записанный так отнюдь не рукой Олега. Переписка четырехлетней давности и последнее сообщение «олег если ты не придешь я тебя убью» заставили Олега тяжело вздохнуть. Он был уверен, что если позвонит, то услышит все такой же мурлыкающий голос, как и несколько лет назад, но звонить не хотелось. Спустя минуту раздумий Олег отправил незамысловатое СМС. 23.45: «Как дела?.» 23:48: «божечки» 23:48: «завтра встретимся» Олег слабо улыбнулся от этой непосредственности и подумал, что старых друзей надо хранить. Еще не успев открыть стеклянную дверь какого-то крайне попсового кафе как раз в стиле Жени, Олег уже заметил сильно порыжевшую макушку. Тот отпустил пышную шевелюру медного цвета и задор в его смеющихся глазах со временем только разгорелся. Это был человек типажа Дориана Грея, не стареющий и вечно обаятельный. Тяжело плюхнувшись на диванчик напротив вальяжно раскинувшегося парня, с интересом разглядывавшего Олега, он услышал, как Женечка рассыпается в смехе. - Что? - У тебя вид, будто ты на войне был, - улыбнулся Женя, параллельно подмигивая юной симпатичной официантке. - Не всех жизнь так любит, - было трудно не заразиться чужим весельем, и карие глаза Олега впервые за долгое время начали отдавать теплом. - Ну? – нетерпеливо начал Женя.- Что такого в твоей жизни случилось, что ты вспомнил про меня? Он был всегда открыт для Олега. В Жене нуждалось гораздо больше людей, чем нужно было ему самому. - Хочу поехать в Испанию, - на выдохе сказал Олег и попытался услышать от собеседника хоть какую-то реакцию, но тот только молча разглядывал Олега, пытаясь его разгадать, и ждал продолжения. – То, чем я сейчас занимаюсь… Это не то, чего я хотел. Грязная работа. Надо делать себе имя, а я застрял в канаве и не могу из нее выбраться. В моей жизни ничего не меняется. Я сам не меняюсь. Надо двигаться вперед, а я все никак не могу разогнаться и сижу в своей луже, потому что это мой дом и больше мне нигде нет места. Я устал думать. Честно, устал. Когда я оглядываюсь в поисках того, кто тоже видит, что все, что он делает – бездушно, то нахожу только тех, кто пересчитывает деньги и берется за проект, на реализацию которого даны говно и палки. Не для этого я в архитектуру пошел. Великие мастера творили искусство, отдавали ему себя, при взгляде на него в груди что-то оживает. Хочу увидеть мир, увидеть, ради чего люди живут. - «Эдичку» читал? Ну и кому ты в этой загранице нужен? - Может, хоть по родине начну скучать. Женя ласково улыбнулся. - Да, Олег, дела. Но я запрещаю тебе думать рационально. Ничего не планируй заранее, отдайся обстоятельствам. Ошибись хотя бы раз в жизни. Поезжай. И знай, что если не родина, то жду тебя я. - Не любил бы ты себя так, я бы на тебе женился, честное слово, - шутливо сказал Олег. - Слава Богу, что я себя люблю. Забирать с собой было особо нечего. Олег взял нерастраченные отпуска, документы и тоску непризнанного гения. Совсем не планировать ничего Олег не смог, поэтому на окраине города его уже ждал дешевый номер в отеле, заселенном мигрантами и евреями. Олег быстро закинул сумку, окинул взглядом комнату, немного менее тоскливую, чем его жилье в Москве, по причине того, что та была залита солнцем и стены ее были расписаны замысловатыми узорами, а по раме окна снаружи вилась ветка плюща. Олег постарался сделать, по его мнению, крайне приветливое выражение лица, когда ему встретилась хозяйка отеля, и поспешил скорее покинуть здание. Ни карты, ни навигатора у него не было, поэтому он бездумно побрел вдоль белых каменных домов к сердцу города с кипящей в ней жизнью. Многочисленные бары с покрасневшими от жары и алкоголя пьяницами были похожи друг на друга. Вдруг Олег невольно остановился у кафе, расположенном в переулке, который внезапно куда-то заворачивал. Кафе не могло похвастаться дороговизной интерьера или шикарным видом на море, но это было именно то, что Олег искал. Казалось, что именно в этом месте напряжение июньского зноя доведено до своего предела и ждет разрядки. Даже лица людей казались более вдумчивыми и осознанными. Олег повиновался этому месту и опустился на первое свободное кресло. Внутри кафе почти никого не было, за исключением скучающего персонала. Терраса на улице состояла только из деревянного настила. Ограждение ее было очень условным, кафе заканчивалось там, где заканчивалась узкая улица, заставленная столиками и креслами, и там, где столики упирались в стену противоположного здания. Можно было считать, что проход через улицу был перекрыт, и по ней ходили только посетители кафе. Тесная планировка нарушалась только в одном месте: это было свободное пространство у входа, будто выделенное для чего-то громадного. Оглядевшись, Олег заметил, как люди вокруг него всполошились, а потом замерли, уставившись на дверь. Через несколько минут неясного ожидания оттуда появились люди, которых бы Олег в любое другое время принял бы за цыган, собирающихся его обокрасть. У каждого в руке было по инструменту, каждый из которых был создан для того, чтобы друг с другом не сочетаться, но музыканты умело превращали какофонию звуков в бодрый импровизированный оркестр, играющий вместе, казалось, не первый десяток лет и изучивший друг друга так хорошо, что для создания новой песни хватало всего одного взгляда. Музыка их отдавала какими-то народными испанскими и еврейскими мотивами, она заставляла в груди подниматься то, что считалось давно уже мертвым или навсегда уснувшим. Под эту музыку хотелось взять любого прохожего за руку и увести его в пляс, хотелось объединиться душой и почувствовать связь человека с человеком. Глаза Олега загорелись, и он огляделся, чтобы увидеть танцующие пары, но, к его удивлению, все замерли, будто не смея испортить выступление своим весельем. Через минуту причина этой всеобщей неподвижности была ясна. Волосы, ярче которых был только задиристый взгляд и солнце в безоблачном небе, путались в нестройном танце вместе с изящным силуэтом. Длинные худые ноги задорно отплясывали что-то в ритм музыке, а тонкие руки изображали в воздухе неясные движения. Олег попытался увидеть лицо этого светящегося и переполненного жизнью чуда и узнать его пол, но это оказалось решительно невозможно – лица не было видно за длинными волосами. Приметив некоторую угловатость тела и чрезмерную худобу, Олег склонился к тому, что это был юноша. Легкие прыжки мягких ног и уверенные движения рук пленяли своей раскованностью. При одном взгляде на него забывалось все на свете. Окружающие блекли в его свете, становилось ясно, что из всей толпы был живым только он. Олег хотел оглянуться на реакцию окружающих – наверное, они видят его не в первый раз, и это зрелище для них не неожиданность, но не смог оторвать взгляда от мелькающего по самодельной сцене тела. Уличный оркестр и Рыжий юноша чувствовали друг друга, передавали через свои музыку и танец любовь к человеку и к жизни. Казалось, Сережа знал бесконечное число стилей и разновидностей танцев, и его не мог смутить мотив ни одного народа. - И долго он здесь пляшет? – наконец спросил Олег. В нем мешалось восхищение удивительной легкостью нрава и презрение к легкомысленности ума уличного танцора. Был ли это способ заработать на жизнь или человек может правда чувствовать жизнь так ясно и легко, что единственным способом выражения своих чувств для него остается только танец? Олег огляделся: все смотрели жадно, но никто не получал желаемого. Волшебная атмосфера начала слегка рассеиваться, потому что Волков понял: здесь все без исключения хотят этого рыжего. Может, только пожилые женщины, со снисхождением посмеиваясь, видят в юноше всего лишь чьего-то блудного сына, но остальные видят в нем того, кого можно удобно расположить на любом из барных столов. - Может, неделю, может, всю жизнь, - отвечал седой дедуля у бара на нескладном английском. – Парень, я тебе обещаю, что никто ни разу и не вспомнит о нем, если он вдруг исчезнет. Может, у одинокого человека, сидящего здесь с огромной пивной кружкой, как-нибудь и промелькнет в мыслях что-то оранжевое и беззаботное, но различить четкий силуэт он в этом не сможет, и этим все и ограничится. Олег хмыкнул на не очень снисходительное описание дальнейшей судьбы рыжего парнишки. Значит, если о таком впечатляющем кадре забудут через неделю, то об Олеге, наверное, не помнят уже сейчас. Но он все же удивился – неужели никто не чувствует волшебства пышущей жизни в этом парне? «Что ж, долгая память хуже, чем сифилис», - успокаивал себя Олег голосом Гребенщикова. - А имя его известно? – никак не успокаивался Олег. - Serioja, - ухмыльнувшись, криво произнес иностранец, не отводя от рыжего взгляда. - А он случайно не… Проститутка? – как можно осторожнее спросил Волков, чем только вызвал безудержный смех у близ сидящих людей. - Он к себе мужчин близко не подпускает, и его, кроме вечеров, когда он так пляшет, никто не видит, - терпеливо объяснял дедок. - И часто происходит… это? - Уже не помню, - теряя интерес к беседе, отвечал тот и засматривался на голени, открывавшиеся из-под длинной цветастой юбки, которую носил Сережа. Спутать того с девушкой было нетрудно, он не скрывал своей любви к тому, чтобы хорошенько нарядиться и дать на себя поглядеть, но не более. Олег нехотя вспомнил Женечку. Волков посчитал своим долгом разгадать этого Сережу. Глупое ли и легкомысленное ли он существо или понимает в жизни гораздо больше, чем Олег с высшим и серьезной работой? Удивительное представление так зацепило Олега, что он понял: он вернется сюда еще не раз. Задумавшись, Олег не заметил, что Рыжий уже исчез, оставив после себя только вид собирающегося оркестра и нескладный гомон публики, яро что-то обсуждающей. Представление, по всей видимости, было окончено. Следующие два дня Олег провел в глубокой задумчивости, бесцельно блуждая по самым глубинам города, переосмысляя собственную жизнь, и только на третий вечер нашел в себе силы снова заявиться в кафе к Рыжему. Он не был уверен, что встретит его еще раз, но понимал, что готов проводить там каждый вечер своей жизни, лишь бы еще раз посмотреть на то, как весело порхает легкое тело и как запутываются в танце горящие волосы. Несколько раз хотелось позвонить Жене. Улицы сегодня выглядели очень оживленно даже для темпераментной Испанской провинции. Люди массово вытаскивали из своих домов старую мебель и волокли ее на площадь, складывая в кучи. Олег недоумевающе смотрел на это действо и понимал, что вечер сегодня действительно особенный. Олег не мог избавиться от ощущения всеобщего праздника, казалось, люди сегодня особенно близки и воодушевлены, речи сегодня громче и страстнее, чем обычно, а влюбленные на улицах целуются еще чаще, чем весной. Ноги сами привели его в кафе, где он видел Сережу, и атмосфера там была такая же праздничная, как и в центре города. В конце знакомой улицы были свалены разваливающиеся стулья. Допивая третью рюмку кальвадоса, Олег уже собирался уходить, как только почувствовал, что люди расшумелись в предвкушении чего-то. Значит, сейчас объявится либо Рыжий, либо начнется неизвестный Олегу праздник. Сережа появился неожиданно вместе с праздником и коробком в руке – люди в ответ расшумелись и зааплодировали. В этот раз на нем пестрела гавайская рубашка, он улыбался и, не посмотрев ни на кого, приблизился к груде стульев, чтобы чиркнуть спичками и заставить дерево разгореться. Олег в ужасе и непонимании обернулся на окружающих: никто, кроме него, не был удивлен, все радостно смеялись и обнимались. Недавние стулья послужили топливом для взметнувшегося к небу огню, с которым могли сравниться только волосы Сережи. Несколько минут он с неугасающей улыбкой глядел на впечатляющее зрелище, а потом медленно развернулся и пошел на противоположную сторону террасы, туда, где сидел Олег. Волков не отрываясь провожал его взглядом, пытаясь увидеть в нем какие-нибудь изменения. Лицо скрывали закатные тени, оно было наклонено вниз. Он, вероятно, чувствовал, что за ним кто-то наблюдает, но не подавал виду, как и всегда. Олегу было до чертиков интересно, куда сейчас исчезнет Сережа, последует ли за этим зрелищем другое представление, и что, черт возьми, сегодня за день. - Выглядишь как потерянная дворняжка, - произнес веселый голос, хотя Олег был похож, как минимум, на суровую немецкую овчарку. – Я присяду? Олег молча кивнул, отодвигая для юноши кресло. Тот, казалось, совсем не был заинтересован в Олеге, его взгляд блуждал по улице, по зданиям, и Олег вообще не был уверен, что Сережа на него хоть раз смотрел. Наконец, Волков смог рассмотреть его веснушчатую мордашку вблизи. Это было свежее лицо, не тронутое разочарованием и тяжелой работой; оно почти всегда было подставлено солнцу, которое ласкало его с большим удовольствием, чем других. - А еще ты смахиваешь на наемника, но я решил, что лучше ты, чем никто, - Сережа разговаривал легко и непринужденно, сразу исключив обращение на «Вы». - Лестно, - немногословно ответил Волков. – А ты не знаешь, что… - Знаю, - рассмеялся Сережа, перебивая Олега. – Праздник Сан Хуан, типа Ивана Купала, только в Испании. Ну ты даешь! Почитай в интернете как-нибудь. Сегодня всю ночь так будет. Танцы, фейерверки, ночные купания, алкоголь, прыжки через костры… - Интересно. – Сережа ухмыльнулся эмоциональности своего собеседника и продолжил более подробный рассказ о празднике. В разговоре с ним Олег чувствовал себя необразованным идиотом, который не знает, куда и зачем приехал. Сережа, хоть и мог показаться грубым, открыто отвечал на все вопросы, терпеливо объясняя особенности культуры страны и народа. - Не хочешь выпить? – поинтересовался Олег, желая принести хоть какую-то пользу от своего общества и пододвигая бутылку кальвадоса. - С незнакомыми мужчинами не пью. И меня обидело, когда ты назвал меня проституткой, - Сережа впервые посмотрел прямо на Олега укоризненным взглядом. Откуда Сережа знает так много, Олег не понимал. – Но тебя единственного интересую Я, а не мои ноги, поэтому я здесь. Олег выдавил виноватую улыбку. У Сережи очень резво получалось вести разговор с самим собой, и Олег не был уверен, что то, что он может добавить, не прозвучит глупо. - Что для тебя танец? – через некоторое время серьезно спросил он, заглядывая юноше в глаза. - Жизнь, - не задумываясь ответил тот. Ответ был исчерпывающим, и Волков задумчиво посмотрел на горящие стулья. Через несколько минут он вылез из своих мыслей, потому что Сережа настойчиво трепал его по плечу. - Если ты будешь сидеть здесь всю ночь, то не увидишь меня, прыгающего через костер, и не искупаешься в море. Делать это, конечно, запрещено, но никого не останавливает. Сережа практически постоянно улыбался в процессе того, как что-то говорил, и делал он это искренне. Заинтересованный взгляд Олега снова вызвал в нем улыбку, а Олег на нее откровенно засматривался. Смеясь, Сережа был похож на хитрую лису. Юноша повел их странным, незнакомым Олегу путем и показывающим, наверное, все самые красивые места города. Когда Олег засматривался на то или иное здание, Сережа внимательно разглядывал его, стараясь что-то понять и запомнить для себя, а потом быстро отводил взгляд. Наконец, тихие улочки закончились, и перед ними расстелилось длинное побережье, охваченное огнями костров и фейерверков. Олег остановился, невольно засмотревшись на это зрелище, потому что ничего более впечатляющего он в своей жизни не видел. Молодые девушки и парни с разбегу перепрыгивали костры самого разного размера, а потом, взявшись за руки, счастливые и беззаботные, бежали к морю. Намерения Сережи, судя по тому, как он уверенно шел к одному из самых больших костров, были серьезными, и Олег не знал, стоит ли останавливать этого безумца или нет. Но, как оказалось, остановить разбегающегося для прыжка Сережу было решительно невозможно. Люди вокруг замерли, наблюдая за ним, а Олег думал, что у него остановилось сердце, когда Сережина босая нога почти задела язычок игривого пламени костра. Он приземлился с громким хохотом, подвернув ногу от неожиданности, но адреналин в крови заглушал боль. - Ты сумасшедший, - сказал Олег, протягивая ему руку. - I’m crazy, but I’m fucking free, - задиристо сказал Сережа, но Олег, к великому сожалению, не слушал Лану Дель Рей. Быстро встав, он небрежно махнул рукой, жестом заставляя Олега следовать за ним. Они долго шли по пляжу, потому что Сережа сильно прихрамывал, и успели увидеть праздник во всей его красе и вариациях. Наконец, после перехода через высокую каменную глыбу им открылся вид на пустой песчаный пляж, залитый тихим лунным светом. - Сюда неудобно подходить, поэтому никого и нет, - объяснил Сережа и в ожидании посмотрел на Олега. – Купаться буш? Я тебя зачем сюда вел. - А, - произнес Олег и еще раз оглядел пляж. Там действительно никого не было, и только разбуженные чайки рассматривали незваных гостей. Что-то для себя решив, Олег начал медленно расстегивать рубашку, спиной чувствуя пристальный взгляд Сережи. Тот без стеснения смотрел на сильную и широкую спину Олега, но сам раздеваться не спешил. Сняв шорты и оставшись в одних боксерах, Олег в последний раз оглянулся на Сережу, мирно сидящего на песке и прижавшего колени к груди, и с разбегу занырнул в воду. Она бодрила даже больше, чем Олег хотел, поэтому его купание было недолгим. Чувствуя себя значительно посвежевшим и смывшим с себя городскую духоту, он сел на песок рядом с Сережей, который не отводил от него взгляда. Рыжий сам напоминал Олегу недоверчивую псину, которую хозяин когда-то побил тапком и выгнал на улицу. В чужих тараканах копаться у Олега не было сил, но он все же осторожно спросил: - А ты не будешь купаться? - Нет, - коротко ответил тот и отвернулся. Олег, возможно, понял, в чем дело, но расспрашивать не стал, только кинул серьезный взгляд на пожелтевший синяк, видневшийся из-под фиолетовых отглаженных бермудов. Море убаюкивающе шуршало волнами, и Олег закрыл глаза. Увидеть Сережу задумчивым можно было только в такие безмолвные часы, когда единственным источником освещения для него служит мутная луна. Он задерживает взгляд на какой-то определенной точке в пространстве и уходит в себя, ища в глубине собственного огромного сердца ответы и успокоение. Усталый Сережа – редкое зрелище. Внезапно проснувшись то ли от слишком громко каркающей вороны, то ли от замолчавшего моря, Олег резко вскакивает и ищет взглядом своего спутника. Тот быстро находится сидящим на корточках у моря с тонкой палочкой в руке и царапающим что-то безликое на песке. Солнце своими рассветными лучами гладит Сережины волосы, и он лишь безмятежно улыбался ему в ответ. Судя по тому, что проспал он достаточно и Сережа от него никуда не смылся, домой Рыжий не спешил. Олег с трудом мог представить себе его жилье, в голове всплывали только картинки каких-нибудь дешевых комнат в подвальчиках или того хуже. - Соня, - не оборачиваясь, сказал Сережа. - Кхм, - Олег сипло прокашлялся, - тебя проводить домой? - Некуда меня провожать. - Ты… Цыган? – неловко поинтересовался Олег. - Ты идиот, - рассмеялся Сережа. Дорогу, приводящую с пляжа в центр города, они прошли молча. Город только заснул после своего буйного веселья, повсюду валялись использованные фейерверки, дотлевающая мебель и пустые бутылки. Изредка можно было встретить пошатывающегося пьяницу. Когда Сережа внезапно махнул рукой, а потом ускользнул в одну из улиц, теряясь из виду, Олег понял, что это, видимо, с ним так попрощались. Теряться Сережа мог великолепно. Даже на абсолютно пустой площади. Олег невзначай подумал о том, что он даже не сказал Сереже, как его зовут. Голос в затуманенной голове ответил, что Сережа и без этого знает достаточно. С тех пор Олег почти не заглядывал в кафе, где Сережа был местной звездой, потому что их встречи происходили и без того часто в самых неожиданных местах. В туалете грязного паба, на улице, полной старых загнивающих домов, вечером на пляже, переполненном сотней людей. И каждый раз Олегу казалось, что у него замирает сердце, когда он замечает вдалеке рыжую макушку. Спустя множество случаев, когда Сережа оказывался осведомленным в том, что знать он был решительно не должен, и когда он оказывался там, где быть совершенно точно не мог, Олег не удивился бы, скажи ему Сережа, что он потомственная ведьма или экстрасенс. По мере того, как они разговаривали, Олег открыл в Сереже уникальную способность говорить о чем угодно, только не о себе. Сережа скрывал себя, казалось, что внутри него располагался целый фарфоровый мир, который можно было разрушить легким прикосновением руки. Разговаривали они много, о разном, и редко – о личном. В основном об искусстве, о странах, о культурах. Олег не мог отвести от Сережи взгляда, когда тот говорил об искусстве, а Сережа с тайным восхищением слушал рассказы Олега об архитектуре. Часто они сталкивались в дискуссиях о собственной философии, отношении к жизни и моралях. По сравнению с Олегом Сережа был пилигримом, а Олег по сравнению с Сережей – старым дедом, прилипшим к своей избе. Они часто рассматривали друг друга, думая, что это незаметно, и не знали, как хищно выглядят эти взгляды. Они пытались разгадать друг друга без слов, понять и раскусить, не зная, что в них не было тайны – они были открыты друг другу и забывались в сражении совершенно противоположных характеров, постепенно сливаясь и дополняя жизни друг друга. - Кем ты работаешь? – как-то невзначай спросил Сережа, будто он не заметил, как уверенно себя чувствует Олег в сфере архитектуры. Просто, чтобы убедиться. Сережа любил чувствовать себя победителем. - Я архитектор, - сдержанно ответил Олег. - И что ты забыл в таком чудесном городе? Заказы? - Нет, - Олег задумался, что он, действительно, здесь делает. – Я побежден миром капитализма, - сухо пошутил он, но в Сереже это вызвало приступ смеха. – Занимаюсь не тем, что я хотел от жизни. Раньше я был убежден, что стану реставратором, но в итоге я начал заниматься чужими дачами. – Поэтому ты сбежал от работы в Испанию? – Ну, я называю это «творческий перерыв». – И ты все еще не понял, почему я тебя раздражаю? Знаешь, на кого ты похож? Эта схожесть у тебя глубоко внутри, ты прячешь ее всеми возможными способами, ты не можешь ее принять, потому что тебе кажется, что если тебе нечем будет защитить спину и подстраховать себя, ты разобьешься. Ты ведь сам не знаешь, что ты здесь делаешь, рядом со мной, ветреным и бестолковым. Олег едва сдержался, чтобы не закатить глаза. - Ты меня не раздражаешь, - признался Олег. - Очень трогательно, - Сережа шутливо смахнул слезу. – И что, ты, такой серьезный и крутой, правда смог все бросить и уехать? - Технически, я в отпуске… - На этой фразе на Сережином лице промелькнуло что-то похожее на отчаяние. – Я просто отказался от последнего заказчика. – И почему? Заработал бы денег, – Серёжа склонил к плечу голову. По нему было видно, что для него самого деньги являются в жизни последней вещью. –Понял, что почувствовал бы себя обесчещенным, возьмись я за работу над этим проектом. Он противоречил моему чувству прекрасного и был настолько вульгарным, насколько вообще способно здание. – Любопытно. Должно быть, ты поступил глупо. Но все же любопытно. – Он выглядел прельщенным, довольным, будто выиграл спор. - А у тебя есть… - Олег говорил медленно, подбирая слова. – Образование, работа… - Быть художником – разве это работа? – грустно хмыкнул Сережа. Он впервые за все их время общения покраснел, когда увидел восхищенную улыбку Олега. – Я из-за этого из дома ушел, так-то. Добровольно-принудительно. - Ну ты и темная лошадка, - сказал Олег и попытался представить Сережиных родителей. Сережа вяло улыбнулся. - Характером не вышел, ничего не ценил, ничего не хотел, говорили, что вырасту нигилистом и буду колоться, а потом умру. Дали выбор: либо юрист, либо ливай, мы не против. И теперь я здесь, - Сережа говорил мало, но было видно, что даже это дается ему это тяжело. Олег изо всех сил пытался выразить свою молчаливую поддержку - слова не его сильная сторона. - Зато ты живой, - искренне произнес он. – Живее всех, кого я когда-либо видел. Я таких людей, как ты, никогда не встречал. - Больных на голову? - Живых. От этих слов в тоскливых Сережиных глазах снова начали просыпаться бесенята, и он благодарно улыбнулся. В голове Волка потихоньку начал составляться настоящий портрет Сережи. Он не знал разочарований, потому что не имел отравляющей жизнь привычки на что-то надеяться. Не горевал по прошлому и не задумывался о будущем, он, возможно, был счастлив. Он был открыт миру и его дарованиям, легок и светел. Не страдал от снобизма, фыркал в ответ человеку, который пытался представиться перед ним не своим именем, а должностью. Он смотрел на всякого как на равного себе, не считая, что количество денег на счету может выделить человека из толпы. Быстро терял интерес и не имел привычки где-то задерживаться. Казалось, что даже порыв ветра мог унести его из города, и единственным следом, который он оставлял после себя, была почти незаметная, но ощутимая вмятина на сердце тех, кто был с ним знаком. И он противоречил решительно всему, к чему привык Олег. Олегу, делающему все, чтобы сохранить в своей жизни постоянство, было ново иметь дело с человеком, который не знал, где проснется. Сережа не зависел от мест и людей, ему было все равно на то, имеет он статус, добился ли он чего-нибудь. Он просто жил. Возможно, Сереже не суждено дожить до старости, ведь такой образ жизни прощается только юности, а человеку, достигшему сорока, приписываются психические отклонения. Но для юноши это не имело никакого значения, а к чужому мнению он не прислушивался. Он жил жизнью творца, эстета, был будто бы изолирован от мира политики и споров, его интересовало только искусство и все, что к нему относится, в остальном он не видел смысла. В один день его могло бы погубить навалившееся разочарование от пробуждения из собственной бродячей в капиталистическую реальность, если бы он не смотрел со снисхождением на людей, имеющих материальные ценности. Он, казалось, понимал что-то, что не дано было большинству, или же не понимал совсем ничего в этой жизни, поэтому и был так легок. Или, возможно, его истина была так проста, что к ней даже не прислушивались. Олег Волков, изучая Сережу, испытал все существующие эмоции, перед тем, как понять главное. Он раздражался от того, что не понимает, злился, смирялся, решив, что ему не постичь этого молодого человека, даже сожалел ему и его судьбе. И, наконец, пришел к глубокому уважению. Сережа не был чокнутым, глупым, изолированным от реальности, где надо работать. Сережа был счастливым и делился своим счастьем с Олегом. Наступила середина июля. Многое изменилось с их первой встречи. Сережа позволял себе пить в компании Олега и быть серьезным. А Олег позволял себе смеяться и говорить несколько больше, чем по одному простому нераспространенному предложению за раз. Волков перестал вести счет времени, не знал, когда собирается возвращаться, и покидать Сережу начало казаться настоящим предательством. Почему-то казалось, что тот это тяжело переживет, хотя Олег не мог быть уверенным, что Сережа не исчезнет первым, даже не попрощавшись. Сережа всегда находил его сам, и встретиться с ним можно было только тогда, когда он этого хотел. Он делал все, чтобы не позволять привязываться ни себе, ни Олегу, но получалось у него скверно. Часто он водил Олега причудливыми путями к своим любимым местам, откуда открывался вид на лучшие морские пейзажи Испании. Изредка приносил с собой свою акварель, и Олег задумчиво изучал его легкую, почти невесомую и наполненную воздухом живопись. Работы были написаны непринужденно и натурально, но этому был обязан мастерски отточенный навык творца. Лето проходило легко и солнечно, но к августу в теплых Сережиных глазах начала проглядывать вселенская печаль, неразрешимая и неподъемная. «Зачем ты молчишь так печально, Сереженька? Чем омрачено твое большое сердце? Кто на него покусился? Ты только скажи». Олег волновался, переживал и не знал, как помочь. Солнечный Серый был предельно близко, жалобно прижимался плечом, когда они вместе сидели на пляже, но, между тем, мысли его улетали все дальше от Олега, и он не мог ухватить за огненный хвост ни одну. - Приходи на меня посмотреть, - тихо сказал Сережа, вспоминая фильм Олега Янковского. – Завтра. - Конечно, я приду, - пообещал Олег. Он только начинал думать, как оповестить о своем скором отъезде, но Сережа уже чувствовал себя брошенным. – Конечно. Сережа неестественно улыбнулся и сделал беззаботный вид. Олег уже несколько недель не был в том кафе. Он не знал, продолжал ли Сережа там плясать или давно бросил это занятие, находя себя в чем-то другом. Если в мире было хоть какое-то постоянство, то, вероятно, оно было полностью сосредоточено в испанском кафе на тесной улице. Олег видел те же лица, слышал те же разговоры и испытывал те же эмоции. Он ощутил знакомое напряжение, испытываемое в ожидании представления от местного оркестра. Вскоре он появился – это были улыбчивые цыгане, возглавляемые рыжеволосым Сережей, ласково прижимающим в груди изящную скрипку. Скрипка в руках Сережи плакала и смеялась, выла и злорадствовала. Ее песня заглушала все окружающие звуки, оркестр на ее фоне затихал, и грубым неуважением казалось отвлечься от нее, издать лишний вздох или скрипнуть стулом. Олег заворожено слушал, наблюдая за ловкими пальцами Сережи, и удивлялся, насколько человек может быть прекрасен и талантлив. - Зачем ты уезжаешь? – спросил Сережа, не смотря на Олега. После своего выступления он кивком указал Олегу на выход, и тот безоговорочно послушался. Сережа привел их к какому-то утесу и сейчас сидел на самом краю обрыва, свесив ноги и наблюдая за тонущим солнцем. Он знал, зачем Олег уезжает, а тот не мог ни озвучить причину, ни сформулировать ее, ни признаться себе, но ждать, что скажет Олег, было интересно. - Там моя родина, - коротко ответил Олег, не веря в собственный патриотизм. - Ты трус. Ты уезжаешь, потому что там есть постоянная работа и жилье, и там ты знаешь, чем будешь заниматься завтра, так как все твои дни ничем друг от друга ничем не отличаются. А я ветреный и бестолковый. Тебе просто страшно. Вот чего я действительно не понимаю, так это зачем ты приехал на самом деле. Ты даже врать не умеешь, ты просто сам ничего не понимаешь в жизни и делаешь вид, что ты самый умный и рассудительный, а все остальные – говно, - Сережа откровенно злился и не сдерживал себя. - Здесь я даже не знаю, как заработать себе на еду, - попытка оправдать себя вышла жалкой, но Олег не знал, что он может добавить. - А еще ты меня бросаешь. Потому что ты трус. Олег промолчал. Сережа слишком хорошо все понимал. - Ремарка читал? «Ты не утес, Равик. Ты бетонная глыба». Вот и думай. Сережа тихо встал, поднял нечитаемый взгляд на Олега и удалился, предоставляя Олега самому себе. Больше Олег его не видел. Делать ему в этом городе было решительно нечего, ходить по улицам было неприятно, потому что на каждой из них он был с Сережей. Отъезд его получился быстрым и тихим. Никакая Родина его не ждала. Олега ждала жизнь, от которой он уехал. После приезда Олега инициатором послеотпускной встречи стал Женя. В этот раз Волков тащился не в попсовое кафе, а в удивительно умиротворенный и безлюдный парк. На одной из скамеек в глаза ему сразу бросился длинный силуэт Жени в огромной пляжной шляпе. Олег нехотя улыбнулся. - Вот уж не думал, что ты вообще вернешься. - А меня вообще больше удивляет то, что ты уже второй раз подряд не опаздываешь, - заявил Волков, присаживаясь рядом с Женей. - Ну и звезду ты себе отхватил! – восторженно затараторил Женя. - Привез с собой или приехал, чтобы позвать меня жить с вами в огромном доме в Испании? Олег посмотрел на Женю как на сумашедшего в маниакальной фазе, искренне не понимая, о чем тот говорит. - Какую звезду? – Женя лукаво улыбнулся в ответ. - Не строй дурачка. Твой Разумовский очень активный пользователь Инстаграма. - Разумовский? – Олег действительно не мог понять, в чем дело. Женя начал волноваться. - Не смешно. Ты правда не знаешь его фамилию? – Он полез искать что-то в своем телефоне, и через минуту Олег с неподдельным недоумением смотрел на страничку Сережи в сети. Оказывается, он Разумовский, да и с тридцатью тысячами подписчиков. Действительно, он. Та же рыжая макушка, улыбающаяся мордашка на всех фотографиях, бесконечное количество фотографий холстов с пейзажами и… Олег? Олег за рулем, спина Олега, руки Олега, держащие стакан с напитком подозрительного цвета, профиль Олега на фоне заката. Он серьезно задумался, как он мог так ослепнуть, что не замечал, когда его фотографируют. «Сережа затмевает весь мир». - Рассказывай, - потребовал помрачневший Женя. Рассказ Олега был хронологически чрезмерно точным, как будто он записывал события по часам. Но хронология была неважной, Олег пытался передать чувства. Так, как он это умел. - А потом ты его просто бросил. – Олег кивнул. – После того, как приручил. – Олег кивнул еще раз. – Ты понимаешь, что нормальные люди так не делают? – Олег остался неподвижным. – Ты идиот. Что это за баллада была про то, что ты хочешь увидеть жизнь, людей, как ты, бедный и несчастный, разочаровался? Долго писал эту чушь? С бумажки, небось, заучивал. Женя отвернулся, скрещивая руки на груди. - Я не буду тебя жалеть. Я не знаю, как можно поставить работу выше человека, который полюбил такого зануду, как ты. - Он не… - хотел сказать Олег, но его перебили. - Он да, - отрезал Женя. Придавленный чувством вины, Олег хотел доказать (хотя бы себе), что он не абсолютно ошибся. - Я встретил его, когда он плясал на улице – о какой совместной жизни могла идти речь? Я не мог на него надеяться, он появлялся тогда, когда он этого хотел, вся его жизнь – искусство, он из него состоит и он им поглощен, а я – сгусток практичности и материализма. - А разве тебе никогда не хотелось прожить хоть минуту его жизни? - Только для того, чтобы понять его. - Врешь, как дышишь. Ты мечтаешь стать таким же. К тому же у Разумовского шикарная карьера живописца, он шныряет по провинциям и вдруг ему не посчастливилось встретить тебя. Ты ведь даже не даже не попытался что-нибудь изменить! Ты мог хотя бы попробовать построить планы на жизнь вместе с ним, поговорить о совместном будущем. - У него нет планов. О каком будущем идет речь? Он просто делает то, что хочет. Это незрелая позиция. - Знаешь что? Когда я говорил тебе ошибиться, я не имел ввиду «отвернись от любви». И вот теперь расхлебывай все это как хочешь, - Женя хотел встать, но Олег схватил его за локоть и попросил остыть. - И что мне теперь делать? – жалобно спросил Волков. - Подумай, что сделал бы Разумовский. - Он бы не уехал? - А если бы уехал? – настойчиво продолжил он. - То вернулся бы, - пришел к непростому заключению Олег. - Вот и думай. Вот и думай, Олег, вот и думай. Вернуться Олег не решился, потому что чувствовал себя жалким, и полностью окунулся в работу. Много позже у себя в почтовом ящике он обнаружил альбом, добрая половина страниц из которого были вырваны, а на остальных красовались карандашные портреты и зарисовки. Не сразу, но Олег смог узнать в этом красавце себя. Вот он, задумчивый, в том самом кафе, вот его обнаженные торс и спина на фоне пустого пляжа, вот он ведет машину… И таких было множество. Очень сильно захотелось курить.