Десять шагов назад

      — О Элуна, мы молим тебя о прощении и милости. О защите и любви. О спасении твоих детей!       Голос Верховной Жрицы в моменты воспевания Богини казался необычайно завораживающим. От него трепетало сердце, а по спине бежали мурашки. Майев повела плечами и невольно взялась за тыльную сторону предплечья, прикрытого тонкой серебристой туникой. Там, на бледно-сиреневой коже, красовался свежий тонкий шрам поперёк руки.       — Я жертвую свою кровь во имя тебя! Услышь молитвы дочерей своих, помоги им и дальше исцелять раненых. Да пребудет с нами твоя благодать!       Верховная Жрица подошла ближе к деревянной статуэтке Элуны, взяла ритуальный нож и провела им по предплечью, позволив тёмным каплям упасть в священную воду в серебряном блюде, что бережно перевезли из самого храма в Сурамаре. Именно его Лунный колодец считался главным, а потому на перевозку не пожалели времени и сил. Стоящие вокруг дочери Элуны взялись за руки и начали покачиваться из стороны в сторону, затянув бесконечную мелодию. В тихом напеве растворялась и сама Майев. Она закрыла глаза и представила себе лица тех, кому посвящается её молитва: храбрые воины, ровным строем марширующие в сторону Зин-Азшари, или те, кого увозили глубоко в тыл с тяжёлыми ранами. Верные сёстры, стоящие рядом. Матери и дочери, так же молящиеся за благополучие своих близких. Однако получалось скверно. Так или иначе, разум рисовал три дорогих сердцу образа братьев Ярость Бури и Джерода. И один упорнее прочих.       Именно ради них она в тайне провела собственный ритуал, оставивший шрам. И если другие силами Элуны можно было вылечить без следов, то он не пропадёт никогда. Такова цена. Легенды гласили, что когда-то в древности жрицы резали себе руки не поперёк, а вдоль, отдавая собственную жизнь за веру.       Майев чуть вздрогнула. Смогла бы она так же, как сёстры прошлого, отдать всю себя за тех, кого любит? Мысленно она ещё громче взмолилась, чтобы никогда не наступило такое мгновение, когда бы пришлось узнать ответ.       Пусть с ними всё будет хорошо. Элуна, пожалуйста! Пусть они вернутся из очередной битвы целыми и невредимыми! Она не может сейчас быть рядом, но мысленно стоит на поле брани, чтобы окружить их невидимым щитом. Защитой от самой Богини. И немножко — её собственной любви.       Подобные мысли были не то чтобы богохульными, но сравнивать силу Элуны и собственных чувств недопустимо. Майев слегка мотнула головой, чтобы выкинуть из неё всё лишнее. Она должна молиться за всех, а не за кого-то определённого. Таков её долг, как одной из высших жриц. Сердце должно впускать в себя любовь Богини и с её помощью спасать каждого нуждающегося. Не потому ли руки Верховной Жрицы уже все в шрамах, что она способна отдавать себя народу, а Майев всё ещё нет? Ведь у неё только один шрам, и вовсе не за благополучие калдорай.       Когда ритуал кончился, сёстры разбрелись по временному лагерю. Большинство отправились в палатки полевого лазарета. Песнь Теней привычно накинула на лицо зачарованную вуаль, но полностью спастись от какофонии запахов крови, гноя, палёной плоти, пота и смерти не могла. Чтобы её не вывернуло, приходилось периодически покидать больных и выходить наружу. О свежем воздухе над выжженной землёй можно было и не мечтать, но дышать становилось чуточку легче. Когда руки и колени переставали дрожать, а желудок — проситься наружу, Майев возвращалась к долгу. Из ночи в ночь.       Из ночи в ночь.       Только крики боли, смерть, вонь и усталость. В конце концов именно она начала подавлять всё остальное. Майев никогда никому бы не призналась, как она измотана. От всего. От раненых, цепко и больно хватающих её за руки и требующих избавить от мук. От бесконечных военных советов, на которых спорили о чём угодно, кроме того, что действительно требовало внимания. От слабости после молитв, словно она в каждую рану вкладывала частичку собственной души. От похоронных ритуалов над теми, кому не суждено встретить новый восход луны на небосводе. От липкого чувства неопределённости перед каждым боем. От страха. От невыплаканных, удушающих слёз то отчаяния, то облегчения. От того, что в какой-то момент пропали даже они.       Иногда в голове и вовсе возникало ужасное желание погибнуть первой, но никогда не сталкиваться с потерей близких. От одной мысли об их смерти в груди будто бы что-то обрывалось. Снова. И снова. О Элуна, пусть всё поскорее кончится! Майев становилось всё тяжелее и тяжелее нести на себя такое непосильное бремя.       В один из вынужденных перерывов Майев столкнулась за границами лагеря с Наей. В последнее время подруги мало общались, потому что их распорядок ночей не совпадал. Песнь Теней видела соседок либо в лазарете, но там было не до разговоров, либо когда те уже спали, да на ритуалах.       Ная поймала взгляд Майев и смущённо потемнела. Она поспешно сглотнула, украдкой пряча что-то сбоку на поясе. Песнь Теней недоверчиво принюхалась, а после удивлённо вздёрнула брови.       — Вино? — вместо приветствия спросила она.       — Ты сильно этому польстила, если считаешь, будто оно на него похоже, — скривилась Ная, а после опустила глаза, как провинившийся ребёнок. — Будешь ругаться?       Вместо ответа Майев лишь неуверенно покачала головой, подошла ближе и протянула руку в просящем жесте. Теперь настала очередь Наи удивляться. Она неуверенно передала флягу, а после задумчиво смотрела, как Песнь Теней пьёт и кривится от терпкого, противно-кислого привкуса во рту.       — И никаких нравоучительных историй о том, насколько важен трезвый ум дочерям Элуны, ответственным за чужие жизни? — всё же не удержалась она от колкого замечания, скривив рот в усмешке.       — Если я ещё одну ночь проведу в трезвом уме, то потеряю его окончательно.       — Вот кто-кто, а ты не жалуйся. Нам с Мариндой днями напролёт горячие маги кровать не греют, — фыркнула Ная, но поймав потяжелевший взгляд Майев, быстро стерла усмешку с лица. — Прости, я не это имела в виду. Иногда хочется, знаешь… Прийти куда-то, где тебя кто-то очень ждёт.       — А мне иногда страшно идти, ведь может оказаться, что ждать там больше некому.       Подавляемая боль с новой силой впилась сердце, требуя выплеснуться наружу. Видит Элуна, Майев нечасто, — если вообще никогда, — позволяла себе жаловаться, но теперь почувствовала, как слова сами слетают с губ:       — Спасать всех и вести за собой к лучшему будущему — это долг не только дочерей Элуны. Знаешь, теперь я понимаю, почему Иллидана отметили великой судьбой. Если бы не он, даже не хочу думать, что бы случилось с нашим народом, но… Иногда я просто не хочу его отпускать. Я едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в него, обнять крепко-крепко и никогда не выпускать, как бы он ни был всем нужен. Чтобы я точно знала, что он останется жив и в эту ночь.       Смущённая собственной откровенностью, Майев неуверенно посмотрела на Наю. Та вместо ответа качнула головой, подошла ближе и приобняла её за плечи. Так их и застал прокатившийся по лагерю горн.

***

      Массовое наступление оказалось внезапной, но приятной для большинства новостью. Войска, воодушевлённые приближением к столице, кипели и бурлили. Некоторые раненые отказались отправляться в тыл, чтобы самим увидеть на горизонте стены Зин-Азшари. Неужели конец войны не за горами?       Однако таким раскладом были довольны не все.       — Мы сами прыгаем на смерть, — едва ли не рычал от злости Иллидан, расхаживая по своей палатке туда-сюда.       Три шага.       Сидящий в углу на своём настиле из мягких шкур Малфурион предпочёл промолчать, справедливо рассудив, что комментарии всё равно ничего не изменят.       Пять шагов. Остановка.       В условиях военного времени палатка Верховного Чародея хоть и была одной из самых просторных, но всё же не позволяла пройти привычные десять шагов.       Всё так неправильно!       Ярость Бури резко развернулся и пошёл в обратную сторону.       — Кур’Талос же понимает, что если мы нападём сейчас, то это наша последняя ставка: частью сил столицу не взять, а устроив полномасштабное нападение, мы можем потерять всех! Вообще всех!       Пять шагов. Остановка.       Как же бесит эта преграда! Мешает!       Иллидана буквально трясло от того, что нельзя идти дальше. Он дышал всё тяжелее и сжимал-разжимал кулаки. Хотелось когтями вонзиться в ни в чем не повинную ткань и разодрать на мелкие кусочки.       Вот уж по чему он никогда не тосковал, так это по острым когтям, которыми обзавёлся в осквернённом образе после поглощения сил черепа Гул’Дана. И тем страннее казалось наваждение.       Разворот. Пять шагов.       — Архимонд не позволит нам победить. Это ловушка.       Остановка.       Всё неправильно. Всё так неправильно!       Ноги зудели и наполнялись свинцом. Ему нужно сделать ещё пять шагов.       — Нам пора. Даже если это и ловушка, другого выбора у нас всё равно нет, — тихо произнёс Малфурион.       Иллидан поднял голову и тяжело вздохнул. Из-за раздражения чесалось под черепом, как будто по мозгу бегали пауки или сороконожки, а под кожей по всему телу завелись личинки. Лишь усилием воли он подавил навязчивые ощущения и неохотно принялся готовиться к атаке.       Спустя несколько часов, когда небо окрасилось в кроваво-красные оттенки заката, войска выстроились в шеренги, готовые выступать.       — Сегодняшняя ночь окажется переломной! — громко произнёс лорд Гребень Ворона, выступая на своём ездовом коте перед солдатами. Его усиленный магией голос доносился до каждого эльфа, так что все притихли, воодушевлённо глядя на командующего. — Проклятое воинство достаточно потоптало наши земли! Пора загнать их туда, откуда они выползли! За нашу империю! За наши семьи! За королеву! За сияющую Азшару!       — За Азшару! — подхватили десятки тысяч голосов, разрывая удушающую тишину мёртвого выжженного края.       Прежде чем выступить, Лунные Стражи и маги Чёрной Ладьи запустили огненные шары в воздух. Прошлая ловушка Легиона лишила эльфов доверия даже к чистому звёздному небу. Всё вокруг могло быть не тем, чем кажется. Однако столь ярким жестом воинство калдорай возвестило о своём наступлении. Многие из ставки командования были против такого начала, но Латосий смог убедить остальных, что об их атаке и без того будет известно, а так они хотя бы обезопасят себя от внезапного удара сверху.       По мере того как воинство продвигалось всё дальше и дальше, на душе Иллидана становилось всё тяжелее. В любую свободную минуту он лихорадочно перебирал в голове события прошлой линии времени. Атака на Зин-Азшари казалась безумно важной, но он не мог вспомнить ни её итогов, ни даже чем она закончилась. Единственное, что удалось выудить из памяти, — ощущения ярости и зависти, а перед внутренним взором предстала Шелест Ветра. Она именно тогда предпочла ему брата? Поразительно, что такое важное событие теперь казалось смутным воспоминанием, но не более. Ярость Бури мысленно горько хмыкнул: каким же он был незрелым юнцом, что событиям войны, в которой, между прочим, даже тогда был не последним эльфом, препочёл запечатлеть обиду и боль первой любви.       «Впрочем, почти ничего не изменилось. Мне по-прежнему больше всех нужна любимая».       И впервые такие мысли вызвали нешуточные переживания. Рядом шли брат и друг, позади — верный отряд боевых магов, а перед ними охрана и части под командованием Джерода. Все эти эльфы целиком и полностью зависят от Иллидана. Готовы отдать за него жизнь, не задумываясь и веря, что так будет лучше. А главное, так уже было, верные иллидари были не менее преданными, можно даже сказать фанатичными, но тогда подобная жертвенность казалась ему естественной и само собой разумеющийся. Неужели ему всё равно и на шагающих рядом?       И ответ был: «нет».       Сам Иллидан не смог бы сказать, когда именно настала ночь, которая разделила мир на простой и сложный. Никто и никогда бы не назвал его жизнь лёгкой, но почему-то именно сейчас моральные дилеммы казались неразрешимыми. Он помнил, как восхищался эредарами, которых ограничивала лишь фантазия, но никак не мораль, и не мог понять прошлого себя. Не потому ли теперь ему впервые за многие и многие века становилось страшно?       Казалось, с каждым новым шагом в сторону Зин-Азшари он идет к чему-то ужасному. Жуткое предчувствие теребило душу. Лишь взглянув на далёкие чёрные стены столицы Иллидана как громом поразило осознание, почему ему так неуютно. Он вспомнил, что случилось после боя у Зин-Азшари.       В прошлой линии времени после атаки на столицу он покинул войска калдорай и переметнулся к Легиону.       «Нет! В этот раз я не пойду! Я не сделаю такой глупости! Я не преклоню колено перед врагом ради силы и власти! Я не предам».       Привычные картины смерти, боли и ужаса сменяли другу друга, но впервые за много сотен лет вызывали позабытые эмоции волнения, порой даже неуверенности и страха, но вместе с тем лёгкой эйфории. Ведь с одной стороны Иллидан напрямую противоречил судьбе, а с другой — писал новую. Ту, которую хотел. Ту, о которой и не смел мечтать в тёмных подземельях Хиджала.       Он выигрывал. Ощущение, что жизнь снова принадлежит ему, пугало и пьянило.       «Что бы ни случилось, я не предам!»       Новая молитва придала сил и уверенности. Иллидану казалось, даже соратники вокруг чувствуют его изменения и сами наполняются решимостью. Горн то и дело возвещал о дальнейшем продвижении, а магическая связь лишь подтверждала успехи. К концу ночи калдорай добрались до руин зданий вне первой линии городских стен. Сожжённые каркасы домов и хозяйственных построек неприветливо встретили освободителей, а наглухо запертые ворота не предвещали лёгкой осады, но радости войск не было предела. Даже большие потери не пугали. Как будто каждый эльф знал, что им нужно торопиться, иначе произойдёт что-то ужасное, а потому был счастлив приблизиться к долгожданному концу как можно раньше.       Иллидан вытер пот и кровь со лба и устало привалился к почерневшей от копоти стене разрушенного дома. Даже он поддался всеобщему веселью и на какое-то мгновение позволил себе радостную улыбку. Поэтому, когда его окатил порыв холодного воздуха, а мир вокруг замерцал золотыми песчинками, Ярость Бури не сразу почувствовал угрозу. Когда же он заметил замершего рядом соратника, его сердце предательски пропустило удар и упало в бездну.       — Ты нарушаешь правила, смертный, — голос за спиной был таким же ледяным, как и порыв ветра, принёсший песчинки. — Это больше не твоя битва. Тебя ждёт другая судьба.       — Я сам решу, какой будет моя судьба, проклятая ящерица, — сквозь зубы процедил Ярость Бури и быстро обернулся.       Соридорми, супруга самого Вневременного, стояла со скрещенными на груди руками и не скрывала на лице презрения вперемешку с раздражением.       — Моя дочь предупреждала тебя, а судьба раз за разом подтверждала её слова: изменения могут принести боль и ужас гораздо бóльшие, чем ты себе представляешь.       — Твоя дочь способна подарить второй шанс тому, кто просидел целых сто веков во тьме ради ваших прихотей. Почему бы и тебе не сделать так же?!       — Потому что иначе линии времени будут разрушены.       — И что? Разве не вы сами уничтожали свои драгоценные линии, в которых у меня был сын и мы с Майев оказывались вместе гораздо раньше? Почему те можно разрушать, а эту — нет?! Объясни мне!       — Не тебе требовать от нас ответов, эльф, — на удивление спокойно отозвалась драконица, хотя Иллидан подспудно ожидал, что его дерзкие ответы её разозлят, и даже готовился создать щит из остатков ауры Деи. — Просто поверь, ни одна из тех линий не принесла счастья ни тебе, ни твоей возлюбленной, ни ребёнку, ни нашему миру. Да, эльф, этот мир как твой, так и мой, но ты постоянно об этом забываешь. К сожалению, ты для него слишком важен, поэтому я не могу отомстить тебе за раны дочери, но вот проследить, чтобы ты выполнил свой долг перед нашей стаей, вполне способна. Тебе подарили то, о чём ты и мечтать не мог. Теперь твоя очередь платить по счетам.       — Я не стану снова Предателем. Слышишь?! Не стану! Мы и так найдём способ победить Архимонда и изгнать из нашего мира, просто дай мне шанс! Разве не ради этого вы так стараетесь? А ещё лучше — помоги мне. Драконы участвовали в битве за Источник Вечности, так почему бы не сделать это снова?! Иногда за мир нужно бороться физически, а не только дёргать за ниточки безвольных марионеток. Представь, что можно сотворить с врагами силой времени?!       — Даже не смей о таком говорить! — Соридорми отшатнулась от Иллидана, словно тот её ударил. — Если эредары и Архимонд узнают о нас, а точнее, обратят пристальное внимание, то ты даже не представляешь, в какую катастрофу это может вылиться! Не только для Азерота! Мы сделаем всему мирозданию огромное одолжение, если не примем участие в прямом противостоянии.       — Трусы! — надменно выплюнул Ярость Бури. — Из всей огромной стаи храбрость, смелость и честность нашлись только у одной из младших дочерей. Теперь я понимаю, почему Дея так настойчиво просила вас опасаться: перед вами сотни, тысячи, сотни тысяч дорог, но вы выбрали одну, которую считаете самой безопасной для ваших золотистых шкур. Я никогда не поверю, что нет другого пути. Что нельзя найти выход. Что покорность судьбе — единственный вариант будущего.       В ответ на пламенную тираду Соридорми грустно улыбнулась уголком губ, подошла ближе к Иллидану и тихо произнесла, глядя ему прямо в глаза:       — Веришь ты в судьбу или нет, она уже свершается.       С этими словами она перевела взгляд за спину Ярости Бури, из-за чего он резко развернулся. Мир вокруг внезапно ожил, а вот сам Иллидан остался стоять как вкопанный, не в силах пошевелиться.       И сквозь мельтешащую толпу Иллидан видел, как к лорду Гребню Ворона, занятому осмотром линии горизонта, со спины подходит подозрительного вида воин, скорее всего вельможа, которого Ярость Бури до этого никогда в командовании не видел.       — За Азшару! — громко выкрикнул тот и вытащил короткий кинжал.       Иллидан что есть силы дёрнулся, намереваясь магией спасти командующего или хотя бы предупредить его и окружающих о нависшей опасности, но тело не слушалось. Совершенно беспомощный, он смотрел, как острый клинок вонзается Кур’Талосу в щель между доспехом и шлемом, и тот падает на землю, чтобы больше никогда не подняться.