Дар океана

Как ни стыдно было признавать, но Лоле ни разу за всю свою жизнь не доводилось посетить хотя бы один настоящий театр. И это обстоятельство вводило девушку в краску всякий раз, как в доме Трелони упоминалось о сём эстетическом удовольствии. Даже перед самим сквайром Шарлотта чувствовала некое замешательство или, вернее сказать, затруднение, когда речь заходила о модных нынче постановках и их не менее эффектных исполнениях. Теперь, очевидно приняв во внимание сие упущение, Трелони решил устранить неожиданно обнаруженный пробел в познаниях собственной племянницы, организовав поездку в оперу, на которую мужчина ухитрился каким-то невероятным образом достать билеты всего за несколько дней до самого показа.    Посему все силы кудрявой с самого утра были устремлены на то, чтоб предстать перед глазами бристольской публики во всей красе, что, надо отметить, девушка никогда не старалась осуществить в кругу дядюшкиных знакомых. Для них не требовалось выглядеть очаровательно, потому как, сколь бы Лола не была обворожительна как внутренне, так и внешне, никто, в любом случае, не стал бы утруждаться заглянуть дальше расползшихся слухов на её счет и, быть может, пересмотреть свое предвзятое отношение к девушке. К сожалению, именно в представлении того достопочтенного окружения всё было предельно просто и ясно, как день. Существует правда, о которой известно не слишком то много, но которая уже начала формировать некое измышление в податливых умах общественности, не имеющее практически ничего общего с реальностью, что служит развитию мысли и ее дальнейшему извращению. Извращению до такой чудовищной степени, отчего уши, в самом деле, вянут и становится не то что отвратительно, а хочется, не теряя ни секунды, удавиться под первым же попавшимся на глаза экипажем. Однако же, к величайшему облегчению Лолы, Бристоль был чересчур огромен, чтобы сотворенные в их округе слухи могли достигнуть и без того наполненный собственными тревогами и  сплетнями город.   И это было прекрасно. По крайней мере, хотя бы здесь девушка избавлена от насмешек и унижений.   На данный момент мысли Шарлотты были направлены лишь в одну сторону – как бы и тут не ударить в грязь лицом, преподнести себя сегодня в самом выгодным свете, чтобы ненароком не подпортить солидную репутацию дядюшки, которая, к слову, в действительности приписывалась сквайру без каких-либо уточнений и прочих подробностей относительно склада личности её обладателя. Именно здесь, в Бристоле, никого не интересовали ни внутренняя сокровенность, ни характер, ни специфическое своеобразие, странности, отличительные черты того или иного господина. Вся человеческая индивидуальность измерялась очень простым и известным каждому способом – толщиной кошелька, которую старались открыто продемонстрировать при любом удобном случае, тем самым подтверждая  свою исключительность и завоевывая расположение главенствующих авторитетов.   Таким образом определение силы и достоинства обывателей, а также проезжих состояло из демонстрации их широты кармана: умение одеваться со вкусом, по последней моде; владение необходимым материальным имуществом, существенным штатом прислуги, крупным счетом в банке; занятие благотворительностью; распоряжение акциями и долями в крупных торговых компаниях, к этому еще стоило добавить обширные возможности в плане проведения культурного досуга, а также многое другое, что было принято относить к совсем недешёвому содержанию и развлечению.   Для Трелони Бристоль стал не только идеальным местом для того, чтобы нанять соответствующее нуждам судно, но и в который раз подчеркнуть собственную состоятельность и укрепить личный статус в глазах местной интеллигенции. И, как безошибочно подметила Лола, организованная поездка в оперу имела не только просветительскую цель, но заодно и шанс обратить на себя внимание общества, заполучить причитающееся восхищение и завоевать расположение новых именитых личностей.   Но Монт это нисколько не волновало, хоть ей, быть может, и придется улыбаться до боли в лицевых мышцах, изящно кланяться, знакомиться или поддерживать пустые разговоры, однако она впервые по-настоящему сможет насладиться этим чудесным увеселением в той надлежащей обстановке, которая отличает истинный театр от неумелых уличных представлений.   Это воодушевляло и заставляло девушку находиться в лихорадочной тревоге от непомерно приближающегося часа, который был обозначен для выхода.   Благо, всё существенное уже было сделано вчерашним днём, а сегодняшний начался лишь с приготовлений к вечернему выезду. Стараниями сквайра, еще в самый первый день пребывания в городе, для Лолы была нанята прехорошенькая горничная, которой и поручили заботу о рыжеволосой госпоже. Сперва кудрявая пребывала в неком недоумении, не совсем понимая, что необходимо поручить служанке, ведь по обыкновению со всем справлялась сама, без чьей-либо помощи. Однако именно в данную минуту обойтись без прозорливой девушки было попросту невозможно. Ведь кто как никак лучше подготовит юную особу для выхода в свет, поможет с замысловатой конструкцией нового наряда, который, к слову, и становился для Лолы главнейшей проблемой на сегодняшний вечер.   Готовое платье доставили ранним утром, тут же поручив Эдит, так звали горничную, привести его в надлежащий вид, поэтому Лоле оставалась лишь гадать каковым получилось приобретённое творение чересчур обходительной модистки, которую она посетила также по настоянию дядюшки.   — Мисс Шарлотта, —  в спальную комнату  вошла белокурая маленькая горничная в накрахмаленном переднике и в съехавшем набок чепце. — Вы только взгляните на эту прелесть!   Отпаренное платье устроилось на кровати. Бледно-лиловая ткань в свете свечей поблескивала какими-то голубоватыми тонами, рукава на три четверти расширялись книзу и обшивались пышным рядом оборок, воздушные кружева были бережно расшиты крошечными перламутровыми жемчужинками. Стомак украшался декоративной шнуровкой с шелковой лентой, а прилагающиеся к наряду перчатки были волшебного светлого оттенка, почти что в цвет кожи своей новоиспеченной обладательницы.   Лола не смогла сдержать тихого стона, глубочайшее изумление отобразилось на её лице. Ничего подобного она в жизни не видела столь близко, да еще чтобы таковое чудо ей и принадлежало! Просто немыслимо! Кудрявая даже боялась помыслить сколько же Трелони заплатил за сие великолепие, а в том, что стоимость такого была, мягко говоря, нескромной, девушка абсолютно не сомневалась. Тем более, что платье пошили в самые кратчайшие сроки. Всего за три недели! А изготовить крупный заказ за такое ограниченное количество времени очень сложно, однако, как известно, за дополнительную плату вполне осуществимо.   «Просто ужас! — думала Лола, сидя перед зеркалом в накинутом на узкие плечи пеньюаре и покорно позволяя Эдит «издеваться» над своей мокрой шевелюрой. —  Чем я собственно заслужила такие подарки? Ежели прилагать к этому еще и иные приобретения, то я попросту разорила дядюшку! Особенно совестно не иметь возможности отблагодарить человека даже за то, что тот приютил тебя. А тут такое! Бог ты мой! — она в который раз перевела взгляд на постель, проверяя не растворилось ли всё увиденное, словно обманчивый мираж. Но нет, платье было на месте. — Сколько же всё-таки это стоило? Я даже не могу вообразить! Должно быть непомерная сумма. Мне бы следовало отказаться от такого подарка. Не попросить ли Эдит его унести?… Или же, не стоит?…»   Однако, подумав, Лола пришла к мысли о том, что вернуть платье дядюшке означало бы проявить неуважение со своей стороны, а отправить обратно модистке без его же позволения невозможно, следовательно, стоило принять подарок и употребить его по назначению.   — Госпожа, посмотрите! — Эдит вывела окаменевшую девушку из состояния отрешенности. — Вы просто прелестны. Немногие обладают такими роскошными волосами! А вы то! Ну смотрите, смотрите же!   Лола с явной неохотой оторвалась от изучения собственных рук; взглянула в зеркало: Эдит укладывала влажные кудри в затейливую прическу, прикидывая каким образом стоит закрепить создаваемую композицию. Лоле захотелось поморщиться не то от того, что горничная слишком резко потянула к себе одну из прядок, сделав ей больно, не то от внезапно промелькнувшего неприятного ощущения при взгляде на себя.   «Кто это?»   — Отчего вы так грустны?   — Что?… — она странно посмотрела в глаза улыбнувшейся девушки, словно очнулась после дурного сна и силилась определить кто к ней обращается.   — Вам следовало бы улыбнуться. Ведь это, должно быть, такая радость. А вы чуть ли не плачете, мисс. Нехорошо это.   — Знаешь ли что, я сама как-нибудь разберусь, что мне следует, а что нет. Без чьих-либо указаний. И… мне больно! — вспыхнула Монт, с ужасом чувствуя отвращение, подымавшееся в ней против вмиг перепугавшейся служанки.   Что это она делает? Что несёт? Зачем!   — Прошу меня простить, госпожа, — голос Эдит дрожал, она чуть не заплакала. Что на нее нашло? С чего бы вдруг? Она взглянула на опустившую голову девушку, хотела уже сказать, попросить прощение, оправдаться, но что-то неожиданно кольнуло её в груди и она закрыла успевший уже приоткрыться рот. Почему она не объяснилась? Была готова говорить, но что говорить? И что объяснять? Почему она так поступила – сама не знает. Так что? Как она надеется, чтобы её поняли? Если сама не понимает, что произошло. Может быть это пустяк – подумаешь… кто не поступает так, как она сейчас? Многие… даже бывает и в разы грубее, нежели её слова. Всего лишь слова! Ничего страшного. Или же… нет? Эдит подошла к Лоле с корсетом и принялась его шнуровать, нещадно сдавливая внутренние органы девушки. Монт вновь обратила внимание на оскорбленную ею горничную и ей вдруг захотелось расплакаться. Смешно, ведь так? Другие бы только и сумели бы, что посмеяться над ней. Над тем, что она может занимать свою голову таким незначительным происшествием – сущим пустяком. Причем пустяком приемлемым в отношении того положения, которое занимает Эдит. Всё правильно, она ничего не сделала дурного, ей решительно не об чем плакать, но ей хочется. И она не понимает почему. О чем? О том, что так поступила? Или о чем-то другом? Совершенно ином. О том что… что она такая несчастная и её следует пожалеть? За что же жалеть, коли поступает столь грубо. Из легких будто выбили воздух; Лола силиться вдохнуть, но удавка корсета не позволяет ей этого сделать как полагается. Нет, категорически не надо жалеть её, она этого не заслуживает. Ничего не заслуживает. И почему это она постоянно обращается к себе? Причем тут она и её несчастье? Когда она прежде не позволяла себе возмущаться и вымещать свое плохое настроение на других. Почему сейчас позволила? И почему это обязательно плохое расположение духа? Отчего вдруг оно появилось? Ведь до недавнего времени Лола была на седьмом небе от счастия и осознания того, что её в кои то веке решили побаловать. Но не будет ли ей вредно такое баловство? Слишком сложно. Слишком непонятно, закрыто от нее. Зачем скрывать, зачем? Чтобы она мучилась от неясности? Чтобы она снова и снова возвращалась в тот нескончаемый круговорот бесстрастия и апатии, с которым она борется больше года. И кажется так и не может одолеть. Видимо она лишь обманывается в том, что всё позади. В том, что она практически выкарабкалась, сумела. Да ни черта она не сделала! Ни черта не смогла, и даже не пыталась! Всё жалела себя, плакалась, сокрушалась и ничего не предпринимала! Ни-че-го! А сейчас! Сейчас её нарядили словно куклу: разукрасили, завили, одели. Словно она какая-то игрушка, которой возможно внушить всё, что угодно – всё, что душа пожелает. Ведь ей всё равно не понять того, что пытаются донести. Ей плевать. Она неживая. Но она то, Лола, она то – живая. И сейчас пытается затеряться под толстым слоем юбок, кружев и рюшек, скрыться под пудрой, отгородиться от собственных внутренних стенаний. Но ведь это же невозможно! Это нереально! Неправильно укрыть себя внешне и надеяться на то, что и внутренне будешь находиться в безопасности, потому что таковое состояние слишком непрочное, шаткое. А когда и оно рухнет? Что тогда будет? Лола не знала. Она уже ни о чем не хотела рассуждать, потому что чувствовала, что это было бесполезно. Потому что ответа она никогда не найдёт, также как и противоядия от своего душевного мучения. Оставалось только смириться и попытаться продолжить, если, конечно…, на это еще хватало сил. Эдит кончила. Теперь девушка была полностью готова для того, чтобы торжественно окунуться в ожидающий её водоворот блеска, роскоши и довольства. Именно туда, куда ей придется ступить впервые, сделать неуверенные шаги по зыбкой почве и попробовать на ней же устоять. Таковой расклад Монт не очень то прельщал, но она должна была идти, постараться, хотя бы только ради дяди. «И всё же неуютно. Не для меня это… Я не умею блистать, мне это не нужно. Слишком слащаво и слишком жеманно. Всего слишком – вокруг и на мне. Может от того и тяжело; от того и давит, стесняет? Потому что… много? Избыточно для меня. Не привыкла к такому? Конечно, не привыкла и никогда не собиралась до теперешнего времени. А нужно ли мне это? Привыкать, ехать в оперу… Может правильнее будет остаться? Так спокойнее, ведь правда? Так можно избежать нежелательных последствий. Так я останусь самой собой… Не заиграюсь, не забудусь. Хоть очень этого и хочу – так нельзя. Не могу. Нельзя… Почему? Потому что потом станет еще больнее… И тогда мне конец – уже ничто и никто не поможет. И это очень страшно…».   Она взглянула в зеркало и не удивилась ни внушительному начесу, ни огромному количеству кудряшек, обрамлявших овал лица; она не поняла того, что это её отражение; ей показалось, что там был некто другой. Тот, кто попросту не мог быть ею – всего лишь прикидывался. Этот кто-то – чужой и совсем далекий.   Не она. Не похожа. Не может быть.