Сашенька

      Очередной кровавый закат медленно опускается на город. На моих глазах — тысяча восемьсот какой-то раз, у меня не очень хорошо с математикой, но что-то около того: пять лет назад я прибыл сюда, в Латинскую Америку, вместе со своей матерью. Она погналась за красивой жизнью, познакомившись с каким-то очередным мужиком на сайте знакомств, но что-то пошло не так, и теперь я тут: на капоте изрисованной неприличными картинками, проржавевшей, простреленной в десятке мест шальными пулями «шевроле».              Я, кстати, Саша. Саша Виноградов. Мне пятнадцать, и я беспризорник из Сан-Сальвадора.       До того, как оказаться тут, мы с матерью жили в Питере вдвоём, в коммуналке в центре города. Отца у меня не было, он едва узнал, что я собираюсь родиться, свалил, мать с родственниками не общалась, друзей особо тоже не было у неё. Именно поэтому никто её не отговаривал от опрометчивого поступка, а мои слова ей были по барабану. Да и что такое слова десятилетнего пиздюка в сравнении с желанием тридцатишестилетней женщины жить с иностранцем? Ни-че-го.              По приезде в эту жаркую страну нам дали время акклиматизироваться, и даже на мгновение я поверил, что всё будет хорошо, потому что мужик за матерью всё-таки ухаживал, но. Всегда существует какое-то блядское «но»! Через неделю нас свезли в самый дальний район Сан-Сальвадора, где был только стрёмный рынок, притоны, бордели, игровухи, кругом грязь, что ходить противно было. Впрочем, я привык.              Мать сразу же распределили в один из борделей, а меня вместе с ней. Светлый мальчик был сладкой ягодой в этом гадюшнике, однако до мерзостей в мою сторону не дошло: мне чудом удалось сбежать оттуда. Чтобы прятаться, места было не так много, но судьба решила, что я должен выжить. Место моё теперь было на чердаке местной гостиницы, если её можно было так назвать. Лицо и светлые волосы пришлось измазать грязью, чтобы больше походить на местных, одежду на замену нашёл в помойке рядом: ещё практически чистую рубаху, штаны, кеды сменил на шлёпанцы.              Первое время мать помогала мне. Мы встречались с ней, когда их выпускали на рынок за жрачкой для посетителей. Она передавала мне немного денег или покупала еду, правда, такая жизнь скоро прекратилась. Чтобы больше приносили прибыли, женщин накачивали разными веществами, моя мать не была исключением, а так как организм был слабый, да и некоторые клиенты позволяли себе больше, чем положено, то долго прожить ей не удалось.              В один из дней, которые я уже перестал считать, мне нужно было навестить мать. Я бегал к ней в бордель через чердак, оттуда по мрачному коридору к нужной комнате, три тихих стука и входил, но на этот раз ответом мне была тишина. Как всегда было мрачно, горели только красно-синие неоновые лампы на стенах. На постели лежала она, в нижнем белье, на руке были затянуты какие-то кружевные трусы, вместо резинки. Рядом валялся шприц, а на тумбочке, уже впитавший в себя влагу помещения, белый порошок. На доли секунды меня сковал ужас, но сознание переключилось молниеносно, и я быстро обшарил все ее «тайные» места по хранению налички. Там было не много, ее «смена» только начиналась, но все же. На дрожащих ногах и с пеленой перед глазами я вернулся к себе, не помню как точно, но последнее, что осталось с того дня, что выл как щенок, вступая во взрослую жизнь таким вот дерьмовым способом.              В тринадцать лет я потерял вместе с матерью надежду на возвращение домой. Это был тот самый момент, когда я, как зверёныш, метался по своему чердаку, распинывая тряпки, беззвучно орал, кусая кулак, и мечтал убить того урода, что притащил мою мать сюда. Конечно, если бы я полез к нему, то моей участью были бы два варианта: либо смерть от пули, либо смерть от передоза в борделе… Ни один из них для меня не был подходящим, потому что что-то внутри меня кричало о том, что всё может измениться, нужно просто продолжать жить. Хреново, но продолжать.              Собственно, продолжением жизни я и занялся. Без документов устроиться куда-то было невозможно, а потому я тягал мешки на рынке, убирался в гостинице, помогал местным бабулькам по дому. Денег давали немного, а чаще всего вообще платили едой, но мне этого хватало, чтобы не сдохнуть. Выжить, до определённого момента. До момента, когда я услышал впервые за столько лет русскую речь.              Они говорят где-то позади меня, за машиной, на которой я сижу уже второй час и думаю о том, что если завтра не смогу пожрать, то больше пары дней не вывезу. Наверное, это мой единственный шанс на спасение. Шанс на то, чтобы начать новую жизнь без постоянного страха.              Спрыгнув с капота, я тихо подхожу к парням, что обсуждают местность на родном для меня языке, но вместо того, чтобы попросить помощи, я снова показываю свою независимость и гордость.              — Эй, дядь… Сигаретки не будет? — сплевываю на землю возле ног синеволосого парня, смотрю гордо, но что-то мне подсказывает, что он видит в моих глазах всю боль.       — Не рано? — Идиотский вопрос, что бесит до нельзя.       — А тебе не похуй? Ну, курю... И чё теперь? Жопу напорешь?              Защитная реакция, не более, я не хочу хамить, так выходит. На самом деле до одури, до колючек на кончиках пальцев хочется подбежать к синеволосому и молить его чтобы забрал. Чтобы не оставил здесь. Здесь, где жизнь остановилась, а надежда хоть на какое-то будущее с каждым днём всё больше угасает. Я больше никому не могу доверять, мать убила во мне это чувство. Растоптала и предала детские мечты и надежды. Но почему-то этим парням мне захотелось довериться, захотелось поверить в то, что не все еще в этой жизни проржавело до основания.              Сигарета, а точнее вся пачка, оказываются у меня в руках и на этом все: парни разворачиваются и уходят по своим делам. Мир начинает рушится в это мгновение снова. Им пофиг на меня, а тот взгляд, похоже, был моим каким-то наваждением. Я возвращаюсь на свое место, на капот почти развалившейся, совсем как моя дерьмовая жизнь, старой тачки, прикуриваю сигарету и делаю глубокую затяжку. Горький дым окутывает все внутри, добавляя моему раздраю еще больше безнадежности.              — Эй, пацан... Знаешь где Эль Нидо? — снова русская речь, но словно в каком-то сне. Я что, вырубился, пока делал затяжку? Нет. Я все еще здесь, на капоте тачки, а голос того незнакомца так настойчиво окликает, что меня вырывает из безнадежных размышлений. Секунда на раздумье, и вот я уже бегу к ним, говоря, что знаю где это. И знаете, наверное, я с удовольствием помогу им.