Чаша, полная до краев

Долины, перелески и горные хребты сменяли друг друга на пути в Лестанорэ — одинаково залитые ровным серебряным светом, источаемым звездами — крупными, как плоды Лаурелин, только серебряными. Сменялись и множества приглушенных оттенков глубоких сумерек, в которых день неотличим от ночи. Далеко впереди утопал в черноте горизонт. Финвэ не мог сказать, что в Валариандэ совсем нет красок, но они казались такими бледными, такими выхолощенными в сравнении с красками Валинора. Финвэ не помнил Куйвиэнен таким скудным. Залив был словно полон прохладного жидкого серебра, а между водами и небом не существовало границ, казалось, еще взмах веслом, еще гребок — и одна стихия сменится другой. Может, это присутствие Мириэль все делало таким ярким. Ее волосы были того же цвета жидкого серебра, что и воды Куйвиэнен. Среди звёзд и сумерек Валариандэ Мириэль не была ни бессильной, ни бледной, ни безмолвной. Она была неутомимой и упорной, Финвэ влекли ее феа и фана; а в свете Древ на землях, которые казались благословенными, Мириэль вспыхнула как мотылек и погасла в мгновение. Ему бы тогда уже осознать ошибку. А вот Феанаро не выглядел разочарованным. Он видел нечто большее в этих землях, гораздо большее, чем видел или вспоминал Финвэ. Чем рассказывал, посвящая детей в тайны мира до их рождения. Хотелось бы ему постичь видение первенца, подняться в мыслях столь же высоко. Видеть всю Арду как на ладони. Так ли видит ее Манвэ с высоты Таникветиль, так ли видят его вестники-орлы? Это видение — всего лишь мечта Феанаро, или в самом деле Единый позволил ему заглянуть дальше других — дальше айнур! — в судьбу Арды? Что бы ни было, Феанаро не сомневался. Финвэ взял с собой тех, кого знал ещё по Куйвиэнен — Ангарамо, Нэндила и Воронвэ. Валариандэ был им не в новинку, и все трое славились как мечники в играх, которые Финвэ так легкомысленно позволил вести в Тирионе. — Ты мог бы взять одного Нэльо, отец, — пошутила Финдис на прощание, но Финвэ дочернюю шутку не принял. — Если бы Нэльо знал Валариандэ — так бы и поступил. И если бы Нэльо умел не только упражняться в фехтовании, но и биться всем, что под руку подвернется, как малая стража Нолдорана со времён, когда неведомые создания появлялись из тьмы и исчезали во тьме, крали эльдар и оставляли за собой зловонный след, который, петляя, вел далеко на север. Многие по этому следу пытались отыскать родных и сгинули. Но в игрушечных боях Нэльо не было равных — а для него они как будто и не были игрушечными. Финвэ порой настораживало мастерство старшего внука, лёгкость, с которой он танцевал с одним мечом, с двумя мечами, против одного, двоих, троих противников, и его снисходительное торжество к поверженным. В его таланте было что-то от Песни, но Финвэ не хотелось верить, что Единый вложил в уста айнур такие ноты. Он видел схожую настороженность в глазах Феанаро и невестки Нерданэль — и тогда, обманывая их и себя, напоминал об удивительном умении Нэльо располагать к себе. Пробуждать любовь. Нэльо и впрямь любили все: родители, дядья и тетки, братья, кузены и кузины, друзья, поверженные противники и девы, с которыми он танцевал на празднествах, слепые новорожденные котята, лошади, даже собаки Турко. Хорошо хоть Хуан у тебя с руки не ест, в сердцах как-то сказал тот, а Нэльо рассмеялся: просто я никогда его не кормил, — и Турко рассмеялся вместе с братом и позабыл ссору. Это происходило как бы само собой. Неудивительно, что с Нэльо началась дружба между внуками Нолдорана, какой близко не было между детьми. — Полезное качество для правителя, — заметил однажды Финвэ, — ему легко будет собрать сторонников. — Значит, хорошо, что он их не собирает, — усмехнулся Феанаро. — Или ты задумал уйти на покой, отец? Во время плавания Финвэ понял, что совсем не тосковал по Валариандэ. Это было невозможно в сиянии Древ, среди великолепия Тириона — его фонтанов, которые пели, гремели и шелестели в садах и дворцах, статуй, высеченных столь искусно, что казалось, одеяния колышутся на ветру; среди мозаик из драгоценных камней и смальты, витражей, в которых дробился и смешивался свет Древ, среди увитых виноградной лозой резных изгородей… Весь город был воплощением талантов нолдор, их видения красоты, стремления к совершенству, к исцелению Арды — что это, если не стремление исцелить, залатать прорехи в ткани мироздания, попытка расслышать ноты до диссонанса и воплотить свое представление о них... — Когда-нибудь, — заявлял Феанаро, когда был юн, — я найду лекарство для всей Арды. В детстве он говорил «лекарство для матери». Постепенно Арда заменила Мириэль в его речах — а может, заменила и в мыслях. Но странное дело — вернувшись в Валариандэ, Финвэ не тосковал по Валинору. По Валинору, по Тириону, где познал столько радости и столько печали. Возможно, это придет позже. Тирион и ярусы Калакирии, усыпанные цветущими фруктовыми деревьями и виноградниками, потускнели в его памяти так же быстро, как некогда, стоило пересечь Великое море, потускнело серебряное зеркало Куйвиэнен и леса вокруг него. Но возвращение в Валариандэ было возвращением домой. Он ощутил это в полной мере, впервые вдохнув воздух знакомых незнакомых берегов. Броннил дал им проводника по имени Ангрен. Как все эглайн, тот был не слишком разговорчив и большую часть времени предпочитал сливаться с сумерками, а Финвэ и его малой страже советовал учиться тому же. В глубине души Финвэ находил советы справедливыми. В Валиноре все они привыкли жить открыто, ходить где вздумается, разговаривать с каждым встречным. В Валариандэ не так-то просто было встретить собеседника — а может, Ангрен намеренно вел их пустынными местами. У Финвэ не выходили из головы слова Броннила о том, что искаженных становится все больше. Не то чтобы Валинор заставил забыть об этих несчастных, но долгое благоденствие притупило чувство опасности. А теперь любой, кто вернулся в Валариандэ, мог пополнить число эльдар, лишенных облика, памяти, воли и самой феа. Им многому придется учиться заново. Но и многое из прежнего им больше не потребуется — уж точно не поколениям, рожденным в Валиноре и превосходящим рожденных в Валариандэ. Финвэ это осознание давалось с трудом. Давно ли — давно! — он мечтал увидеть, как дети превзойдут его? Вот они и превзошли. Неудивительно, что Феанаро в безудержной жажде познать пределы Арды будоражил умы подданных собственного отца — осознанно или нет. На свой лад и Нолофинвэ делал то же самое. Детям Нолдорана было слишком тесно внутри Пелоров — всем, даже такой благостной и рассудительной Финдис. Ангрен выбирал места для привалов по собственным приметам. Финвэ не вмешивался, только пытался понять выгоду места без подсказок. Он обратил внимание, что время сна у Ангрена отличалось, и нолдор приходилось спать в то же время, что и проводник. За время короткого приезда Броннила отличий нельзя было заметить. Это стало открытием, и Финвэ уже не мог вспомнить, было ли его собственное время сна таким же в Валариандэ. Открытием стали и незаселенные просторы. Ландшафты сменялись, но сколько Финвэ ни присматривался, он не видел построек — ни в долинах, ни в предгорьях, ни на берегах рек. Земли здесь казались давно покинутыми, запущенными, лишенными благодати — может, их вовсе никогда не пытались возделывать. В Валиноре в свете Древ это происходило легко — возвести город, посадить сад или засеять поле; в Валариандэ им так легко не будет. Финвэ спросил Ангрена, неужели в Валариандэ осталось так мало эльдар; Ангрен ответил, что родичей не считал, но северные земли скудны, потому селятся здесь неохотно. Но на юге и на востоке, где между великих рек Гелион и Сирион плодородны поля, а леса полны дичи, живет немало других племен эглайн. Но больше всего их живет в Дориате под покровительством короля Тингола и королевы Мелиан. Так что они обсуждали дорогу между собой. Финвэ жалел, что не взял с собой картографа. Едва ли можно было хвастать точностью его собственных набросков, сделанных во время привалов. Любая зарисовка в них требовала уточнения, повторного и пристального изучения. Мысленно он возводил города посреди незнакомых пейзажей, присматривал, что понравилось бы в них Индис, понравилось бы Феанаро. Что понравилось бы Нолофинвэ, Иримэ, Арафинвэ… Феанаро оценил бы простор, возможность свысока увидеть на ладони всю землю. Нолофинвэ оценил бы основательность и надежность плоских точно зеркало равнин. Иримэ всегда любила то же, что Нолофинвэ. Арафинвэ и в Тирионе предпочитал побережье, верфи и маяки Альквалондэ, так что внутри континента для него не нашлось бы ничего подходящего, но длинный берег, пески, взрастившие скалы, и скалы, утопающие в песках, позволили бы ему воспевать свою любовь к кораблям. Финдис не хотела бы расставаться с семьей — ей пришлось бы труднее всех… Он думал о детях, которые приняли и отвергли его решение. Он тосковал по ним. Он был им плохим отцом — всем своим бесконечно любимым и таким своенравным детям. Он радовался их младенчеству и их взрослению, их успехам, гордился их славой и талантами, поощрял их рвение — и не заметил, как рвение превратилось в гордыню. Как не заметил, что собственное желание видеть превосходство детей превратилось в ревность; а теперь не только в детях, но и во внуках он ощущал смутную угрозу превосходства. Он смотрел на раздор между сыновьями и считал, что ничего не может поделать, а потом разрубил этот узел, потому что не нашел другого выхода. Может быть, он хотел этого раздора. Может быть, он хотел такого исхода. Усилием воли Финвэ оборвал свою мысль. Она вела слишком далеко. — На тебе всю дорогу лица нет, Нолдоран, — вполголоса заметил Ангарамо. За размышлениями Финвэ не заметил, как тот подъехал ближе. Остальные стражи держались поодаль. Своим единственным глазом Ангарамо замечал куда больше остальных. — Боюсь этих эглайн, — мрачно пошутил Финвэ. Ангарамо всхохотнул. — Он отходчивый. Феанаро. К тому времени, как вернемся, уже не будет помнить о ссоре. — Я не говорил, что мы в ссоре, — прохладно заметил Финвэ. — Нет, Нолдоран. Не говорил, — согласился Ангарамо и пустил коня вперёд, пока не поравнялся с провожатым. Со спины они являли необычное зрелище: местный конь был заметно мельче аманского, а хозяин уступал гостю ростом и шириной плеч. Не в первый раз Финвэ пришла в голову мысль сделать Ангарамо своей правой рукой — раз уж чересчур занятые своей жизнью сыновья на это место не претендовали. Ангарамо лишился глаза, напоровшись на сук, и переломал ребра, чтобы спасти Мириэль от падения со скалы во время перехода через Орокарни. За это он мог бы требовать чего угодно — но не напоминал о прошлом ни словом, ни жестом, и для Финвэ ничего ценнее не было. Странным образом слова Ангарамо принесли и успокоение, и новый виток печали. Кто угодно понимал Феанаро лучше родного отца. Понимала бы его Мириэль, если бы выбрала жизнь? Финвэ не был в этом уверен. На привалах Ангрен рассказывал об эглайн и их обычаях, так Финвэ и его спутники учили новый язык. Ангрен был из младшего поколения, родился уже на берегу Митрим две сотни зимних звёзд назад. Финвэ не понимал, сколько это, счёт лет в Валариандэ и в Валиноре явно шел по-разному. Броннил привел свой народ на берега Митрим, когда повсюду рассеялись лишенные вождя тэлери — хотя Ангрен уже не называл так прежний народ, разделившийся на множество племен. «Эльдар» — единственное слово, уцелевшее со времен Великого похода, — звучало так же, но написанным выглядело совсем иначе. Финвэ не угадал бы его. Руны синдар, как и их речь, не нуждались ни в украшении, ни в смягчении. Как и земли Валариандэ. В Валиноре у них появилось столько слов, потому что понадобилось дать названия стольким цветам, стольким растениям, стольким животным и стольким делам — и оружию, — а здесь все оставалось прежним. Неудивительно, что языки так далеко отошли друг от друга. — Это кирт принца Даэрона, — пояснил Ангрен, начертав слово на земле. — Сына короля Тингола. Финвэ улыбнулся. Ещё один королевский сын, создающий письмена. Возможно, когда Феанаро остынет, то найдет немало тем для разговоров с ним. — У короля один сын? — Есть ещё дочь, принцесса Лютиэн. Говорят, с ней никто не сравнится красотой — даже королева. — Говорят? Ангрен не ответил. Финвэ переглянулся с Ангарамо, и тот лишь бровью шевельнул. — Скоро мы доберёмся? — Ещё три дня. — Мы все время идём предгорьем, — заметил Ангарамо. — Разве это не опасно? В прежние времена искаженные предпочитали скрываться в горах. — Это самый короткий путь. И мы называем их орками. На четырнадцатый день они пересекли вброд реку, которую Ангрен назвал Сирион, и впереди распласталась громада леса, похожая на отдыхающего гигантского зверя. Когда высокие пышные кроны медленно клонились, подчиняясь движению ветра, казалось, что зверь дышит. Где-то под его могучими когтями-корневищами лежало королевство оставленных родичей и друзей, и Финвэ ощутил холодок волнения при мысли о скорой встрече. Но странное дело — хотя они кружили не один час, пытаясь и конными, и пешими найти тропу, раз за разом все выводили их на тот же край леса. Они не продвинулись ни на шаг. А лес по-прежнему манил вглубь подсвеченной серебром мягкой травой. Она стелилась там вечнозеленым ковром, сбрызнутым отраженными в каплях росы звёздами. Вот только дойти до этой травы им так и не удалось. — Что это за чары? — рассердился Ангарамо. — Это Пояс королевы Мелиан, — хмыкнул Ангрен. — Завеса. Спутывает ноги чужакам и заставляет блуждать по краю. — Пока не умрут от голода? — хмуро спросил Нэндил. — Охотиться здесь вряд ли можно. Ангрен подарил ему снисходительный взгляд. — Пока королева не прочтет их намерения. — Что ж. Она вполне сможет это сделать, если мы не станем блуждать и тратить силы зря, — заключил Финвэ. — Расположимся здесь. Ждать им пришлось недолго, времени хватило только для того, чтобы разбить лагерь и соорудить костровище. Как будто ветер тронул деревья, бесшумно отогнул ветви и пропустил нескольких эглайн. В одеждах неброских цветов они почти сливались с лесом, лица их покрывала маслянистая краска, отчего глаза были только заметнее. Вперёд выступил предводитель. За спиной у него виднелся внушительных размеров лук и колчан, туго набитый стрелами. Предводитель отвесил короткий почтительный поклон. — Приветствую наших гостей от имени короля Тингола и королевы Мелиан. Я Белег, командир пограничников Дориата. — Я Ангрен с берегов Митрим, — проводник выступил вперёд, — я уже бывал здесь, Белег Куталион. Я привел к правителям Дориата наших родичей, которые вернулись из-за моря. Белег внимательно оглядел Финвэ и поклонился глубже. — Мой король ждет. Он приказал сопроводить вас в Менегрот. На берегах, где встали на якорь, и на пути в Лестанорэ они видели, как неумолима осень, как она медленно срывает покровы с лесов и перелесков, как утренняя изморозь медленно прибивает траву все ниже к земле. А сюда осень только заглянула, только прошлась по кронам, задела самый их край. Здесь еще собирали ягоды, еще не уснули птицы и звери, звезды были особенно яркими — от них не было так светло, как в Полдень Амана, но сумрак вокруг почти рассеялся, и Финвэ с нарастающим удивлением рассматривал, как налажена жизнь эльдар Лестанорэ. Может, в недрах земли здесь и скрывалась тысяча пещер; но и на поверхности, на деревьях, разместился целый город. Деревянные настилы высоко под кронами обвивали мощные буковые ветви, подвесные мосты были переброшены с кроны на крону, перила были искусно вырезаны из старых мореных ветвей — их специально подобрали одно к одному, чтобы едва требовалось доработать резцом линии, над которыми уже потрудилась природа. У подножия каждого дерева стояли подъемные механизмы, переплетения веревок казались хаотичными только тому, кто видел их впервые; спустя несколько мгновений становилось ясно, что каждая ведёт к своему креплению. Чуткое ухо могло уловить мерное, едва слышное поскрипывание шестерней, рычагов и блоков, которое, казалось, не прекращалось ни на мгновение. Присмотревшись, Финвэ понял, что это нужно для перемещения с дерева на дерево мостков: те раскручивались, вытягивались, словно раскрывалась ракушка улитки, чтобы обвиться вокруг новой ветки, спуститься на ветку ниже или подняться на ветку выше — тогда благодаря все тем же механизмам ровная поверхность превращалась в надёжные ступени, которые через несколько мгновений уже могли снова стать ровным переходом. — Это таланы, — пряча улыбку, пояснил Белег, видя удивлённые лица гостей. Финвэ только покачал головой. Не только язык или письмена — вся жизнь в Валиноре и в Валариандэ потекла по разным руслам. Через лес, с каждым шагом становившийся все гуще и пышнее, они вышли к каменному мосту через тихую, но глубокую лесную реку. Сперва ее темные воды показались не то пропастью, не то рвом; потом на поверхности мелькнул отблеск звёздного света, волны подхватили его, раздробили на десятки, на сотни мелких брызг и понесли вниз по течению. — Эсгалдуин, — Белег указал на реку. — Мост ведёт во дворец нашего короля. По другую сторону моста высился каменный холм. Ворота были так ярко освещены и звёздами, и исполинскими факелами, что казались выточенными из белого мрамора, совсем как фонтаны в Тирионе. Резьба на них была необычайно искусной, но с первого взгляда было ясно, что выполнена она не рукой эльда. Финвэ сказал бы, что нолдор пытаются подчинить камень замыслу скульптора, а здесь скульптор подчинялся тому, чем хотел стать камень: стеблем, колосом, деревом или зверем; каждое движение резца так мастерски совпадало с изгибами породы, что олени, и кабаны, и лисы вот-вот готовились сойти со своих мест, а деревья и травы — качнуться в такт ветру. Финвэ заметил несколько высоких окон по обе стороны от ворот, а в них — полные любопытства лица. Снаружи спокойно ждала стража. Над вершиной холма раскинул необъятную крону одинокий бук. Даже стоя у подножья, Финвэ прикинул: для обхвата столь мощного ствола потребуется четверо, а то и пятеро мужчин. Крона — густая, пышная, не стесненная ни соседями, ни скалами, начиналась немногим выше земли и тянулась в небо, нависая над холмом так, что тень ее могла бы скрыть его целиком; корни вились между камней — крепкие, поросшие мхом и лишайником, такие раздробят любой валун, что попадется им на пути, — и спускались к самым воротам. Поверх корней серебрилось множество цветов, похожих на звёзды, — сперва Финвэ показалось, что это и впрямь звёзды, чудом сошедшие с небес. Вверху бук расходился на три части; между ними угадывалось плоское днище талана. К нему вела лестница с резными перилами, начищенными до такого блеска, словно их сработали из металла, а не из дерева. — Это талан принцессы Лютиэн, — пояснил Белег. — Там она живет, когда наскучат подземные покои, и там стоят ее кросны. — Принцесса Лютиэн искусна в ткачестве? — живо поинтересовался Нэндил. — Должно быть, весь Менегрот украшен ее гобеленами, да и ваши одежды — ее работа. Белег искоса смерил Нэндила взглядом, полным превосходства и снисхождения. — Принцесса ткет для тех, кого сама выберет. К удивлению Финвэ, сразу за воротами его почтительно просили одного следовать к королю. Остальных разместят отдыхать после долгой дороги. Его проводили во внутренние покои. За спиной мягко закрылись двери. Финвэ повернулся, слегка склонил голову, приветствуя равного, поднял взгляд — и остолбенел. Король Лестанорэ поднялся ему навстречу, раскрывая объятия. Он ничуть не изменился — разве стал еще выше, чем помнил Финвэ. А может, память подводила столько лет спустя. — Эльвэ, — не веря глазам, Финвэ раскинул руки. Радость захлестнула его, он засмеялся, как не смеялся целую жизнь. — Эльвэ! Им было что рассказать друг другу, и они проговорили не один час. Мальчик-чашник дремал у дверей, и короли подливали вина сами. Порой Финвэ словно проваливался в подобие сна, из которого всплывал, услышав настойчивый вопрос Эльвэ. Эльвэ, который все прошедшие годы был жив и здоров. — Правитель всего Валариандэ, значит! — Финвэ все ещё смеялся, словно его друг пошутил лучше всех в Арде. — Здесь мне тебя не обойти! Я всего лишь король нолдор — и то не знаю, считают ли меня королем те, кто остались в Тирионе. — Я даже не знаю пределов Валариандэ, — хмыкнул Эльвэ. — Вот такой я правитель. Он расспрашивал обо всем: как жилось в Амане, какие построили города и дворцы, какие земли себе выбрали народы, что лежит за Пелорами, кто на ком женился, у кого сколько родилось детей, чьи семьи дружны, сколько кораблей построил Ольвэ, цветут ли еще Древа, берут ли учеников валар и часто ли облачаются в фана, чтобы провести время с Детьми Единого. Эльвэ называл их «бэлайн», на манер своих подданных, но в его речи смешивались язык, который когда-то был общим для всех, наречие тэлери и язык эглайн. Но больше всего вопросов он задал о причинах, которые заставили Финвэ покинуть благословенный Аман и вернуться в Белерианд. — Знал бы, что придется столько говорить, отправил бы вместо себя жену! — Финвэ покачал головой. — С каких это пор Мириэль стала такой разговорчивой? Финвэ вздрогнул. Один простой вопрос — и вот в одном мгновении сосредоточились и счастье с Мириэль, и горевание, и обретение, и утрата. Он плакал по Мириэль и по несбывшейся жизни с ней так долго, что тех слез хватило бы на ещё одно Великое море. — Не Мириэль, — как мог мягко произнес он, ощущая, как в груди разливается тепло при мысли о той, чье имя собирался произнести. — Индис. Эльвэ широко раскрыл глаза. — Индис? Сестра Ингвэ? А как же Мириэль? Ты раздумал? Она вернула кольцо? Он снял оба кольца с ее холодной руки, снял оба свои кольца, отдал Феанаро это жалкое наследство и никогда не спрашивал, как сын с ним обошелся. И пожелай Феанаро рассказать, он не стал бы слушать. — Ни то и ни другое. Это долгая история, мой друг. — Времени у нас полно. Финвэ вздохнул. — Я не раздумал, и Мириэль не вернула кольцо. Мы стали супругами в Амане и были счастливы, она родила мне лучшего сына, а потом устала от жизни. Рождение Куруфинвэ подорвало ее силы. — От него не укрылось, как после этих слов Эльвэ переменился в лице. — Она ушла в палаты Намо и не пожелала вернуться, сколько ее ни просили. Но Единому было угодно, чтобы в моем сердце снова зародилась любовь — к Индис. Теперь она моя жена и родила мне четверых детей. Правда, не все пожелали покинуть Аман. Он рассказал это, пришлось рассказывать и остальное: про подспудную глухую вражду между детьми, про нелюбовь Феанаро к Индис и про собственную слепоту и слабость к тем, кого он любил больше всего на свете. Облеченная в слова, эта история стала такой неприглядной — как и его собственная роль в ней. А ведь проживать ее казалось делом возвышенным… Эльвэ он мог в этом признаться. Эльвэ, как в прежние времена, можно было признаться во всем. — Тебе уже известно, что моя жена Мелиан — майэ, младшая родня бэлайн, — сказал тот. — На охоте я ушел слишком глубоко в лес, который мы теперь называем Нэлдорет. Я и не вспомню, что я увидел первым: ее фана, ее феа, само движение воздуха, которое предвещало ее появление. Помню, как подошел к ней, помню ее ладони в своих. Поворот ее головы и ее сияющие глаза. Помню, как старели звезды и росли тени. Помню, как мне казалось, что это не она облеклась в фана ради меня, а с моей феа сняли оковы плоти. Я мог бы остаться так до конца мира, и это была бы не напрасная жизнь. Когда родился Даэрон, я думал, что большего счастья нет. Но потом родилась Лютиэн. Взгляд Эльвэ потух. Каждое слово о Мелиан в его устах было исполнено такой любви и такой муки, что Финвэ порой казалось — он слышит себя. Прежнего себя над телом Мириэль — нетленным и неживым. — Моя дочь — сокровище Белерианда, но с тех пор, как она родилась, Мелиан угасает. Каждый новый день жизни моей дочери — как будто день, отнятый у моей жены. Теперь она даже не тень себя самой. Не знаю, зачем она это сделала. — Родила Лютиэн? Эльвэ не ответил, и Финвэ молча подлил вина в его кубок. Эльвэ благодарно улыбнулся, выпил и заговорил совсем о другом. — Когда-то, помнишь, на берегах Куйвиэнен мы даже не знали всего, что нам принадлежит по воле Единого. А теперь у каждого из нас есть город, и дворец, и земли… — Кроме меня. — Это наживное, — рассмеялся Эльвэ. — Получилось один раз, получится и второй. Сам знаешь, в Валариандэ довольно земель. Выбирай любые, главное, не ссорься с соседями. Финвэ приподнял бровь. — Я похож на того, кто станет ссориться? — Ты рассорился с бэлайн, — усмехнулся Эльвэ и плеснул себе еще вина. — От тебя всего можно ожидать! Финвэ вернул усмешку. — Я не ссорился с валар. Я пытался сохранить мир в семье. — Удалось? Финвэ поморщился. Он задавал себе этот вопрос с мгновения, как на «Альпе» поставили парус — нет, с мгновения, как покинул Тирион — последним, — или нет, еще раньше, с мгновения, как все его младшие дети отказались от Валариандэ. Отказались понять отца, потому что отец никогда их не понимал. Любил, но не понимал. Он и Феанаро не понимал. Ему отплатили взаимностью. Во всяком случае, он никого не принуждал. Если бы Манвэ велел Нолофинвэ, или Арафинвэ, или Финдис, или Иримэ покинуть Тирион на двенадцать лет — он поступил бы так же. Если бы велели покинуть Тирион Ангарамо, или Нэндилу, или Воронвэ, он поступил бы так же. Никто не может быть принужден — особенно в Валиноре, иначе в чем его благость? Каждый выбрал, что хотел. Эльвэ, видимо, понял его и подлил вина. Настала очередь Финвэ молча пить, рассматривать внутренние покои короля всего Валариандэ и менять тему. — Мой старший сын жаждет познать пределы Арды и все ее тайны. Куруфинвэ талантлив, талантливее всех нолдор, талантливее всех в Валиноре… может быть, во всей Арде. Но какой дурной характер. Неуправляемый, неуживчивый… — В кого бы это! На сей раз Финвэ не развеселился. Он вдруг почувствовал себя смертельно усталым — от долгой дороги, от долгой беседы, от вина, от перехода через море, от ссор с детьми, от тяжелых мыслей, от непростых решений. От того, чтобы быть Нолдораном. Он передернул плечами, словно мог сбросить эту усталость, и уперся лбом в сложенные ладони. — Куруфинвэ быстро загорается, быстро гаснет. Мириэль назвала его Феанаро. Он любит это имя, потому что его дух и впрямь чистое пламя. Я слишком многое ему позволял. Не стоило. — Я тоже многое позволял и Даэрону, и Лютиэн. Отдыхай, — он почувствовал, как Эльвэ похлопал его ладонью по спине. И слова, и прикосновение достигли его, словно через слой пуха. — Завтра будет праздник в твою честь. Финвэ вздернул голову, все еще пытаясь бороться со сном. — Крепкое у тебя вино! — Зимнее, — ответил Эльвэ. — Я подумал сейчас. У тебя есть дочь, а у меня внуки. У тебя есть сын, а у меня дочь и внучки. Кто-то из них понравится друг другу, и я буду счастлив породниться с тобой, как породнился с Ольвэ через моего младшего сына. Эльвэ криво улыбнулся его нехитрым мечтам. — На Лютиэн я бы не слишком полагался. — Твоя дочь — сама красота, так о ней говорят, — улыбнулся Финвэ. — Кто бы не полюбил ее! — Не так-то это просто, — горько ответил Эльвэ, — иначе весь Дориат любил бы мою дочь. — Но ведь ее любит весь Дориат. — Не так-то это просто, — повторил Эльвэ. Наутро — или ко времени, которое Финвэ мог бы посчитать утром, — ему принесли свежую одежду, воду и еду: хлеб, сыр, зелень и рыбу. Речную породу в ней выдавали только мелкие кости, а приготовлена она была ничуть не хуже морской, которую подавали в Альквалондэ. Даже за столько лиг друг от друга Эльвэ и Ольвэ оставались братьями. В покоях воздух был на удивление прохладным и свежим, будто Финвэ спал не внутри горы, а на талане, ближе к небу. У дверей его ждали Ангарамо, Нэндил и Воронвэ. Все трое выглядели так, словно не то не сомкнули глаз, не то едва поднялись с постели, хотя и сменили дорожные куртки на одежды эглайн в приглушенных травяных и древесных оттенках. — Не ты один повстречал старых друзей, Нолдоран! — на немой вопрос проворчал Воронвэ. — Маблунг здесь! Помнишь его? О, разумеется, он помнил Маблунга — рослого и крепкого лесоруба, способного в одиночку завалить медведя и приволочь на спине его тушу. — Теперь у него секира, — со значением сказал Ангарамо. — И он командует стражей при короле Синдаколло. — Намекаешь, что хочешь быть моей правой рукой? — подначил Финвэ. Ангарамо краска бросилась в лицо. — Я обдумаю это. — Вы слышали? — Ангарамо обернулся к Воронвэ и Нэндилу. — И засвидетельствовали, — хмыкнул Нэндил. Эльвэ лично показывал им Менегрот — величественный дворец, выточенный в камне, каждый его коридор и каждую залу, объяснял системы переходов, прохождения света и воздуха. Благодаря им даже в недрах горы можно увидеть отражения звезд и ничуть не чувствуется сырость, с гордостью сказал он. Над тобой будто не толща породы, а обычная крыша. — Взамен пришлось отдать детям Аулэ все сокровища горы, — рассмеялся Эльвэ, — которые не пошли на отделку! Кто бы мог подумать, что они такие жадные, но в работе с камнем — настоящие кудесники. — Феанаро непременно захочет узнать их поближе. — У него будет такая возможность. Мастера нолдор не создали бы ничего похожего, думал Финвэ, рассматривая Менегрот. Куруфинвэ — все трое Куруфинвэ в его семье — не создали бы ничего похожего. Финвэ завораживала красота этих пещер, витых колонн, украшенных эмалью и самоцветами. Между ними гулял чистый воздух, прорубленные в скале окна смотрели вверх, а на время дождя их можно было плотно закрыть витражами из цветного стекла, на которых история детей Эру переплеталась с историей детей Аулэ. Подземные ручьи они обрамили камнем и самоцветами, направили рукотворными руслами на водяные мельницы, в чаши с фонтанами, беззвучно стекающими через края. Залы для размышлений, где ничто не нарушит тишину и тайну, — для слез и любовных свиданий, подумал Финвэ. Мозаики были набраны так мелко, что только в упор можно было различить размеры каменной крошки, тени и свет на рисунках перетекали друг в друга, будто были не рукотворными, а естественными. Светильники на треногах стояли вдоль стен, словно стражи, чаши были полны плотной горючей жидкости, по которой стелилось ровное мягкое пламя. — Здесь и правда тысяча пещер? Эльвэ развел руками. — Не считал! Он привел с собой сына, во всем на него похожего — кроме роста — и чуть более утонченного. По голосу Финвэ сразу угадал в Даэроне певца. Канафинвэ обладал схожей манерой разговора и умением самую простую мысль обернуть в множество самых цветистых выражений. Финвэ с интересом присматривался к отцу и сыну. Гадал, вышло ли у Эльвэ с Даэроном лучше, чем у него самого с Феанаро, с Нолофинвэ, с Арафинвэ, с Финдис и Иримэ, — и по первому впечатлению вышло. Между ними не было распирающей гордости, которая охватывала Финвэ, но было намного больше свободы и почтения. С пришельцами из Валинора многие заговаривали. Кого-то Финвэ даже узнавал — если не по имени, то в лицо. Их спрашивали о родичах, отплывших когда-то с Ольвэ; о некоторых Финвэ не слышал, о некоторых мог рассказать. Хотя он любому мог бы ответить: твой друг или родич пребывает в блаженстве Амана, наблюдает Смешение света и живет счастливо, радуйся за него. Чуть погодя к ним присоединился Эльмо, еще сильнее похожий на брата, чем помнил Финвэ, но приземистый, словно что-то пригибало его к земле. И еще более молчаливый, чем прежде, с мрачным тяжелым лицом и взглядом исподлобья, с выверенными неторопливыми движениями, как будто он опасался по неосторожности нанести вред. Они с Финвэ обменялись приветственными поклонами, и Эльмо занял свое место на два шага позади брата. Он не проронил ни слова и, казалось, совсем не слушал чужих разговоров. — Тебе оказывают небывалую честь, — серьезно, вполголоса сказал Эльвэ. — Мой младший брат — затворник не хуже Эола, а ради тебя сделал исключение. — Он так и винит себя? Эльвэ помрачнел. Он не любил вспоминать давнее — самое первое — нападение искаженных еще на берегу Куйвиэнен. Никто не любил вспоминать, как после они ходили по берегу и узнавали — казалось, что узнавали, — в обезображенных неведомой силой телах и лицах всех, кого давно утратили. Собирали своих мертвецов и ужасались тому, скольких сами убили. Эльмо сидел на берегу с мертвой женой на руках и просил у брата смерти — не из-за желания последовать за ней, а из-за другого лежащего рядом мертвеца с проломленной головой и почерневшей, будто обгоревшей кожей. Никто не знал, что ответил Эльвэ, но все видели, как он обнял брата и увел прочь. И как все трое — Эльвэ, Ольвэ и Эльмо — отдали водам Куйвинэнен единственное тело, пока других искаженных предавали огню. В Валиноре об этом непросто было помнить. — Я сотню раз повторял, что его вины нет, — все так же вполголоса ответил Эльвэ. — Мы не можем быть уверены, что тот искаженный был нашим отцом. Даже если и был… то все равно не был. Что не он, так я бы его убил. Что все прошедшие годы он был мне самым преданным другом и самым лучшим братом. Но он не может простить себя, сколько бы я ни повторял. Сколько бы ни просил. Поэтому я перестал. Это его ноша. И его вера, будто он заслужил потерять Линвен за свое преступление. — Он так и не утешился? — сочувственно спросил Финвэ. Эльвэ покачал головой. — Его утешает сын, и внуки, и, как ни странно, Лютиэн. Порой мне кажется, что в этом отцовстве Эльмо меня обокрал. Моя дочь с ранних лет была с ним ласковее всех, наверное, она видит в нем нечто, чего никто не видит. — Твоя дочь прозревает будущее? — Моя дочь прозревает души. Финвэ не понял этих слов, пока не увидел Лютиэн. Но, увидев ее, понял гораздо больше, чем Эльвэ сказал. Лютиэн держалась слегка в тени, словно не хотела быть лишний раз замеченной — хотя ее невозможно было не заметить: ни когда она сидела на возвышении подле матери, ни когда спустилась по ступеням, чтобы разделить общее веселье. Синее платье было простым, серебряная вышивка по вороту и краям рукавов едва заметно мерцала в отблесках света. Она не носила ни колец, ни пояса, ни ожерелья, ни даже диадемы поверх смоляно-черных волос. Но именно простота выделяла ее — а ещё странная, бесспорная и невыносимая красота. Не принадлежащая этому миру. Пугающе безупречная. Такая была привычна среди валар, среди майар, но при виде ее среди себе подобных брала оторопь. Лютиэн ходила между квенди, говорила с квенди на их языке, ела и пила с квенди, но ничего от квенди в ней не было; а ее глазами смотрела сама Песня — и была она не добра и не нежна, Песня породила и грозы, и морские бури, и движения континентов, и кипящий свет в первых Светильниках, погубивший Весну Арды. Не знаю, вспомнились слова Эльвэ, зачем Мелиан это сделала. В Лютиэн ясно виделось все: звездные очи Элентари. Орлы-ветробои Манвэ, парящие в высочайших потоках воздуха, — потоках, которые витали над Ардой, над тем, что еще не было Ардой. Олвар и келвар Йаванны, ее замысел о плодах и посевах, замысел о самой Йаванне. Тяжелые слои породы, жилы металлов, пронизывающие их, как сосуды пронизывают роа, металлы, еще не обретшие ни форму, ни состояние. Металлы, которые стали оружием. Песня, которая ещё не обрела ни одной ноты. Замысел об Арде, замысел о Песне, замысел о тех, кому ее петь. Финвэ почувствовал, как его пробирает мороз при взгляде на Лютиэн. И от ее ответного взгляда пробирает тоже. Словно она могла высмотреть в нем такое, о чем он и не подозревал. И смотрела она словно оттуда, с первых нот Песни. Зрачок — крошечная, едва заметная точка в бездонной синеве. Неудивительно, что при всей красоте она любому внушала трепет. Неудивительно, что дух Мелиан истощился, покуда воплощение вынашивало такую дочь; совсем как дух Мириэль. Та смерть давным-давно отболела, отболел и гнев за себя и — в большей степени — за Феанаро, но непонимание так и саднило — и удивительным образом прошло сейчас в Менегроте. Их жизни с Эльвэ все время шли бок о бок по разные стороны от Великого моря. Неужели, подумал Финвэ, и Феанаро точно такой же — в чужих глазах? Если Даэрон во всем походил на Эльвэ, то Лютиэн лицом и статью пошла в мать — будто оттиск с нее, но более совершенный, точеный. В облике, который Мелиан приняла, чтобы стать супругой Эльвэ, была некая незавершенность, вроде черт Вайрэ, которые делала зыбкими изменчивость будущего; в Лютиэн же все материнские черты обрели четкость. И все же в ней было что-то и от Эльвэ — манера держать себя и говорить, склонять голову, внимая собеседнику. С Финвэ Лютиэн заговорила только один раз за время праздника. — Добро пожаловать, король Фину, — сказала она. — Мать всегда говорила, что вы еще встретитесь, а отец не верил. Ее голос звучал будто бы из того, предпесенного мира, существование которого было самой великой тайной. Ведь тот мир был ничто. Бескрайнее, величественное, неискаженное Ничто. От этой мысли мороз пробирал Финвэ ещё сильнее. Что-то немыслимое, времен Песни, времен до Песни пребывало среди многих, кто помнил Куйвиэнен — всего лишь Куйвиэнен! Финвэ ни за что не хотел бы знать, что может помнить Лютиэн. Мелиан ведь была только младшей родней владыкам мира. Как же она сумела такое передать дочери? — Твоя дочь как будто видела Эа до Песни, — сказал Финвэ. — Или знает, каков он был. — Мелиан наставляет ее. Я никогда не спрашивал, в чем. Сама Мелиан, прекрасная и отрешенная, оставалась на троне и, казалось, пребывала в полусне. Финвэ уловил тревогу, с которой то и дело поглядывал на жену Эльвэ. Как будто в любой момент ждал, что она упадет замертво или расточится. Она была такой бледной, что казалась прозрачной. В какой-то миг Финвэ показалось — это не Мелиан, это Мириэль перед ним. У него в горле пересохло от этой мысли. Но в Мелиан — даже такой — ощущалось несомненное родство с валар. Такое же вечное, как дыхание Арды. И флейта Даэрона — Финвэ не ошибся, сын Эльвэ был музыкантом, — пела об этом дыхании так пронзительно, что если бы толщи породы над праздничными залами Менегрота могли плакать, непременно заплакали бы. Под конец Финвэ уже едва замечал, как сменяются мелодии, фигуры в танце и блюда, а Эльвэ все еще рассказывал о чудесах Менегрота. — …они сработаны детьми Аулэ. Знаешь, талантливых кузнецов среди нас немного, а Эол больше любит разгадывать тайны металла, чем придавать ему форму. Да ты как будто не впечатлен! — По чести сказать, я слишком впечатлен, — Финвэ покачал головой. Он чувствовал себя оглушенным — может быть, после долгого пути по воде и невзрачных перелесков Валариандэ. — Ты не терял времени даром! — Приезжай со всей семьёй, вот тогда оценишь наше гостеприимство. — Королеву Мелиан это не утомит? — Если утомит, Лютиэн возьмет на себя обязанности матери. Кто-то невесомо коснулся руки Финвэ, в которой он держал кубок. Мелиан. Никто не заметил, как она поднялась с трона и спустилась вниз, к празднующим, как прошла сквозь них, никого не потревожив, как оказалась рядом с Финвэ. Он и сам заметил поздно — и замер, заглянув ей в глаза. — Поспеши, король Финвэ, — сказала она, глядя, как и Лютиэн, в самую глубь его феа, слово фана и не существовала вовсе. — Поспеши к своей семье. Старший моей крови прошел в твой дом и забрал ваши сокровища. Поспеши, если хочешь застать сына живым. Финвэ попятился от ее слов. *** Лагерь встретил его тишиной и горем. За столько дней ещё не выветрились запахи горелой древесины и плоти; обугленные останки кораблей громоздились на побережье и, казалось, до сих пор тлели, и невидимый дым медленными клубами поднимался и плыл за движением воздуха то над водой, то над землёй. Финвэ защипало глаза. Он отпустил стражу, чтобы отыскали близких. Несколько кораблей утянул за собой отлив — вместе с теми, кто навсегда остался внутри; потом выбросил на берег то, что не сумели прожевать прибрежные скалы, когда начался шторм: покореженные остовы, вырванные из бортов доски, будто обглоданные ребра гигантских морских рыб, тела без конечностей и лиц… их искали по всему берегу, пока не стало ясно, что больше никого не найти. — Хвала Единому, ты вернулся! — при встрече сказала Индис, и он услышал за ее простыми словами гораздо больше. Как это всегда и было с Индис. Она пересказала те известия, которые никто больше не посмел, и от нее одной Финвэ смог их вынести, потому что за каждым словом, произнесенным Индис, была его разделенная боль и безграничная любовь к нему. Что утрачены Сильмариллы — это, впрочем, мало беспокоило Финвэ — и что Феанаро до сих пор находится между жизнью и смертью и ни та, ни другая не хочет уступить. Или он ни ту, ни другую не хочет выбрать. Что Нерданэль наконец-то спит — спасибо сонным травам Финдис, — ведь от долгого бдения над мужем у нее уже начал мутиться рассудок. Феанаро все равно ее не узнавал, никого не звал и ни разу не пришел в себя, но Финдис упорствовала. Если он до сих пор жив, значит, он не умрет — так она сказала; и все надежды повисли на ее словах. Что Этиль, жена Атаринкэ, от потрясения потеряла дитя. Впервые в семье Финвэ случилось такое горе. Атаринкэ и Тьелпэринквар пытались утешить ее, разговорить, но напрасно, она только смотрела перед собой и молчала. Что Майтимо исчез. Нашли с полсотни зарубленных им орков, нашли убитым его коня, нашли его меч и даже обрывок его рубахи, нашли следы тех, кто напал на него. Эти следы увели на север. Финдекано до сих пор искал его с упорством, которые многие склонны были считать отчаянием, но все было тщетно. — Ты знаешь, какими они возвращаются, Нолдоран, — негромко сказал Ангарамо, и Финвэ зарубил бы его на месте, будь у него в руках меч. …Чтобы избавить себя от морока такой правды. Майтимо с его легким, летящим, беззаботным пламенем, стремительным и жадным, с его умением внушать любовь — во власти искажения, лишь отдаленно напоминающий себя. Безмолвный Финдекано у трупа этого подобия квенди. Станет ли он просить у Нолдорана смерти за такое преступление? Предстояло считать и пересчитывать, беречь крохи и собирать пылинки, пока Феанаро лежал при смерти. Земли, которые он так жаждал узреть, убили его. Неужели в этом и состоял Замысел? В этом и состоял исход? Майтимо погиб, сказал себе Финвэ, надо признать правду, и Финдекано тоже ее признает рано или поздно. Он лишился родичей, подданных, мореходов, привезенных из Валинора сокровищ — слишком многих и слишком многого, чтобы сосчитать. Он слушал короткие доклады о потерянном зерне, о погибшем скоте и лошадях, о разбитых в щепки и сгоревших кораблях... о том, что можно восстановить и возместить, о том, чего возместить нельзя, о том, чем готов помочь Броннил… звено за звеном они сложились в неподъемную цепь. — Король Синдаколло поможет нам. Оказалось, что он — мой давно потерянный друг Эльвэ, первый вождь тэлери. Вокруг него прошел радостный шепот, но Финвэ больше не радовался. Индис не улыбнулась, услышав весть, которая совсем недавно была благой. Как же он любил жену — сейчас. Финдис вышла навстречу — исхудавшая, изможденная. Как будто все это время поддерживала жизнь Феанаро за счёт собственной. — Я сделала все что могла, отец, — она потерла щеки, словно затекло лицо. — Я хотела бы сделать больше... Финвэ кивнул, привлек ее к себе, поцеловал в макушку. — Знаю. Отдохни, дочка. — Я буду рядом, — сказала она. Финвэ зашел в шатер и опустился на скамью. Несколько мгновений, не мигая и не видя, смотрел на лицо сына. Если не знать, что сотворили с его телом огненные демоны, могло показаться, что Феанаро просто спит. Одурманивающие снадобья Финдис, хотелось верить, избавили его от боли. Кого-то нужно избавить от боли. Пусть ненадолго. Финвэ закрыл лицо руками. Больше всего ему хотелось завыть от боли; он и завыл — беззвучно и горестно. Индис опустилась на колени рядом с ним и спрятала у себя на груди его голову. Он слушал, как жена нашептывает ему слова любви и утешения, но не слышал их. Ничего вообще не слышал. Только как медленно пустеет пространство вокруг. Никто не должен был видеть слез Нолдорана. Никто и не хотел их видеть.