Дар океана

В сыром, холодном воздухе, в темноте колыхающейся кареты, сидя рядом со сквайром, Лола задумчиво наблюдала за мелькавшими в мерзлом окне фонарями. Чем ближе они подъезжали к зданию театра, тем больше девушка чувствовала внезапно накатившую грусть с толикой преждевременного отвращения к предстоящему вечеру. Она сама до сих пор не понимала отчего ею вдруг овладели такие чувства, почему она не ощущает былого прилива сил, той детской радости, захватившей её в момент оглашения дядюшкиного сюрприза. И куда же пропал весь утренний задор? А на смену пришло какое-то дурное, неуютное нечто, походящее на отчуждение. Почему же это возникло так резко и так невовремя? Уже ничего не хотелось. И казалось, что развеселить грядущее действо её ни коим образом не сможет. Карета затормозила и встроилась в длинную вереницу экипажей, терпеливо ожидающих своей очереди, чтобы подъехать к главному входу. Лола скучающе наблюдала за тем, как с подножек бесшумно сходили дамы в меховых накидках, как мужчины галантно подавали им свою руку, и их кружевные жабо и манжеты сверкали белизной, а на головах красовались треуголки, украшенные перьями. В желтоватом свете фонарей, мягком и чуть дрожащем, все искрилось и переливалось, будто предстоящая ночь неуклонно превращалась в живое полотно, где каждый жест, каждое движение становились частью единого, сияющего узора. Роскошь и великолепие, столь привычные для этого круга, переплетались с той неизменной, почти будничной легкостью, с которой обитатели этого мира носили свои наряды и отыгрывали свои роли. Казалось, что даже воздух здесь был пропитан блеском и изяществом, но за этим внешним сиянием, как всегда, скрывалась та самая, знакомая всем, привычная условность, которая делала это великолепие не столько восхитительным, сколько ожидаемым. Наконец, очередь дошла и до них. Дверца отворилась и Шарлотта поспешно соскочила с выступа; сквайр уверенным шагом направился в холл, где услужливые лакеи приняли их верхнюю одежду. Снаружи здание казалось в разы меньше, чем на самом деле. Простор и высота, мраморный пол и расписной потолок, хрустальные люстры, отбрасывающие мягкий свет на позолоченные стены, украшенные картинами и зеркалами. Любой, кто переступал порог, невольно замирал, охваченный преднамеренным восторгом, и тут же, будто по таинственному воздействию, начинал держать себя с той особой, степенной манерой, которую требовало пышное окружение. Повсюду сновали слуги в расшитых ливреях, предлагая гостям освежающие напитки, фрукты и легкие сладости. Дамы и кавалеры, не пожелавшие до начала оперы устроиться в зале, неспешно прогуливались по холлу, обмениваясь любезностями и смеясь над крайне удачными остротами друг друга. Они создавали вокруг себя ауру беззаботности и эфирности, словно все тревоги и волнения остались где-то за пределами театра. Атмосфера была наполнена возбуждением и пленительным предвкушением от предстоящего представления. Лола наблюдала за ними со стороны, чувствуя себя чужой в этом сверкающем мире. Она держалась рядом со сквайром, стараясь не привлекать к себе внимания. Хотя такая осторожность и зажатость были, в сущности, напрасны: никому не было дела до нее, никто не замечал её неловкости. Казалось, она приняла вид полупрозрачного призрака, который был едва различим на фоне ярких нарядов, оживленных улыбок и звонких разговоров, хотя имела не менее прекрасное облачение и могла составить конкуренцию многим девушкам своего возраста, коих здесь наблюдалось в избытке. Сквайр же совершенно не замечал смущения племянницы, вцепившейся ему в рукав камзола. Он шел уверенно, с той непринужденной важностью, которая свойственна людям, привыкшим к подобным собраниям, и вел ее через холл, будто они были не очередными визитёрами, а полноправными хозяевами этого места. Его голова слегка склонялась в знак приветствия, он обменивался легкими, галантными репликами с проходящими мимо гостями, словно был знаком с каждым из них долгие годы и лишь сейчас, после затяжного отсутствия, вернулся в этот изысканно-манерный круг, к явному удовольствию окружающих. «Дядя умеет держать себя. А что делаю я? Висну у него на локте, как маленький ребенок. Хотя и обещала вести себя достойно… — она ощутила как к щекам приливает краска, а голова наливается тяжестью по мере приближения к дверям, ведущим в зал. — Расслабься и расправь плечи, сделай хоть один шаг так, как было бы изначально правильно». Монт оторвала на мгновение оцепеневшую руку и вновь вернула на прежнее место, свела лопатки вместе и вытянула шею, стараясь не задирать слишком высоко подбородок, чтобы не выглядеть ещё более нелепо в своих запоздалых попытках принять соответствующий образ. Трелони, обративший внимание на старания Шарлотты, ободряюще кивнул, когда она наконец осмелилась взглянуть на него, надеясь, что дядя не заметил ее нескладных движений. Девушка небрежно улыбнулась в ответ. Мужчина не осудил, не упрекнул, ибо понимал ее состояние и естественную тревогу, скрытую за слабой девичьей улыбкой. И она была безмерно благодарна Трелони за его молчаливую, незначительную на первый взгляд, но столь необходимую для неё поддержку. Определенно, сквайр был прекрасным человеком и она который раз в этом убеждалась. При входе в ложу Лолу оглушил равномерный гул голосов, благопожеланий, шагов. Рослый капельдинер поспешил распахнуть двери, из-за которых слышались звуки музыки. Девушку охватило чувство безумной растерянности. Глаза разбегались от невозможности за всем уследить и всё рассмотреть. От буйства красок, непривычных, кажущихся слишком броскими; от золотого шитья на богатых кафтанах и мундирах, разноцветных лент, лучистых звезд; от калейдоскопа пестрых тканей, блеска украшений. От всего этого рябило в глазах, не давало кудрявой шанса уцепиться за что-то определенное, конкретное в этом обилии шика и беспорядочного сияния. Сладко-терпкий запах притираний и душистых масел вперемешку с испариной человеческого тела ударил в нос. Одуряющий аромат заставил Лолу зайтись в тихом кашле, который она пыталась подавить всеми усилиями. Безрезультатно. Горло сводило тошнотой, глаза слезились. Она поспешила распахнуть веер и принялась обмахиваться, чтобы хоть как-то скрыть свое состояние и раскрасневшееся лицо. К огромному облегчению Монт, дядюшка не успел уловить её легкого недомогания и спокойно опустился на предложенное капельдинером место. Лола оставалась в тёмном краю ложи; ей хотелось незамедлительно сорвать с себя удушающий корсет, который по прошествии двух часов стал сильно беспокоить девушку, нещадно впиваясь в рёбра и давя на грудную клетку. Невыносимо. — Лола, дорогая, сядь рядом, нечего стоять в стороне, — Трелони оборачивается, улыбается и привычным жестом подзывает племянницу. — Такая красавица и прячешься, словно пугливая лань. Тебе нечего бояться, я ведь с тобой. — Да, дядюшка, — она пытается глубоко вдохнуть, но вновь терпит неудачу. — Вы правы, как всегда… Здесь всё так ново, необычно, отчего я немного робею. Она произносит последнее шепотом, так что сквайр её уже не слышит. Садиться подле, бессознательно сминая в руке закрытый веер. Куда бы деться? Куда бы уйти? Спрятаться? Когда на тебя смотрят сотни глаз, презрительно оценивают руки, шею, лицо. Всё что можно! Стыдно. Они смеются, показывают и никому нет дела, что может быть ей это неприятно, что она не желает, чтобы её рассматривали, словно диковинную зверюшку. Точно – в клетке заперта. И некуда деваться. Некуда! Лола невольно сама вглядывалась в эти улыбающиеся лица, пухлые шеи, высокие прически. Теперь они, казалось, совершенно не замечали её. Кто-то непринужденно беседовал между собой, другие усаживались в ровно такие же обитые бархатом ложи, как и их, следующие толпились у какого-то важного лица, облепив беднягу с обеих сторон и не давая тому прохода. Каждый был поглощен захватывающим для себя занятием, даже Трелони, перегнувшись, разговаривал с каким-то джентльменом средних лет. Мундир последнего был расстегнут, лента лежала неровно, по-военному зачесанные волосы пребывали в небольшом беспорядке. Но казалось, что мужчину никоим образом не мог смутить собственный вид, слишком небрежно он облокотился на рампу, в такт увертюры, постукивая длинными пальцами по обивке. Девушка не слышала о чем они говорили, собственно, это ей было и не нужно. Всё внимание Монт теперь приковала деревянная сцена. Тяжелая ткань слегка покачивалась и заметно подрагивала от нечаянных прикосновений с обратной стороны. Видимо, шли последние спешные приготовления: актеры, слишком близко подошедшие к краю, выдавали себя кончиками мелькающих туфель. Увертюра закончилась, и в воздухе повисла выжидающая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом платьев и легким постукиванием каблуков по полу, пока зрители, наконец, расходились по партеру и ложам. Дамы, поправляя складки юбок, усаживались, а кавалеры, слегка наклонившись, шептали последние любезности перед тем, как занять свои места. Вскоре весь зал превратился в единое море лиц, терпеливо обращенных к сцене. Занавес медленно пополз вверх, открывая взору гостей освященные доски и нарисованную цитадель. Посредине – человек, одетый в римскую тогу и увенчанный лавровым венком, восседал на коне; по бокам – воины, выстроенные в несколько шеренг. И действие началось. Голоса зазвучали, один за другим, сливаясь воедино. Они вели мелодию вместе, затем расходились, и вновь сходились, виртуозно разыгрывая каждый свою партию. Пели на итальянском. Лола даже не старалась разобрать то, о чем они пели. Только отметила, что само действо излагало нечто диковинное, неестественное. Все происходящее на сцене выглядело настолько фальшиво, настолько вычурно, что не создавало впечатления реальности происходящего. Она не могла поверить, что когда-то, в какой-то эпохе, люди действительно вели себя так, как показывали актеры. Нет, это было слишком помпезно, чертовски искусственно. Лоле казалось, что перед ней разворачивается не история, а лишь ее приукрашенная, почти карикатурная версия. И ей уже не нравилось. Возможно, если бы она рассказала кому-нибудь о своих соображениях, любой бы стал утверждать, что девушка заблуждается. Как можно! Это же великолепно, шедевр! Милочка, видно, не знает, что такое истинное театральное искусство! Такой дурочке и вовсе нечего здесь делать! И она бы согласилась. Но разве он правдоподобен? Ни в коем разе. Много вещей, которые лишь придают парадности, патетичности, но не пытаются отразить действительность. Излишество и пышность. Вот и всё. В антракте Лола никуда не выходила, уверив Трелони, что ей так будет спокойнее. Сквайр только пожал плечами, направившись к дверям. Ей казалось, что она остается лишь сторонним наблюдателем, случайным гостем в этом блестящем обществе, где ей, по сути, не было места. Она не вписывалась в этот мир безудержного веселья, милого щебетания юных девушек, которые, разбившись на небольшие кружки, с любопытством высматривали в толпе красивых молодых людей. Их смех, их оживленные разговоры, их заботы казались ей такими чужими, такими далекими. Лола не находила ничего привлекательного или достойного внимания в этом зрелище. Может быть, это с ней что-то не так? Может быть, они – правильные, а она – нет? Они волновались о понятных, обыденных вещах, которые представлялись им важными, а она не могла разделить их интересов. Она была другой, и это отличие не давало ей вписаться в эту безупречную компанию. Но нужно ли ей расстраиваться по этому поводу? Она не знает… Во втором акте действие удивительно быстро достигло своей высшей точки, и Шарлотта понадеялась, что сможет наконец-то очутиться в комнатах и хотя бы ослабить корсет, от удушья которого у неё кружилась голова. «Скорее бы», — в её голове крутилась лишь одна мысль. Девушка неустанно возвращалась к ней, ощущая как по спине стекают струйки пота, а руки трясутся, словно в лихорадочном ознобе. Благо, в темноте зала этого не разглядеть, иначе можно было бы с уверенностью заявить, что Монт в не себе, будто умалишенная, впавшая в невменяемое состояние. «Спокойно. Скоро всё закончится и я больше никогда не вспомню об этом. И никогда больше не пойду в театр. Кто бы что ни говорил… Никогда!» На сцене произошло нечто умопомрачительно смешное. Весь зал всколыхнулся, захохотал. Смеялись над пажом, неуклюже растянувшимся перед господином и выронившим опахало из белых страусовых перьев. Монт, однако, не совсем поняла, что именно вызвало такой бурный отклик. Было ли это падение мальчика, столь нелепое и внезапное, или же грубая и крайне комичная брань его хозяина? Лола не могла определить. «И как они только могут смеяться? Над чем? Над кем? Почему? Что они находят в этом забавного? Глупо потешаться над чьей-то неприятностью. Слишком жестоко, пускай это и всего лишь опера и всё спланировано, всё поставлено. Но ведь они будут смеяться и в настоящем, над своими собственными слугами, не видя в этом ничего зазорного. Потому что это их обыденность, они хохочут над тем, что для них давно является уморительным. И всегда, к сожалению, будет». Казалось, что во всем этом франтовстве, элегантности, манерности и изысканности утонула, растворилась истинная форма человека. Здесь вряд ли кто-то задумывался о простых людях, которые влачили жалкое существование за пределами их роскошного мирка. Им не было дела до тех, кто сгибал спины в полях или трудился в мастерских. Все эти дамы в шелках и кавалеры в камзолах сидели, наслаждаясь вычурной постановкой, распивая игристые вина и лакомясь грушами и виноградом, не представляя, что в это же время где-то за стенами театра люди боролись за кусок хлеба. Но это никого, конечно, не волновало. Они были слишком заняты собой, своими нарядами, своими шутками и своими удовольствиями. Печально. Третий акт кончился. И честно, Лола не помнила чем. Не уследила. Принимая шубку, девушка уповала на то, что сможет дойти до кареты, не рухнув в обморок. Это было бы ужасным позором. Меньше всего ей хотелось оказаться в центре внимания, а упади она сейчас на пол – это неминуемо произошло бы. Все взгляды обратились бы на неё, все разговоры смолкли бы, и она стала бы предметом пересудов и изумленных вздохов. Нет, она не могла допустить такого. Ей нужно было лишь добраться до кареты, всего несколько метров – и тогда она сможет наконец расслабиться, ни о чем не волноваться. Только дойти. Быстро и аккуратно. Морозный воздух резко бьет в лицо, обжигая напряженные легкие, как только Лола вместе со сквайром выходит на улицу. Мужчина с кем-то прощается и, кажется, представляет её то ли даме, то ли джентльмену. Она не помнит, ни кто там был, ни что она ответила. Поклонилась ли? Или её охватило оцепенение, и она не вымолвила и слова? Тогда, именно в ту секунду Лолу это уже не беспокоило. Она думала лишь о том, как бы скорее очутиться дома, в тишине и покое, где можно будет сбросить с себя адскую удавку. Монт буквально влетела в подъехавшую карету, её движения были порывистыми, почти отчаянными, что вызвало слегка удивлённый взгляд дядюшки. Он, не спеша, поднялся следом, устроившись напротив неё. Дверца захлопнулась, и внутри воцарилось благословенное молчание, та самая прекрасная тишь, которую Лола так жаждала. Только лёгкий стук копыт по мостовой и едва слышный скрип колёс нарушали это долгожданное, однако ещё не полное успокоение. Оставалось избавиться от корсета. — Ну что, дорогая? Понравилась опера? — она смотрит перед собой, закусывая уголок нижней губы. Не стоит обижать Трелони – он ни в чем не виноват. Это Эдит перетянула корсет так, что теперь всё немногочисленное содержимое её желудка норовило вырваться наружу. Дядюшка, конечно, старался сделать этот вечер для неё приятным, хотел порадовать, показать что-то новое и прекрасное. — Спасибо большое, — произнесла Лола, стараясь вложить в свои слова как можно больше искренности. — Я правда очень благодарна. Но даже ей самой эти слова показались фальшивыми, словно она стала одной из тех, кого так яро осуждала всего несколько часов назад. Она лгала, но это ведь дядя Джон – человек, который всегда был к ней неизменно добр и заботлив. Как можно было сказать ему правду? Как объяснить, что этот вечер, на который он, очевидно, потратил не только немалые средства, но и уйму времени и сил – ведь найти ложу, когда всё уже арендовано, было нелегким делом, – стал для неё настоящим испытанием? Она опустила взгляд, чувствуя, как щёки начинают пылать. «Он ведь хотел как лучше, — повторяла она про себя. — Он не виноват, что я не смогла разделить его радость». — Я счастлив, что тебе понравилось, — мягко ответил сквайр, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. Лола лишь кивнула, не решаясь поднять глаза. Она знала, что её благодарность была лишь полуправдой, но сейчас ей не хватало сил объяснить всё как есть. Кудрявая просто хотела, чтобы этот вечер поскорее остался позади.