Осколки стёкол витража

Едва ли мне представала возможность прежде просыпаться каким-то необычным способом. Если честно — я вообще не знаю, как обычно я просыпалась. Могу сказать только то, что странный писк, какой-то механический треск — это не то, что я обычно слышу по утрам. Ну, зато я точно могу сказать, что что-то слышу. Разлепить глаза мне не удавалось от слова совсем, и потому, даже при всём моём желании, осмотреться и определить, где же нахожусь, мне возможности не выпадало. Впрочем, я не видела ни шиша — зато слышала и чувствовала носом да кожей. Запах мощного антисептика, на грани с хлоркой, которой обычно что-то протирают, если наступает эпидемия. На мне тонкая ткань. Настолько тонкая, что я легко ощущаю хлопок постельного белья, хрустящий от чистоты. А ещё от него приятно пахло мылом. Шевелю руками — мышцы налиты странной тяжестью, будто сделаны не из плоти и кости, а из какого-то настоящего металла. С ногами то же самое — не пошевелить. Но и в том, и в другом случае я ощущала, будто бы издалека, что на них что-то слабо давит, мягкое и тёплое. Скорее всего, одеяло. Писк и механический шум продолжали звучать отголосками окружающего меня пространства — будто не со мной и вообще где-то далеко-далеко, но с каждым мгновением они становились громче и назойливее. В попытках открыть рот и что-то сказать, кого-то позвать у меня из горла вырвались нечленораздельные звуки — всё высохло, неприятный железный привкус. Ощущение, будто мне всё горло обклеили наждачной бумагой крупной зернистости, и теперь стенки гортани тёрлись друг о друга, царапая и раздирая. Теперь попытки что-то произнести, хотя бы одно слово, у меня сопровождались телодвижениями, хоть и скованными или одеялом, или тяжестью напряжённых мышц. Сколько мне пришлось так возиться — фиг его знает, но в какой-то момент ощущение чего-то похожего на одеяло пропало, и по ногам да рукам пробежался холодок — мурашки вздыбили волосы на теле. Только после этого послышался вздох, затем торопливые шаги, которые стали громче, и меня начали касаться руки. Руки мужские, но не очень грубые — они поправили одеяло, но потом никуда и не исчезли. — Мисс Мей, вы меня слышите? — И правда мужчина, но голос у него не грубый, ни разу. Я всё ещё не могу ничего толком сказать, да и движения мои — будто в вакууме барахтаюсь, но надеюсь, он понял, что я в сознании… в его подобии. — Чёрт, хотя бы подаёте признаки жизни — уже хорошо. И слышите меня? Я угукнула — на больше не способна пока что. То, на чём я лежала, немного прогнулось — мужчина-незнакомец явно сел на край, может быть, матраса. Я почувствовала прикосновения к голове, в области виска. Пальцы осторожно ощупывают кожу там, затем касаются области носа, между бровями. Благодаря этим движениям понимаю, что голова у меня замотана бинтами так, что я даже не сразу их заметила. В голове стрельнуло так, что хотелось согнуться в три погибели и улечься калачиком, надеясь, что боль отступит. — Боль есть — значит чувствуете, но мне не нравится, что всё так плохо. Руки отстали от лица лишь на минуту — когда эти несчастные сколько-то секунд прошли, руки, теперь уже облачённые в перчатки из прохладного латекса, начали копошиться в области лица, кружа вокруг головы. С каждой секундой, неспешно проходившей, я чувствовала, как голову переставало сдавливать — видимо, он снимал бинты. И верите или нет — легче не становилось. Всё по-прежнему было тёмным. — Бинты я немного снял, ваша голова всё ещё требует перевязки, но я хочу проверить ваше зрение, мисс Мей. — Что-то щёлкнуло — и сквозь темноту показалось тёмно-коричневое пятно. Хоть не кромешный мрак — я бы боялась оказаться в сумерках навсегда. — Глаза реагируют, но слабо — полагаю, ничего не видите? Снова угукаю, но с явным сомнением. После этого бинты вернулись на прежнее место. — Тогда придётся ещё подождать и посмотреть, что будет дальше, мисс Мей. Могу пока только сказать, что жить будете точно. Судя по всему, это был мой врач — такой деловитый тон, вежливое обращение, да и латексные перчатки… — Кстати, забыл представиться — доктор Трафальгар, детский хирург и, в общем-то, ваш врач. Я бы спросила, что со мной случилось, но язык лежал беспомощно куском мышцы, и я снова начала бормотать тарабарщину, непонятную даже мне самой. Только вот я хорошо знала, что хотела сказать. «Где я?» «Как сюда попала?» «Что, чёрт меня дери, произошло?» Честно говоря, я ничего не помню. Хоть убейте — ни-че-го. Когда пытаюсь задуматься над чем-то, что сложнее короткого «Мей», как меня обозвал доктор, то голову начинает ломить, и тут уже остаётся только ждать, пока ответы на вопросы не появятся сами собой. Он ещё что-то сказал, прояснил (понятнее ничего не стало), а потом вышел из палаты. Ещё какое-то время я лежала под одеялом на постели, а потом послышались голоса нескольких людей. Звучали они вразнобой, но там были и мужские, и женские голоса — и почти все принадлежали явно молодым людям. Могу даже предположить, что я с ними одного возраста. — Ну слава богу, живая! — Женский задорный голос зазвенел на всю комнату, и я наверняка поморщилась. — Мей, ты как? — Обеспокоенный мальчишечий голос, и меня чуть ли не сразу в охапку сгребли руки, которые, наверное, принадлежали этому же мальчишке. — Луффи, твою за ногу, прекрати её качать туда-сюда — она не просто так лежит в больнице, — фыркнул другой голос, который более низок, но не принадлежал взрослому. — Это бесполезно, Зоро — он никого никогда не слушает. Даже когда я ему руки-ноги перевязывал — всегда одно и то же, — вздохнул уже знакомый мне врач. — Надеюсь, ваша подруга не такая же безрассудная. — Я тоже надеюсь, а то нам только этого не хватало, — послышался ещё один голос, тоже мальчишечий, но звучал он несколько надрывисто и даже истерично, что ли. Его обладатель явно боялся чего-то. Они ещё что-то говорили — звучали обеспокоенные, но радостные голоса, мне задавали вопросы тоннами, но я не могла ничего ответить. Очень сомневаюсь, что я глухонемая или что мне отрезало язык вовсе — скорее я просто ошарашена. Я ведь совсем не понимаю, кто эти люди и что они пытаются от меня узнать.