Певчая птичка

Холодно, темно, сыро. Это то, к чему сводится все в мире. Больше нет никаких цветов. Нет солнца. Надежды нет. Если ты посмотришь вперед, ржавые железные прутья отбрасывают на тебя свою тень. За ними с потолка свисают цепи и крюки, некоторые из них отягощены разорванными человеческими телами. Пол скользкий от следов и луж крови. Приторный, едкий запах смерти оскверняет воздух, которым ты дышишь. Ты не можешь избежать этого кошмара. Даже если забьешься в угол своей камеры и свернешься калачиком, закрыв глаза и плотно прижав нос к локтю, ты все равно все услышишь. Мучительные крики, хихиканье и смех твоих тюремщиков, непрекращающийся плач, который преследует тебя как во сне, так и наяву. Ты знаешь, что твоя очередь придет. День за днем ты принимаешь это. Ты не уйдешь отсюда живой. Твоя жизнь была потеряна в тот момент, когда ты пришла в эту деревню только для того, чтобы быть захваченным монстрами и быть «подаренной» ужасу. Некоторые заключенные в камерах рядом с твоей время от времени разговаривают. Они рассказывают о Димитреску и о том, что они делают с людьми, посланными к ним. Они говорят, что если ты так красива, как и твой голос, возможно, тебя обратят в вино вместо еды или развлечений — и это лучший конец, на который можно надеяться. Нет смысла молиться о чем-то другом. Даже Бог не может услышать тебя в этом аду. Ты узнаешь все, что можешь, до тех пор, пока они больше не будут в состоянии разговаривать с тобой. Затем настанет твоя очередь спеть им, чтобы облегчить их страдания. Ты не покинешь это место. Этот замок, в котором ты находишься, — твое возвышенное надгробие, а окровавленная темница — гроб, в котором ты находишься. Ты никогда не уйдешь. Но. Ты больше не беспокоишься о своей собственной судьбе. Все, о чем ты думаешь, — это о своей семье. Твои любящие родители и твоя младшая сестра, которые, конечно, решили, что ты уже должна была вернуться. Они, должно быть, очень беспокоится о тебе. Но им нельзя позволить приходить сюда в поисках тебя. Эта мысль невыносима. Ты умрешь, и это нормально. Но прежде, чем это произойдёт, ты должна убедиться, что они живы. Мне нужно придумать способ… -------------------------------------------- Итак, ты наблюдаешь. Говорят, что у Леди Димитреску три дочери, но только две спускаются в подземелье, чтобы «поиграть» со своей едой. Их зовут Кассандра и Даниэла. Ты можешь немного рассказать об их личностях по тому, как они себя ведут. Ни одна из них не поможет тебе в том, в чем ты нуждаешься. Но они полезны в том, что говорят о третьей. Ты слышишь о Беле из их жалоб и о том, какая она «не веселая». Как она всегда ждет ужина, несмотря на неутолимую жажду. — Как она это выдерживает? Даниэла фыркает. — Потому что она, по-видимому, ненавидит, когда ее «еда» плачет и трясётся. И это ты можешь использовать. Вопрос в том, как я буду общаться с кем-то, кто никогда сюда не придет? Кажется, Вселенная проявляет некоторую меру милосердия, когда отвечает на твой запрос за тебя. Однажды ты слышишь звук решительных шагов, сопровождаемый странным шорохом, как будто что-то тяжело волокут по каменному полу. Затем раздается чужой голос. — Пытался сбежать, не так ли, глупый человечишка? — спрашивает она, останавливаясь возле твоей камеры. Твои глаза мельком замечают мужчину, которого она тащила за собой. Ты узнаешь его — он один из немногих, кто разговаривал с тобой до того, как замолчал. Ты думала, что он мертв. Сейчас… он будет таким. — Да пошли вы, сумасшедшие изверги! — кричит он, прерывисто дыша, — ты и твоя шлюха-мать… — у него нет возможности закончить предложение. Вы видите только размытое пятно. Затем Бела разбивает его голову в кровавое месиво о стену. Ты задыхаешься, чуть не падая навзничь от шока. Твой желудок дико сжимается от тошнотворного треска. Твое сердце почти перестает биться прямо здесь. Обезглавленный труп падает к ее ногам. Это та, на кого я надеялась?! Та, которая лучше своих сестер? Потому что пока она выглядит хуже. Ты не можешь смириться с тем, как бессердечно она разбила голову мужчине, даже не моргнув глазом— Бела стряхивает кровь с перчатки, как будто это вызывает у нее отвращение, и разворачивается, чтобы уйти тем же путем, каким пришла. Ты потеряла дар речи после этого показа… но твоя интуиция подсказывает, что ты также не можешь упустить свой шанс. Итак, проглатывая парализующий страх и отвращение, ты хватаешься за прутья решетки, удерживающие тебя в ловушке. — Леди Бела, подождите! — зовешь ты. Твой голос хриплый от неиспользования и усталости. Боже, мой голос звучит ужасно. Ее спина напрягается. То, как медленно она поворачивается, напоминает тебе о разбуженном хищнике… и это не может быть хорошо. В ее голосе нет ни капли изумления, когда он звучит, низко и зловеще: — Что ты сказала?.. — она приближается к твоей камере царственными, ровными шагами. Одно за другим ее черты проступают сквозь тени капюшона. Светлые волосы обрамляют высокие скулы и заостренный подбородок. Холодные желтые глаза с легким оттенком зелени по краям радужки смотрят сквозь тебя. Если бы не свежий темно-красный цвет, окрасивший ее рот и нижнюю челюсть, возможно, ее можно было бы даже счесть прилично выглядящим дьяволом. — Т-ты Бела… верно? — ее взгляд чуть прищуривается, — твои сестры говорили о тебе, — ты не уверена, что говоришь, но, кажется, это срабатывает, когда лед в ее позе на мгновение ломается. — Все хорошее, я полагаю, — она слегка закатывает глаза, сарказм в ее голосе трудно не заметить, — что тебе до этого, маленький человек? Ты сжимаешь челюсть, выдерживаешь ее взгляд… и говоришь громче. — Мне нужна от тебя услуга. Бела моргает. Затем она хихикает, как будто ты сошла с ума настолько, что это забавно наблюдать. — Хорошо. Это что-то новенькое. — Мне нужно написать письмо своей семье, — теперь ты говоришь быстрее, впадая в отчаяние, — пожалуйста. Из того, что я слышала, ты та, кто, скорее всего, прислушается. Позволь мне, и я буду у тебя в долгу. Я дам тебе все, что ты захочешь. Резким движением Бела хватается за железные прутья прямо над твоими руками, сотрясая их своей нечеловеческой силой. Ты потрясена до безмолвия, но все же отказываешься отступать. — Я уже могу взять все, что захочу, — как ни в чем не бывало заявляет она, — что ты могла бы предложить мне в обмен на эту услугу? — Я слышала, тебе не нравится, когда люди, у которых ты пьешь, кричат и дёргаются. Я уверена, что временами жажда становится невыносимой… — ты замолкаешь. Ты уже видишь, как сжимается ее горло при этом упоминании. В лучшем случае это сомнительный ход — соблазнять волчицу, пока она умирает с голоду, но это также единственная возможность. — И мне сказали, что я довольно вкусная, — ты лжешь. Бела изучает тебя с головы до ног. Выражение ее лица не меняется, но она, кажется, обдумывает это. — Письмо. Это все, чего ты хочешь. — Да, — отвечаешь ты, — после этого ты можешь делать все, что угодно. Мне все равно. Всего одно письмо, — ты умоляешь своими глазами. — …Хорошо. Но я буду смотреть, что ты пишешь. И если есть какие-либо скрытые сообщения о помощи или информации о моей семье, ты умрешь. На месте, — в отличие от своих сестер, эта определенно не валяет дурака. — Договорились, — ты киваешь. ---------------------------------------- Ты же не думала, что Бела вытащит тебя из подземелий. Но она отпирает камеру, приказывает следовать за ней и ведет тебя по роскошным коридорам, устланным красным ковром, вплоть до причудливого кабинета. Судя по старым книгам по истории и науке на полках, а также по аккуратно убранной комнате, ты думаешь, что это могут быть ее собственные покои. Бела жестом приглашает тебя сесть на стул, приподняв подбородок, и кладет перед тобой лист бумаги и ручку. — Приступай, — приказывает она, и, как бы она ни старалась этого не показывать, можно сказать, что ее нетерпение проистекает из голода. Это легче сказать, чем сделать, когда твои пальцы начинают дрожать, как только ты обращаешься к своей матери. Слезы выступают в уголках твоих глаз, обжигающе горячие, как пепел от пламени, попавшего в твои веки. Ты бесконечно благодарна, что твоя челка скрывает твою уязвимость. Ты не хочешь, чтобы она видела, как ты плачешь. И все же трещины в тебе расползаются, ты ломаешься— — Ты собираешься что-нибудь написать или…? — спрашивает она через некоторое время, когда ты так эмоционально подавлена, что не можешь вымолвить ни единого слова. — Как я должна что-то писать, когда ты стоишь у меня над душой? — спрашиваешь ты немного резко, а потом задаешься вопросом, не конец ли это для тебя. Бела, однако, просто цокает языком и отодвигается от стола, давая тебе место. Это… было неожиданно. Соберись. Ты внутренне наказываешь себе. Твоя история не будет убедительной, если в конце письма все будет в пятнах от слез. Ты делаешь это не для себя. Ты напоминаешь себе об этом. Это для них. Это все ради них. Тебе нужно разбить сердце своей семьи, чтобы убедиться, что оно продолжает биться, когда твое остановится. Имея это в виду, в своих словах, когда ты их пишешь, нет никакой сентиментальности. Ты холодна, холодна, как румынские зимы. Ты рассказываешь своим родителям о том, как они подавляли твои мечты покинуть свой маленький родной город, чтобы заняться своим увлечением. Что ты наконец-то ушла, чтобы жить своей музыкой в большом мире. Ты пишешь, что будешь думать о них и любить их вечно, но ты никогда не вернешься. В конце ты извиняешься перед своей младшей сестрой за то, что бросила ее, и желаешь ей всего наилучшего в жизни. Мне очень жаль, Анна. Мне так жаль. Дальше твое зрение затуманивается, и ты не смогла бы написать больше, даже если бы попыталась. Но, как ты полагаешь, этого достаточно, чтобы они презирали тебя. Не говоря ни слова, ты протягиваешь письмо Беле, когда она подходит. — Твой почерк очень… корявый, — комментирует она с первого взгляда. — Спасибо…? Когда ты смотришь на нее снизу вверх, ты понимаешь, что что-то изменилось. Ее капюшон опущен, и она отмыла себя от крови, которая делала ее похожей на дьявола. И она— …удивительно симпатичная. Ты не хочешь думать о слове «великолепная». Она просто довольно… красива. Довольно сногсшибательна. Чем дальше она читает, тем больше хмурит брови. На лбу у нее маленькая морщинка, как раз там, где заканчивается странная татуировка в виде розы, общая для дочерей. Выражение лица было бы почти милым, если бы она была любой нормальной девушкой. — Ты уверена, что это то, что ты хочешь отправить своей семье? — спрашивает она, когда опускает письмо и смотрит на тебя. — Я уверена, — ты сказала, — это к лучшему. Мне просто нужно знать, что письмо дойдет до них. — Так и будет. Я сама отнесу его, когда смогу, — ты не должна доверять ни единому слову, сказанному кем-либо из них, но в ней есть что-то такое, что кажется… надежным. — Я полагаю, тогда это все, — ты киваешь, — где ты хочешь меня видеть? — ты слишком устала, физически и морально, чтобы обдумывать все последствия своих произнесённых слов. Возможно, это игра лунного света, но тебе кажется, что глаза Белы на мгновение расширяются. — На… диване, — отвечает она, возможно, чуть менее авторитетно, чем раньше. Настолько грациозно, насколько это возможно в твоем состоянии недоедания, ты поднимаешься со стула, чтобы сесть на подушки, повернувшись к ней спиной. Ты протягиваешь руку, чтобы убрать волосы с левой стороны шеи, обнажая для нее, как дань уважения. Диван прогибается, когда она садится позади тебя. Ее тело кажется холодным по сравнению с твоей нагретой кожей. Твое сердце стучит, как военный барабан. Ты ужасно встревожена, но все же проглатываешь страх. Не имеет значения, умрешь ты здесь или через пять дней. Ты смирилась с мыслью, что долго не протянешь. Бела сдержит свое слово — ты веришь, что она сдержит, — так что держи свое. Ты сидишь совершенно неподвижно, чувствуя, как хищница наклоняется ближе, ее грудь слегка прижимается к плечам. Она могла бы быстрее справиться со всем процессом, размышляешь ты. Потому что то, как её руки скользят по твоим, чтобы обвиться вокруг бицепсов, и то, как ее губы едва касаются твоей шеи, почти невыносимо интимно; и твое тело начинает реагировать на ощущение рта привлекательной девушки, нависающего над твоей кожей. Даже если она кровожадная, бесчувственная убийца. Похоже, эта часть тебя сейчас недостаточно отталкивает. — Это будет больно. Не. Двигайся, — в ее голосе слышится легкое предупреждающее рычание. — Мое слово — золото, — ты обещаешь. Ты почти чувствуешь ухмылку Белы на месте прямо над пульсом, и ты мужественно сопротивляешься желанию вздрогнуть. — Хорошая девочка, — говорит она, и почему, ради всего святого, ей нужно было это сказать— К счастью, у тебя нет времени еще больше запутаться. Ноющее тепло, которое ты чувствовала, резко сменяется жгучей болью. Ее клыки кажутся длиннее — слишком длинными, — когда они пронзают твою плоть, как будто она не более устойчива, чем масло. Ты напрягаешься, но прикусываешь язык, чтобы не издать ни звука. Бела испускает вздох чистого облегчения, который вскоре превращается в стон. Несмотря на твоё затруднительное положение, ты ощущаешь, как с тобой происходит что-то. Удивляясь, как, черт возьми, вообще можно быть возбужденной, когда кажется, что кто-то глубоко вонзает ледяные гвозди в твою шею и высасывает через них твою кровь. Ты не можешь сказать, как долго это длится, но, несомненно, кажется, что это часть вечности, хотя это не может быть больше нескольких минут. К тому времени, как Бела отстраняется и прижимает к проколам мягкую белую салфетку, у тебя кружится голова. Ты осмеливаешься расслабить свои мышцы настолько, чтобы обернуться и посмотреть на нее. Она облизывает губы, как довольная кошка, и выглядит гораздо более расслабленной, чем за весь тот час, что ты ее знаешь. — Подержи некоторое время. Кстати, ты так хорошо справилась, — ее легкая улыбка кажется почти нехарактерной. Ты предполагаешь, что после употребления крови возникает какой-то вампирский кайф. С другой стороны, ты чувствуешь себя мертвой. Однако задаешься вопросом, в чем дело с ее специфическими вкусами к еде. …О черт. Я сказала это вслух? — Тебе нравится, когда твоя еда дергается и кричит, когда ты ее ешь? — просто спрашивает она. Что ж. Это… имеет смысл, если подумать. — Ты выглядишь готовой упасть в обморок. Кроме того, у тебя низкий уровень сахара в крови, — Бела продолжает, — я могла бы отвести тебя обратно в подземелья, чтобы подождать, пока ты не станешь вином… Но. Я думаю, для нас обеих будет лучше, если я оставлю тебя здесь. — Подожди. Ты имеешь в виду?.. — невнятно произносишь ты. Слова произносить становится все труднее. — Ты будешь работать горничной в замке. Есть правила, которым нужно следовать, и строгий график работы, но у тебя будут собственные покои, хорошая еда и немного свободного времени. На мой взгляд, это предпочтительнее, чем чахнуть в заплесневелой камере. Значит, чахнуть в роскоши, а? Ты хочешь спросить. Ты уверена, что глаза выдают твои мысли, но прямо сейчас... кровать действительно звучит чудесно. — В твоих устах это звучит так великодушно — быть твоей любимой закуской, — ты фыркаешь. Бела одаривает тебя ухмылкой и наклоняет твой подбородок к себе, подсовывая под него палец в перчатке. — Лучше, чем быть мертвой, ты согласна, маленькая певчая птичка? На самом деле у тебя нет выбора. Вы обе знаете, что это не так, но тот факт, что у тебя, по крайней мере, есть иллюзия выбора, должен что-то значить. Итак, ты киваешь. Ты принимаешь. — …Я согласна.