just let me adore you

Сонхва хочет умереть. Не прям так, чтобы насовсем и навсегда, не прям очень сильно, но все-таки, все-таки… Немножко так. Немножечко. Самую капельку. Но если бы сейчас вдруг случился зомби-апокалипсис, было бы неплохо. Это бы избавило Сонхва от необходимости начинать «серьезный разговор». Бррррр. Он раздумывает о зомби-апокалипсисе как о возможном решении всех своих проблем еще пару минут, рискуя сгрызть себе руку или взойти пешком по стене на потолок. Со стены он неизменно скатывается в мысли о Хонджуне – как же он там, среди зомби, необнятый, за ручки не держанный, и носик его маленький нерасцелованный. Неслыханно. Сонхва спасает мир от зомби, развешивая белье. Может, он просто себе надумывает? В поведении Хонджуна ничего не изменилось. Он носит перстень, подаренный Сонхва. Он даже не смеется над его полочкой с альбомами – только боднул в первый раз лохматой в космической пыли головой в грудь и убежал на кухню. Он ничего не говорит про то, что Сонхва всегда носит с собой валик для чистки одежды или иногда слишком часто протирает все горизонтальные поверхности в округе. Или ему просто все равно. Мысли, жгучие, колючие, стекают вниз и отравляют землю. Очень хочется позвонить Уёну и долго и обстоятельно ныть, но на это у него нет права – тот наверняка разнервничается и распереживается, ничегошеньки не зная о таинственном парне своего хёна. Но сам Сонхва обратно парнем Хонджуна станет, только когда тот вернется – сейчас же он воплощение тревожности. Так что он ждет, когда часовая стрелка перевалит за семерку, дверь запищит – и все артерии в теле на каком-то стремительном собакопавловском рефлексе наполнятся невыносимой нежностью. В прихожей возится маленькое пушистое ярко-зеленое нечто. Заметив Сонхва, оно слегка подпрыгивает и в ожидании вытягивает вверх два отростка. У него квохчет в груди сыпучее и пьяно искрящееся, и он зарывается в пушистое и ярко-зеленое нечто лицом, находя меховые поля панамки и цепочки на маске. – Устал? – Хонджун отчаянно кивает и привычным уже движением укладывает голову ему на плечо. Первое время, наполненное неловким, несмелым узнаванием друг друга, он постоянно ворчал, что плохо это умеет, что не знает куда деть голову, что у него нос утыкается ему в шею и это по-дурацки, а его многочисленные браслеты впечатывались Сонхва между лопаток. – Переодеть тебя? На самом деле, это значит, что придется выпустить его из объятий, а на это Сонхва так скоро не согласится даже под страхом смерти, но Хонджун мотает головой. У него на скулах и по линии челюсти полосы мелкой сыпи от одноразовых масок, он немного шмыгает. Сонхва целует его куда-то между бровей, и Хонджун издает мягкий, мурлыкающий звук и тянется чмокнуть его в нос. Знаешь ли ты, как я люблю тебя? Сонхва обнимает ладонями его щеки и рассыпает поцелуи по всему лицу. Явно не знаешь. Даже не догадываешься. Хонджун начинает морщиться и тихонько фырчать – запас положенных поцелуев израсходован. Сонхва посмеивается, обводит пальцами трогательно-покрасневшие уши и все-таки прижимается губами ко лбу снова. Хонджун ловко выпрастывается из его хватки, показывая язык, и скидывает наконец шубу. Сонхва ползет на кухню – сложновато что-то делать, когда все кости превратились в желе. Хонджун ловит его за руку. – Все хорошо? Космос целует его круглыми обеспокоенными глазами. Надо же. – Конечно. Как это у него получается? Он хмурится, когда наливает в стаканы сок – мысли острые, ехидные, скребут изнутри черепную коробку, плюются желчью. А может, все-таки стоит поговорить? А если все правда? Что ему тогда делать? В горле почему-то печет. Сонхва чувствует дыхание на голом плече и подпрыгивает. – Что такое? – Хонджун в безразмерной футболке, домашних шортах и в очках с толстенными линзами. И Сонхва, как это всегда бывает, мгновенно пропадает под его спокойным, бесконечно чутким взглядом. В горле начинает печь сильнее, перехватывает дыхание, и жить становится невыносимо легко. – Ты уверен, что все в порядке? – пробует он еще раз спустя пару минут их молчаливых гляделок, за которые Сонхва успевает сожрать себя почти целиком. Хонджун неловко переступает с ноги на ногу, и его светлые брови заламываются в жалобный домик. – Да… – да и к черту! – Наверное, нет. Хонджун шумно выдыхает, кивает как-то всем собой сразу и, переплетя их пальцы, тянет в гостиную на диван. Он успокаивающе поглаживает тыльную сторону ладони, и Сонхва замечает на чужих фалангах зеленые ободки – дешевый металл колец. Дешевый пооблупившийся лак для ногтей. И очень дорогая, сказочнее всех самоцветов, бесценная забота Хонджуна. Он сидит рядом с ним, овеществленный солнечный свет, лучезарный и вечный. Возит подбородком по прижатой к груди подушке. Ласково гладит Сонхва по бедру. Как начать-то, блять? Сонхва сглатывает несколько раз, чтобы сердце, заполошно колотящееся в горле, скатилось обратно в клетку ребер. – Я слушал твою новую песню… – Тебе не понравилось, да? – тут же огорчается Хонджун. В темных глазах дрожат опечаленные звезды. – В смысле… тебе, конечно, не должно нравиться все, что я делаю… Я просто думал… – Нет! – Сонхва яростно трясет головой – как же это? Как же не должно, если это – Хонджун? Если это – его старания и упорный труд, чернеющий под жадными глазами космос и робкие, удовлетворенные наконец результатом улыбки? У Хонджуна жадные глаза. Жадные пальцы, губы, уши и сердце. До любви, до восхищения, до внимания и обожания. И жадность его, безграничная, безбрежная, не знает меры. У Сонхва есть – все это и для него одного. Такое же безграничное и безбрежное. Словно рыцарь, который не надеялся и на один взгляд принцессы, которому и не нужно было, чтобы она знала о его существовании. Принцесса просто была – и одно уже это заставляло подгибаться колени, но руки – делало удивительно твердыми, чтобы рубить головы всем злым драконам. Но так было раньше. – Она очень красивая, я влюблен в каждую ноту, я когда первый раз слушал, думал, сдохну от восхищения, особенно этот переход перед припевом последний раз, ты такой удивительный, и я… я… я сейчас. Он бессовестно сбегает в спальню, ныряя в комод. Он возвращается через пару мгновений – ничтожно мало для того, чтобы перевести дух – Хонджун все так же сидит, поджав под себя ноги. Сонхва усаживается обратно на диван, закидывая чужие ноги себе на колени, и натягивает на них теплые носки, принимаясь растирать хрупкие, точеные изломы костей. – Она очень красивая, но такая печальная. Я даже заплакал на втором куплете. Но она же… про обреченную любовь и про то, как… страдают в отношениях… Я просто… я думал… я думал, что все было хорошо, но ты… ты неужели, неужели так несчастлив? Ты скажи, я… я пойму. Хонджун молчит и не отнимает ноги. Молчит долго, очень долго, прежде, чем Сонхва осмеливается. Он поднимает голову и встречается глазами с богом. Бог маленький, и Сонхва мог бы с легкостью обхватить его двумя руками. У бога шелушится кожа. Хонджун склоняет голову набок, и длинная сережка, позвякивая, растекается по его плечу. – А причем здесь ты? – недоуменно спрашивает он, и искренностью в его голосе можно срывать куски утесов. Что? – Но мы… мы же встречаемся… – Мы встречаемся, – соглашается Хонджун. Он вдруг совершает какое-то по-змеиному неуловимое, изящно-текучее движение, и Сонхва не может оторвать от него глаз. Он быстро облизывает губы, моргает – мир переворачивается, и космос, плещущийся на дне чужих зрачков вдруг капает обжигающими каплями ему на щеки. – Но с чего ты взял, что это относится к тебе? – А к кому? – шепчет Сонхва, не смея отвести взгляд. – Есть еще…? – Слышь ты! – Хонджун пребольно утыкается ему в макушку подбородком. – Съешь свои слова обратно! Он свирепо пыхтит, и руки Сонхва застывают в миллиметрах от чужих плеч, не зная можно ли, позволено ли. – Этой лирике лет сто, я ее откопал, когда старый ноут форматировал, мы ее с Чаном в божеский вид привели, а сейчас как раз начало зимы, атмосфера – самое оно! Ох. – Я даже не помню, о чем думал, когда ее писал, мне тогда часто было грустно, я- я не знаю, ясно? Мне просто нужно было куда-то деть все, что накопилось… Ох. – Ты что там себе надумал? Он вышла больше недели назад, ты себя все это время грыз?! Сонхва жмурится. Какой же он- – И все это время в топе прослушиваемых в спотифае и на айтюнс. Хонджун верещит, и Сонхва сгребает его в охапку, принимаясь укачивать. – Прости. Прости… я дурак. Прости… я просто, наверное, иногда все еще не могу поверить. Хонджун зажимает между пальцами пунцовые раковины его ушей, и он чувствует, как в горле под его губами рождается что-то булькающее и шкворчащее. – Смеешься? – Нет. Не смеюсь нисколько, – поцелуи обрушиваются на его макушку метеоритным дождем. – Сонхва, иногда песни – это просто песни. Иногда, какими бы эмоциональными они ни были, за ними не стоит ничего. А иногда это просто всплеск. И если бы я думал о тебе во время написания песни, я бы тебе ее посвятил. Он говорит это просто, устраиваясь поудобнее на его бедрах и мстительно прижимая его голову к своей груди изо всех сил. У Сонхва немного болит нос, но это – и вправду – так просто. Ямочки на пояснице под его пальцами, спиральные ветви ребер, мурашки, вспыхивающие новорожденными звездами – и абсолютный, бесконечный ва-ку-ум в голове. У него в руках – чудо. Удивительное, прелестное, осязаемое и зримое – чудо. Это было поразительно и непостижимо. Самое поразительное было в том, что Хонджун на него смотрел и будто бы думал то же самое. Смотрел во все глаза, будто бы боясь пропустить что-то, пусть неважное и незначимое. – Я посвящу тебе трек. Треки, – счастливо объявляет Хонджун и из вредности скребет зубами по его лбу. – Я не переживу. И не лукавит – песню будут слушать миллионы людей, но каждое слово, каждая нота в ней – для него..? Хонджун привычным уже движением укладывает голову ему на плечо: – Подкрасишь мне корни сегодня? – Хонджун-а, у тебя целый штат профессиональных стилистов. – А я хочу, чтобы ты. Но попозже, устал. – Хорошо. У него трепещут ресницы. Хонджун поднимает голову и выдыхает Туманность Андромеды ему в губы.