just let me adore you

             Сонхва хочет умереть. Прямо сейчас, чтобы раз и навсегда, без возможности на перерождение. Искрошиться на какие-нибудь мельчайшие частицы и раствориться в потоках мироздания, чтобы от него даже сознания не осталось. И чтобы обязательно, обязательно никто и никогда о нем не вспоминал. Чтобы ни у одного человека на всей гребанной планете и мысли не было о таком придурке. И было бы и вовсе замечательно, если бы перед этим ему кто-нибудь хорошенько так уебал. Хоть кто-нибудь. Он горестно вздыхает и еще глубже зарывается с головой под одеяло. А может, мир сейчас над ним сжалится и он задохнется? Было бы славно. Ну в смысле, бывает же такое. Несчастный случай, туда-сюда. Бедный парень, молодой был, вся жизнь впереди. И вот так вот, совершенно нелепо, в расцвете сил… Эх… О, блять, привет. Это я. Как я докатился до жизни такой? Что ж… Ладно. Ким Хонджун, с какой стороны на него ни посмотри, хорош до безобразия, во время и после. Ну то есть, если бы Сонхва вдруг доверили присуждать Нобелевскую премию мира или там «Человека года», он бы без раздумий вручил их Хонджуну. И на следующий год тоже. И через. И через два, да. Хонджун – популярный исполнитель и музыкант, все-все треки создает сам, из ничего, и даже те, кто от его творчества максимально далек, услышав известные его песни, обязательно скажут: «А, понял. Ну да, эту слышал. Клевая». Сонхва на такое, конечно, совсем чуточку бы возмутился, потому что да как же клевая, да почему, всего лишь, и только клевая? Но это только чуточку, потому что другая его часть немедленно бы обрадовалась и загордилась, что Хонджуна узнают и он людям нравится. Но дело даже не в этом. Дело в самом Хонджуне. Он, ну… потрясающий. Чудесный. Удивительный. Такой хороший, что хоть плачь, чем Сонхва от переизбытка чувств периодически и занимается. Хонджун сияет. Если вдруг случится что-то страшное и мир проглотит, довольно проурчав, темнота, то те, кто в этот момент будет рядом с ним, непременно увидят льющийся изнутри через тонкую, шелковую кожу свет. Если вдруг случится что-то страшное, Хонджун, наверное, и мир сумеет спасти, будто герой какого-нибудь фантастического романа. Звучит так, будто Сонхва помешанный какой и всю свою жизнь свел к обожанию одного-единственного человека, который даже о существовании его не знает, но это не так. Просто окажись он на концерте, как бы глупо и банально это ни звучало, он бы обязательно держал плакат «твоя музыка спасла мне жизнь». Он сам спас Сонхва жизнь. Но на концерте он не окажется. Во-первых, у него нет денег. А во-вторых, он не так уж любит саму эту атмосферу – куча кричащих людей, конвульсивно мигающий свет, дробящая кости громкость, а сцена настолько далеко, что человек на ней не больше лепестка. Да и на какой-нибудь фанвстрече он бы в обморок упал – он не смог бы встретить Хонджуна, ну _вот так_, вживую. Чтобы вот так, настоящий, живой, дышащий человек. Да Сонхва бы ослеп. Или превратился бы в соляной столп. Или растаял бы и растекся во что-то совершенно безвольное и глупое. Даже поблагодарить бы не смог, даже губы разомкнуть – слова бы барахтались где-то в горле, кривые и неуклюжие, как такие выдавить? Ему необходима эта холодная граница закаленного стекла между ними – а иначе вся кровь закипит, а тело вдруг станет совсем мало и треснет по швам. Так что Сонхва просто рад тому, что живет в одно время с Хонджуном и даже говорит с ним на одном языке. Так что он продолжает очень нежно любить чужое искусство и восхищаться им из своего темного уголка. Хонджун сам как искусство – только вдруг из плоти и крови, самое изящное творение. Некоторые люди просто, так уж вышло, созданы с большей любовью. Хонджун весь – самая великая из выставок модернистов. Феи одарили Аврору красотой и добродетелью, а Хонджуна одарило каждое из искусств. Из чернильных строчек изогнулись ребра, самыми умелыми из эллинов высечены руки, и за все золото мира не купить того пурпура, которым писаны губы. Ноги – свет софитов и то мгновение, когда танцор на миг застывает в прыжке, будто может летать. Плечи – своды Сикстинской капеллы. Звенящая прозрачным хрусталем ария. И ресницы – нити из чистого серебра. Сонхва чувствует себя самую капельку причастным. Потому что искусство любить – важнейшее из искусств. Иногда он посмеивается со своей патетичности. И Сонхва жил себе мирно, ходил на работу, проводил время с друзьями, старался, как мог, переносить тяжесть бытия и протирал два раза в день специально отведенную для его большой и светлой полочку – с альбомами, фотокарточками, вырезками из журналов и даже одной небольшой фигуркой. Фотокарточки, кстати, удивительной красоты, даже странно, что удалось его на камеру запечатлеть. Как же так вышло – что-то такое абсолютно неземное, из звезд вырезанное – и вдруг с тобой дышит одним воздухом? А потом произошло то, что произошло. Утро, на самом деле, было хорошее, Сонхва выспался впервые за последние… в общем, выспался, ему не нужно было никуда ехать, волосы сами уложились как нужно, и погода стояла просто чудесная, грех не сфотографировать раф на фоне цветущей сакуры. Если бы после того дня Сонхва предложили режиссировать фильм ужасов, он бы сразу же отказался от концептов жутких склепов, узких, заросших колючей травой тропинок и заброшенных сырых замков. Настоящий ад был там, на залитой солнечным светом опрятной улочке, в метели розовых лепестков и мирном гудении прохожих. Вот, где весь страх человеческий, концентрированный, со всех четырех измерений. Сонхва как раз старается красиво изогнуть руку со своим клубничным рафом, и чтобы обязательно было видно кружевные манжеты и браслет, который давным-давно ему сплел Уён, как откуда-то сбоку раздается неспешное: – Простите… не подскажете, как добраться до галереи..? Парень рядом в маске, в очках и в берете, выглядит как ожившая фотография, словно стек со страниц лондонского журнала шестидесятых. Он бормочет что-то про то, что искал, вроде бы, по картам, вечно у него так, вот сейчас окажется, что он вход уже три раза прошел, а Сонхва думает, что задень его – и он зазвенит как хрустальная статуэтка, и звон рассыплется по мощеной улочке разорванным ожерельем. Он и весь какой-то звонкий, легкий, несмотря на несколько акварельных слоев одежды. Похож на французские десерты в изящно изогнутом стекле и на пузырьки игристого вина. Чешуя рыбки-кои. Широкие джинсы-трубы. Глаза выглядывают из-под челки блестящими монетками. Ветер треплет длинный плащ и шарф, болтающийся на тонкой шее в виде удавки. Это так очаровательно и так необъяснимо знакомо, что у Сонхва срывается с языка прежде, чем он успевает его прикусить, неуверенное: – Ким… Хонджун..? У парня дергается под маской челюсть – будто приоткрывается слегка рот. А для Сонхва дальше все как в тумане. Вот поэтому-то он и хочет умереть.

***

– Че, прям расплакался и обнял? – Да я сам охуел. Джисон задумчиво кивает и продолжает ковыряться палочками в своей лапше навынос. Ковыряется долго, Хонджун успевает еще одно слово на веере разметить, когда тот наконец с тихим «о!» отправляет в рот кусочек свинины. Джисон долго его жует, обстоятельно глотает и изрекает: – Мда. Треш. – И все? – А что еще? Скажи спасибо, что не сасэн и кусок от тебя не оторвал! С хрена ли это ты такой бесстрашный, с людьми на улице разговаривать? – он вытягивает ногу и тычет ей Хонджуна в бедро. – Правда ведь, Минги? У Минги наушники больше его головы, он сводит трек и, кажется, постепенно начинает врастать в микшер, скоро вены с кабелями переплетутся. Джисон цокает. Потому что дурак, – думает Хонджун. Потому что дурак, а тот парень красивый. Ему нравятся красивые люди. – А вдруг все-таки сасэн? Ну, знаешь, подкинул тебе какой-нибудь жучок, а ты в счастливом неведении, невдупленыш. – Ты охренел, щегол, я тебе хен. Меня осмотрели, обыскали и прополоскали в антисептике, – Хонджун обводит иероглиф, от усердия высунув кончик языка. – Да и не похож он на сасэна. Но на четверть я состою из его слез. – А то ты у нас докторскую степень по ним получил! Эй, а тебе понравилось? – Чего? – удивляется Хонджун, вытирая кисточку о левую ладонь. Джисон глядит на него большими глазами, у него полные щеки лапши, они смешно надуваются, и у Хонджуна необъяснимое желание тыкнуть в одну из них. Странно, раньше он такого за собой не замечал. – Обниматься понравилось? Или противно было? А от него приятно пахло? – он продолжает пихать его ногой. Ненавязчивый, как реклама в лакорнах. – Ты имеешь в виду противнее обычного? – Хонджун гаденько хихикает, а потом задумчиво соединяет свои тонкие, хрупкие пальцы в круг – у того парня, кажется, маленькая талия. – Я на тебя Чана-то натравлю, – Джисон сурово указывает на него палочками. – Кстати, о Чане – приметил себе жертву среди порции новеньких, воюет теперь с директором, чтобы ему его выдали, хочет себе утащить. Он говорит бодро, но Хонджун замечает, как он скребет ногтями бок и как разливается по радужке от клякс зрачков тревожная жуть. Случись такое с ним – не смог бы показать нос из дома как минимум месяц. Ему и самому вся эта история совсем не нравится, так что он перехватывает чужую ногу при очередном покушении на свою задницу, поглаживает легонько выступающую косточку и вцепляется в возможность перевести тему изо всех сил. – Что за новенький-то? – Не знаю, какой-то ховошулик, с брекетами и ямочками. Но поет как ангел. – Мне больше интересно, почему тот парень плакал, – Минги отстыковывается от системы в углу и усаживается к ним за низкий столик, потирая затекшую шею. Хонджун прикидывает, как бы его незаметно пнуть. – Все равно это жутко, – бурчит Джисон, засовывая ступни Хонджуну под бедро и шевеля пальцами. Ощущения странные. – Фанаты часто плачут. – Он все повторял «спасибо» и «мне жаль», – хмурится Хонджун. Он, на самом деле, даже парня толком не разглядел, и уже почти ничего не помнит. Да и зла не держит. Неприятно, да, но такое бывает. Это то, что есть. – А потом его как будто по башке ударили, отпрыгнул, как я от мятного мороженого, согнулся пополам, думал, он в землю лбом въебется, и убежал. – То есть, ему, вероятно, стыдно, – кивает Минги. У него на щеке несколько прыщей, и у Хонджуна руки чешутся их выдавить. – Может, он там уже ритуальное самоубийство совершил, а вы о нем так плохо. Джисон опять начинает бурчать что-то о сердобольности Будды и защитнике трепетной натуры сасэнов. Хонджун склонен его поддерживать. В конце концов, это не у Минги теперь исслезенная незнакомцем голова. – Я его не защищаю и точно так же осуждаю. Я просто подумал, если он твой фанат и чекает твои обновы… у тебя же в последнее время жопа была с расписанием, флекс безудержный до первой комы, худенький весь, бледненький, жить не успеваешь. А под последний альбом вообще умереть хочется… и не спорь! Ты не думай, он очень секси, как всегда, но за тебя теперь всем миром переживают. Я подумал, если он правда твой фанат, то, может, он плакал за тебя? Минги еще тараторит со скоростью пулемета что-то неразборчивое, как всегда бывает, когда он над чем-то задумывается, и Джисон сцеживает мрачный смешок. Он складывает пальцы и тянет свое «свэг». Хонджун думает, что еще один свэг и они подерутся. Он сидит, пришибленный чужими рассуждениями и такой жизнью в целом, и думает. Думает, что Минги же слишком маленький, чтобы задвигать такие подозрительно мудрые вещи с его-то детской искренностью в глазах-конфетах. Думает, что, если нажать Минги на нос, будет звук детской пищалки. А еще думает, как же он любит своих фанатов. Что они любят его и их невозможно не любить в ответ. Они его вдохновение и его отрада. Он читает и бережно хранит их письма и подарки, держит их за руки и смеется вместе с ними. Плачет. Посвящает им песни. У него до сих пор в животе что-то поразительно живое и счастливое раскручивается и оплетает желудок, когда подписчиков на разных платформах становится хотя бы на одного больше и когда во время трансляций тысячи комментариев с тысячей разных слов, которые он не может и прочесть, и с тысячей разноцветных сердечек уносятся вверх и тянут за собой уголки губ. Когда вместе с ним поют и сверкают целые стадионы. Он себя чувствует бутылкой газировки, которую долго-долго трясли, – вот сейчас побежит трещина ото рта, он весь вздрогнет и лопнет. И будет все вокруг липкое, шипучее, совершенно сладкое и ужасно счастливое. Удивительно, как что-то, что он вот этими маленькими ручками создал, вдруг кому-то нравится, кому-то помогает, трогает то мягкое и беззащитно теплое за ребрами. Это же его фанаты. Конечно, он их любит. Но себя и свое личное пространство он любит тоже. Даже если с собой он и горячится. Дверь открывается с тихим щелчком, и комната как будто раскупоривается – к ним сразу же проникают коридорный свет и живой воздух, они лезут в лицо, тычутся в щеки и шипят, обжигаясь о раскаленную аппаратуру. Сразу становится видно роющуюся вокруг пыль. Чан вплывает в комнатку вместе со светом и воздухом, смотрит сонными, растекшимися глазами. Явление Чана. Почти как богоявление, если вы понимаете, о чем я. Он озаряет их своим умиротворяющим сиянием, и все сразу чувствуют себя благословленными свыше и вознесшимися. Чан мычит что-то незатейливое, моргает ленивцем, треплет каждого по голове, как маленьких, и укладывается на диван. Жалкая и дрожащая тварь в душе Хонджуна верещит и требует немедленно забраться на него, обвив руками и ногами, и врасти. Хонджун пока с этим борется. – А Джунни-хена на улице обняли! – тут же ябедничает Джисон и сразу же сдавленно хрюкает, потому что Хонджун пытается заехать ему локтем по коленке. Он тут же прижимает руки к груди и делает вид, что умирает в страшных мучениях. Все в их студии, все за окном, да и, наверное, во всем мире застывает, даже частицы прекращают свое беспорядочное движение. И все сводится к Чану, который возится на их диване, который они все выбирали специально, чтобы на нем можно было вздремнуть без риска смещения позвонков, – зверского красного цвета, но они проиграли Джисону в камень-ножницы-бумага (Хонджун вот хотел леопардовый). Чан переворачивается, раскрывает свои растекшиеся глаза и смотрит ими Хонджуну прямо в лицо. Хонджун корчит ему рожу. О, Господи. Он ненавидит это. То, как из-за одного взгляда Чана, из-за одних его малиновых улыбки и голоса, из-за одного рассветного прикосновения, он разжиживается во что-то отвратительно мягкое. Будто ему залезают под кожу, а у Чана не глаза, не руки, а алмазные буры, он ими пилит кости, и они осыпаются влажной трухой вокруг его маленького, хлюпающего «птичьими голосами» флейт, совершенно звонкого и совершенно к такому не готового сердца. – И как, – бормочет Чан, уложив голову на щеку, она расплывается и закрывает ему глаз, – Хонджун на это реагирует? Один открытый алмазный глаз выходит неправильно теплым и неправильно нежным. Хонджун хмыкает, снова корчит рожу и тянется к Чану. Он стягивает с него эту дурацкую шапочку и зарывается пальцами в златокудрый, наполненный стихами череп. На секунду удивленное лицо Чана через мгновение все такое же мягко-улыбчивое и солнечно-светлое. Будда сраный. От него пахнет конфетами. Джисон хихикает и опять издает свэг. Хонджун не выдерживает: – А ты знал, что «свэг» это английская аббревиатура и значит «по секрету мы геи»? – Да? Геи? – удивляется Джисон и звонко щелкает черными ногтями. – И что же тут секретного? И лезет целоваться. У Минги от смеха кожа краснеет и сливается цветом с волосами.

***

Сонхва смотрит на новую селку Хонджуна. Смотрит на подпись. На Хонджуна. И снова на подпись. «Денек сегодня был странноватый, но сейчас все в порядке!» Он воет в подушку. Ну почему все так? Как можно быть таким ужасным человеком? Так возмутительно нарушить чужое личное пространство, тем более человека, которому и так несладко приходится, тем более человека, который очень чувствительно относится к чужим прикосновениям, тем более- Сонхва стонет и смотрит еще раз в экран. Этого всего вообще не должно было происходить. А может, глаз себе выбить углом телефона? Он такое недавно в сериале видел. Так и умереть можно. Но с другой стороны, это будет совсем некрасиво, а он думает о тех, кто его обнаружит. Так что остается надеяться на смерть во сне. Он никогда ни за что никому об этом не расскажет. Сонхва даже не помнит, когда последний раз себя чувствовал так отвратительно. Может быть в средней школе, когда он в попытке казаться круче отпустил какую-то совершенно дебильную шутку про чей-то вес и Уён посмотрел на него грустными глазами. Боже, да что же он за человек-то такой. Он уже отправил сообщение Хонджуну в дм, состоящее в основном из проститепроститегосподипроститепожалуйстаятаквиноватпроститеумоляю, впрочем особо ни на что не рассчитывая. Ну какая знаменитость вообще чекает дм? Но не извиниться он не мог, даже если Хонджун никогда о его извинениях не узнает. Черт, что же он теперь о нем думает? А о фанатах в целом? А вдруг он сейчас сидит дома и теперь боится выходить на улицу, а что если- Его самобичевания прерывает кваканье уведомлений, и если это Уён с каким-то мемом, он закричит. «хорошо» Что? Что – хорошо? Кто это вообще? Он подслеповато щурится в ядовито-белое молоко диалогового окна. «noonelikeme» все-таки выбивает ему глаз. Что? То есть… подождите. Что. Ему ответил… ответили… кто? И опять быстрее, чем он успевает подумать, – какая мерзкая привычка – он выкатывает какую-то простыню про то, как ему жаль и что с его, как фаната, стороны это было в высшей степени преступлением против человечности, зная ваш характер и как вы к этому относитесь, то есть подождите прозвучало грубо, он не хотел… «я прощаю» Все, на что сейчас хватает Сонхва, – это накрыться с головой одеялом и в ужасе отползти от телефона на противоположный край кровати, будто тот сейчас взорвется. Пока взрывается только оглушающая пустота в голове. О, Господи. Его… простили? Его… не ненавидит самый чудесный в мире человек? Смерть от удушения подушкой откладывается? И на смерть во сне тоже можно не рассчитывать? Вау. Вау. Он, кажется, физически чувствует, как его душа, полдня пытавшаяся покинуть тело, возвращается обратно. А еще он физически, до дрожи в кончиках пальцев и до чего-то раздувшегося и обжигающего в груди, чувствует необходимость признаться Хонджуну в любви на всех языках мира и поблагодарить тоже на всех языках мира за все, что он для него. Но он за сегодня уже достаточно испытывал судьбу. В конце концов, запас терпения Хонджуна не безграничен. В конце концов, Сонхва просто очередной фанат. Очень хочется плакать.

***

С _того самого_ случая, о котором мы не должны вспоминать под страхом смерти и расстроенных глаз одного конкретного Пак Сонхва, прошел почти месяц. Сонхва и сам бы рад не вспоминать, но как-то так получается, что каждый раз, стоит у него появиться хоть одной свободной минутке, в голове сразу же всплывает, что вот такое вот удивительное стечение обстоятельств, с одной стороны удачное, а с другой – совсем не, и одновременно с этим акт вопиющего неуважения к своему собственному кумиру имели место. А еще он совсем никому об это не рассказал. Никому-никому. Совсем. Сонхва, если честно, до сих пор в ужасе. Но меньше свободных минуток – меньше подобных мыслей, а больше эспрессо – меньше депрессо, так что он берет себе дополнительные смены в кофейне и на страдания просто не остается времени. А потом… а потом… «красный или голубой?» Сонхва даже щипает себя – ай! – за бедро. Вроде, не спит. И вроде, даже живой. Хотя Сонхва в принципе скорее мертв, чем жив. Он высовывает нос из служебки – в зале Уён все пытается привлечь внимание их постоянника, для того света слишком бодрый и слишком жизнерадостный. Ну еще бы, ему впервые за пару недель подарили неуверенную улыбку, да еще и с ямочками. Умереть он никак не мог. Разве что кофейня внезапно взлетела на воздух, а они и понять ничего не успели. Но проблема не в этом! А в том, что Хонджун ему, живому или мертвому, хотя, скорее всего, все-таки живому, написал. И даже что-то спросил. Целых десять минут назад! Сонхва, что же, получается, его игнорирует? Вот же кошмар. Что же, что же сказать? Фух. Ладно. Да нет, не ладно, ему же Хонджун написал!! Сам Ким Хонджун, нет, подождите, так же не бывает. Сонхва утыкается лбом в колени и издает какое-то невнятное бульканье. Не бывает. Не может такого быть. Это же Хонджун. Это же… ну, человек, который… Человек. Точно. Там, за экраном и тысячей трескучих вспышек двоичного кода, человек. Да, гений, да, возлюбленный самого света, да, таскает в рот звезды, но – человек. Не божество (пусть Сонхва иногда и сомневается), не идол, а человек. Из плоти и крови, такой же, как он. Ну почти. С головой, полной помимо тысячи тысяч таинственных миров, еще и клубов совершенно разных простеньких мыслей, с забитыми руками и спиной. Уставший. И наверное, это не очень честно по отношению к нему. Так что Сонхва зажимает губы между резцами, соскребает себя во что-то оформленное и почти не плаксивое и заносит пальцы над своей цветочковой клавиатурой. «здравствуй» «те» «здравствуйте» «я думаю, голубой» «да» Пиздец. Позорник какой. Хонджун ничего ему не отвечает, и Сонхва вспоминает, что пришел на эту землю, чтобы страдать. Он обреченно выкатывается в зал, подхватив по пути одноразовые стаканы. Утопиться, что ли, в одном. Ну, в том, который 0,75. Стакан большой, а Сонхва маленький. Вот влезет он в него и ка-а-ак… Но очаровательная девушка уже ему улыбается и готова сделать заказ, и топиться становится как-то неловко. Пару раз телефон булькает в заднем кармане, но люди все не заканчиваются и не заканчиваются, и Сонхва постепенно входит в какой-то авиарежим и отмирает, только когда обнаруживает, что зал заполнен лишь на четверть и каждый уже со своим заказом, а Уён настойчиво пихает телефон ему в нос. – Смотри, ну, это же этот твой, ты там сдох от умиления, что ли. Вот засранец мелкий. Сонхва щурится в открытый тикток, откуда ему смеется самый прелестный в мире Хонджун в самом прелестном голубом беретике. – Можешь начинать, – серьезно кивает ему Уён, похлопывая себя по плечу. – Моя жилетка в полной боевой готовности. Сонхва всхлипывает и обрушивается ему куда-то в разлет ключиц. – Какой же он чудесны-ы-ый. Ты слышал, как он хихикает? Как феечка! А ручки его? Такие маленькие, похожи на котячьи лапки, он как маленький мяу-мяу! Он же еще перекрасился недавно, ему так идет! А пиджак? Он, наверное, сам его кастомил, как вообще человек может быть таким потрясающим, блять, я не вывожу. Он преувеличенно подвывает в грудь Уёна еще какое-то время, а тот участливо гладит его по голове и ласково сообщает, что он совсем уже крышей поехал, – такой вот у них своеобразный ритуал – пока сбоку не раздается какое-то шуршание. – Вы обнимайтесь-обнимайтесь, – шикает на них Ёсан, который вроде как ответственный за их соцсети. – Где-то половина подписчиков пришла из-за того, что вас как будто с bl-вэбки сняли. Хён, наклонись чуток, ты не в фокусе. – Чего ты с нами тогда не снимешься? – бурчит Уён, стараясь лишний раз не шевелиться и не развопиться от щекотки, – Сонхва, мстя за клевету на его крышу, жмякает его за бока. – Лучший друг детства главного героя, все в лучших традициях. Ёсан поднимает на них свои вечно изумленные, как у разбуженной днем полярной совы, глаза. Солнечные блики, разбившиеся на океан сияющих осколков стягиваются со всего света к его совершенному, вылепленному из костяного фарфора лицу. – Я некрасивый. Кстати, я хочу баббл-ти. Через секунду он требует самое распрекрасное пирожное и чтобы Уён пооткрывал на камеру рот, а потом начинается вечерняя запара, так что доходит до Сонхва только глубокой ночью. Ебануться.

***

Сонхва атакует Хонджуна сообщениями на весь экран каждое во вторник после обеда. На его жалко-слезливом обожании как минимум можно поскользнуться, как максимум – захлебнуться, но у Хонджуна новая фотосессия, а это сильнее его. Слова сыпятся из него, восхищенные и корявые, как он ни старался изогнуть их во что-то сносное, но их так много, они цвели у него в горле и голове целую вечность, куда ему за ними угнаться. Сверху норовит шмякнуться ничем теперь не останавливаемое сердце, и приходится с боем загонять его обратно в грудную клетку. Было бы очень неловко. А с другой стороны – какая, к черту, разница? Тысячи людей ежечасно пишут знаменитостям, а некоторые даже используют дм как личный дневник. В любом случае все заботятся о своем ментальном здоровье и не делают ничего необдуманного и потенциально опасного вроде просматривания уведомлений. Но стоило бы привыкнуть, что Хонджун не. Сонхва привыкнуть пока не может, поэтому по-дурацки пялится в среду утром на колокольчик в твиттере. «ахах, спасибо. я рад, что людям понравилось» «честно говоря, мне самому не очень. я какой-то деревянный» Сонхва прикрывает ладонью рот. Чем он заслужил такое? Это он-то! В смысле ну, вы вообще его видели? А тут такая ответственность… Он, наверное, в прошлой жизни спас сотню сотен людей, не иначе. Сонхва думает, что ответить, пока стекает с кровати, пока умывается и готовит завтрак. Глыбы мыслей, неповоротливые, неподъемные, грузно сталкиваются в голове, а по расселинам между – нарезает круги и громко верещит маленькое, чересчур эмоциональное и бешеное нечто. Отвечая, он чувствует себя школьником, признающимся в симпатии сонбэ со старшего класса. Сообщения выходят робкими, смущенно-пунцовыми, вздрагивают даже от шепота. Сонхва говорит, что это вовсе не так, и Хонджун очень красивый и харизматичный, и что через объектив камеры он всегда выглядит великолепно и на него хочется смотреть еще и еще. И что он невесомый-невесомый, как лепесток сакуры, будто бы и не появилось никакого напряжения за часы позирования, и живой, вот сейчас возьмет и спрыгнет с фотографии. И, совсем уж расхрабрившись, добавляет, что он, вообще-то, ничего не смыслит в музыке, но песни у него волшебные и он, без шуток и преувеличений, влюблен в каждую. Сонхва откладывает телефон и вздыхает, чувствуя себя так, будто, по меньшей мере, разгружал всю ночь вагоны. Хонджун ему отвечает. И Сонхва не замечает, как же это вдруг происходит, что разговаривать ему теперь хочется не с Ким Хонджуном, чьи песни неделями держатся на вершинах чартов и чья одна только улыбка дает людям по всему миру силы жить. Он становится просто Хонджуном, как если бы он и правда учился с Сонхва в одном месте или они столкнулись на улице и Сонхва нашел в себе смелость попросить его айди в какао. Хонджуном, который ненавидит овощи и становится ворчливым из-за плохой погоды. Который все время покупает дешевенький лак для ногтей, потому что привык именно к этому, и чистит зубы сладкой пастой. У которого куча будильников через каждые две минуты, потому что ему очень тяжело просыпаться, но он уже много лет почти не опаздывает и гордится собой за это. Который может съесть за раз ведро мороженого и даже не заметить и который ходит по дому в огромных смешных тапочках. И теперь у него, когда речь заходит про Хонджуна, внутри вспыхивает теплое, искрящееся и шкворчащее, оно нагревает кончики ушей и подкручивает уголки рта. Зато Сонхва видит, как сам вдруг становится особенным. Словно шел куда-то в толпе долго-долго, и толпа его вела, а сейчас он свернул – и стоит посреди улицы, один-одинешенек. Вытянулись из карманов руки – он разжал пальцы, и они приняли очертания, – откинули челку со лба, а то лезла в глаза.        ну как тебе, нравится? что ты думаешь? как у тебя дела? Сонхва стоит один посреди улицы, и ему так страшно все испортить. Как именно он собрался все портить, Сонхва не знал, но в себе был уверен на все сто. У него дрожит от ужаса нога так сильно, что сейчас, наверное, мир разойдется трещинами от его каблука и осыплется яркими, переливчатыми осколками. Он написал Хонджуну пару минут назад – сердце, не успевшее шмякнуться сверху, тяжело бухает где-то в горле. Ему страшно открыть рот. Если выпадет сердце – это сложнее, собирать его потом, бестолковое, несуразное, держать крепко, чтобы оно, скользкое, снова не выпрыгнуло. Полоскать еще сообщения своими слезами. Проходящая мимо компания взрывается хохотом, и Сонхва передергивает. Что, если это над ним? Он как-то не так выглядит? У него что-то на лице? Не стоило вообще выходить, зачем только… – Хей. Парень рядом в маске, в очках и с обвязанным вокруг головы цветастым шарфом, смотрит прямо на него, как будто с картинки. Сонхва думает, что задень его – и он зазвенит. Звон выйдет тяжелым и гулким, как массивное ожерелье, обвившее толстой змеей его горло и уложившее острый хвост на плечи. Кольца на каждом пальце. Вызолоченная кожа. Длинная юбка из плотного шелка. Похож на белые под солнцем барханы и крупные драгоценные камни. Горечь темного шоколада на языке. Искры, уносящиеся в высокое чернильное небо. Он до него дотягивается и пишет этими чернилами свои волшебные песни. Голос у него тоже высокий. Прямо как небо. Глаза изогнулись от улыбки в два изящных мазка. Сонхва не может не улыбнуться в ответ – в груди вспыхивает новорожденная сверхновая, и для сердца не остается никакого места. Оно вываливается совершенно неловко и удивительно легко. Парень слегка разводит звенящие руки в приглашающем жесте, и Сонхва впечатывается в него всем собой. Всем своим десятитонным обожанием.